– Да, Жильбер, да, любовь моя, да! – простонала она. – Ты прав, как всегда. Я согласна совсем, что ты говоришь, только не останавливайся.

– Конечно, моя дорогая. Ты такая страстная, что я никогда не устаю от тебя.

Опять послышались стоны Лили, Габби заткнула уши и поспешила прочь. Ей было неловко, что она невольно стала свидетельницей того, как зависела ее мать от велений плоти. Габби мысленно дала себе слово, что никогда не позволит мужчине подчинить ее себе, используя ее чувственность.

Габби постаралась отделаться от мыслей, которые навеяло ей это воспоминание. Она сняла нелепое платье из негнущегося атласа, осмеянное Филиппом, и надела дорожное из коричневого бархата, которое шло ей ничуть не больше. Едва она закончила застегивать длинный ряд пуговичек, как появилась ее мать, запыхавшаяся и со слегка растрепанными волосами.

– Повезло тебе, Габби, – проговорила Лили, приглаживая свои локоны цвета меда. – Твой муж, когда захочет, может быть очаровательным повесой. – Ее голубые глаза затуманились, и она посмотрела на дочь с завистью. – И при этом красив, как дьявол. Он наверняка горячий и изобретательный любовник. Я сейчас встретила его, когда шла из кабинета твоего отца, и он попросил меня поговорить с тобой.

– Поговорить со мной, мама?

– Насчет твоих супружеских обязанностей.

– А в чем состоят эти обязанности? – спросила Габби.

– Неужели монахини ничему тебя не научили?! – раздраженно воскликнула Лили.

– Я мало знаю о том, что происходит между мужчиной и женщиной, – робко произнесла Габби.

– Не представляю, как такая невинная простушка, как ты, может надеяться доставить удовольствие такому мужчине, как Филип Сент-Сир. Не удивлюсь, если большая часть женщин на Мартинике мечтает добиться его благосклонности. – Глаза Лили опять стали мечтательными. – Как удачно, что ты ему нужна только для рождения наследников, потому что вряд ли он может получить наслаждение от такой наивной, как ты.

Габби неприязненно смотрела на мать. Количество любовных побед Сент-Сира ее не волновало. Но что, если она окажется бесплодной? Не бросит ли он ее в таком случае? Габби могла ожидать от него любой подлости.

– Мама, – Габби тщательно подбирала слова, – я, наверно, в самом деле слишком несведуща, но я имею право знать, чего месье Сент-Сир ждет от меня в супружеской постели. Монахини никогда не говорили об этом, и мне некого спросить, кроме вас.

Лили молча смотрела на нежное лицо своей дочери. Про себя она считала, что такая женщина, как она, больше бы подошла ее мужественному зятю, я чем ее бледная, неопытная дочь, которая, чего доброго, упадет в обморок при первом же интимном прикосновении. Она покачала головой, чтобы отогнать видение сильного, обнаженного тела Филиппа в минуту возбуждения.

– Твои обязанности очевидны, – наконец произнесла Лили. – Твой муж, несомненно, обладает большим опытом и не менее большим аппетитом и от тебя будет ожидать полного повиновения. Он знает, что ты девственница, и, несомненно, ждет от тебя только, чтобы ты к нему приспособилась. Если ему еще чего-нибудь захочется, он тебя научит.

– Приспособилась! – Слово показалось горьким на вкус и мало что объясняло. – Как я должна к нему приспособиться, мама? – спросила Габби, которой отчаяние придало храбрости.

Лили посмотрела на дочь как на умственно отсталую, потом недовольно пожала своими изящными плечиками.

– Филип будет делать то, что ему захочется, а ты веди себя так, как он тебе скажет, – уклончиво сказала она. – Но ради собственного блага не сопротивляйся ему, пусть он делает все, что считает нужным. Он не из тех мужчин, которым можно противостоять.

– Вы хотите сказать, что я...

– Довольно! Довольно! У меня голова заболела от твоих бесконечных вопросов. – Лили не терпелось сбежать от досадного неведения дочери. – Пойдем, если ты готова, я провожу тебя вниз. Твой муж просил меня поторопить тебя.

Габби неохотно последовала за матерью и медленно спустилась по лестнице к ожидавшему ее внизу мужу.

Филип видел, как грациозно спускается Габби, и сердце у него забилось. Она была такая юная, невинная, прекрасная, как хрупкий цветок, свежая, как росистое утро, и в то же время не сознавала своей красоты. Только пухлые, чувственные губы позволяли предположить, что может скрываться за этой хрупкой оболочкой. Он почувствовал знакомое стеснение в низу живота, пульс участился, и Филип пожалел, что они не на борту «Стремительного». Он не мог лгать себе, что не испытывает вожделения к этой добродетельной барышне, но тут же напомнил себе: больше ни одна женщина не сделает его пленником своей красоты и своеволия. Сесили преподала ему слишком хороший урок.

– Вы готовы к отъезду, моя малышка? – спросил он, когда она поравнялась с ним. Габби кивнула, и он повел ее к выходу, а следом за ними шли ее родители.

– Где вы проведете ночь, мой друг? – спросил Жильбер, бросив скабрезный взгляд на Габби и на Филиппа, так что ясно было, что он имеет в виду.

– Мы поедем прямо до Бреста и будем останавливаться, только чтобы поесть и сменить лошадей. Я достаточно времени провел во Франции, и мне не терпится вернуться на плантацию, – невозмутимо ответил Филип.

– Гм, – фыркнул Жильбер, – уж я бы не стал ждать так долго, чтобы воспользоваться своей добычей.

Филип усилием воли подавил в себе желание сказать что-нибудь грубое Жильберу. Он испытывал только презрение к этому человеку, продавшему свою дочь, чтобы финансировать сомнительную авантюру, обреченную на провал. Так и не удостоив его ответом, Филип помог Габби сесть в карету и дал знак кучеру трогаться.

Co сдержанной насмешкой Филип наблюдал за тем, как Габби забилась в самый дальний угол кареты.

– Я вас не укушу, – сказал он, протянул руки и привлек ее к себе. Потом, как бы в подтверждение . своих слов, он приблизил свои губы к ее губам, изучая ее нежный рот и подчиняя себе. Ее глаза широко открылись, когда он языком разжал ее губы, медленно исследуя их, а рука легла на ее грудь.

Когда он отстранился, Габби было трудно дышать, а щеки заливал румянец, который очень ей шел. Ее потрясли собственные ощущения, ведь ничего подобного она раньше не испытывала. «Неужели он собирается воспользоваться своими супружескими правами прямо в карете?» – с ужасом подумала Габби. Ее знание мужчин было так ограничено, что она не знала, чего ожидать.

– Пожалуйста, не позорьте меня перед вашим кучером, – попросила она, и в фиалковых глазах отразился страх.

– Как я могу позорить вас, если мы повенчаны, моя дорогая? – ответил он сухо. Тем не менее он отпустил ее и удобно устроился на подушках, не обращая на нее внимания, как будто ее вообще не было здесь.

Три дня и три ночи они провели в карете, останавливаясь только для того, чтоб поесть и сменить лошадей. Никогда в жизни Габби не чувствовала себя такой несчастной. Никакие щетки не могли убрать слой грязи с их одежды. Она понятия не имела, почему Филип настаивал на том, чтобы сломя голову мчаться в Брест по этой извилистой дороге. Осенние дожди превратили немощеную дорогу в грязное болото, но он по-прежнему подгонял кучера и сыпал проклятиями, когда колесо в очередной раз увязало в грязи.

Однажды, когда Габби задремала, свесив голову на грудь, Филип привлек ее к себе, и несколько часов она уютно проспала на его плече. Когда она проснулась и увидела, что тесно прижимается к мужу, она поспешно отодвинулась и снова забилась в дальний угол кареты, чем весьма позабавила Филиппа.

Габби заметила, что Филип очень часто трогает камзол слева на груди. Сначала Габби подумала, что у него болит сердце, но потом поняла, что ошибалась, – Филип не раз сам брал в руки вожжи и так погонял лошадей, что Габби была вся в синяках от тряски. Все силы уходили на то, чтоб не упасть с сиденья.

Четвертый день путешествия Габби и Филип запомнили надолго. Наступали сумерки, и Филип дремал, произнося в забытьи какие-то незнакомые имена. Габби знала, что они скоро прибудут в деревню, где поужинают и сменят лошадей. Она рассеянно смотрела в окно, думая о горячем ужине и о том, как болит ее тело. Узкая дорога пролегала вдоль холмов, поросших лесом, и Габби едва успела подумать, что случится, если какая-нибудь карета поедет им навстречу, как внезапно застыла от ужаса, потому что увидела: огромный валун сорвался с вершины холма справа от них и летит прямо навстречу их карете.

Услышав ее крик, Филип вскочил, как чуткий зверь. В одно мгновение он оценил ситуацию и принял решение. Молниеносным движением он распахнул дверцу со своей стороны кареты, схватил Габби за талию и вместе с ней выпрыгнул наружу, стараясь откатиться в сторону, чтоб не попасть под задние колеса кареты, закрывая Габби своим телом. Колеса прошли так близко от головы Габби, что задели ее выбившиеся из прически локоны... а потом она уже ничего не чувствовала.

Когда Габби пришла в себя, солнце светило ей в глаза. Она попыталась повернуться и мгновенно ощутила резкую боль в голове. Тотчас Филип оказался рядом с ней, и она успела разглядеть тревогу на его лице, прежде чем оно приняло привычное бесстрастное выражение.

– Где я? – спросила она, осторожно прикасаясь к голове. – Что случилось?

– Мы с кучером принесли тебя сюда, на постоялый двор, – ответил Филип. – Ты сильно ударилась головой, но других повреждений вроде бы нет. А я долго была без сознания?

– Да, малышка, всю ночь.

– А кто же раздел и уложил меня? – спросила Габби застенчиво. Ее удивило, что она одета в собственную ночную рубашку с высоким воротом.

– Я, конечно. Но не бойся, – поспешно добавил он, увидев, что она покраснела, – я не пользуюсь беспомощностью женщин. – Она уловила нотку веселья в его голосе.

– Я помню только, как вы вытащили меня из кареты, и больше ничего, – сказала Габби, чтобы поменять тему разговора. – А что, тот валун попал в карету?

– Да. Если бы мы остались в карете, то погиб ли бы.

Она невольно вздрогнула.

– А что с кучером?

– У него тоже хватило сообразительности во время соскочить. Даже лошади не пострадали. Но карета полностью разбита.

– Какая невероятная случайность!

– Да, – хмуро ответил Филип. – Действительно, невероятная случайность, как ты выразилась. – Но слова его звучали неубедительно.

– А что же делать? – спросила Габби, надеясь, что теперь ей будет позволено отдохнуть денек на постоялом дворе, прежде чем продолжить путешествие.

Филип пристально посмотрел на нее.

– Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы ехать дальше? Нам обязательно надо добраться до «Стремительного».

– К чему такая спешка, Филип? – раздраженно спросила Габби. – У меня все болит, и я из мотана. Какая разница, приедем ли мы в Брест на день или два позже?

– Не расспрашивай меня, Габби, – строго сказал Филип. – Я хочу только знать, можешь ли

ты ехать дальше. У нас впереди меньше чем один день пути, и я полночи провел в поисках новой кареты. Я сам устал, и мои мысли заняты более серьезными вещами, а не тем, как ублажить капризную жену.

Глаза Габби засверкали от гнева.

– Капризная жена! – закричала она. – Если бы не вы, я была бы в безопасности за стенами монастыря. По-вашему, послушная жена должна и больной следовать за мужем, ведь я по вашей милости чуть не погибла?!

Филип сдержался ценой огромного усилия. Габби сказала правду. Если то, что он подозревает, верно, значит, он вовлек ее в опасную ситуацию, о которой она ничего не знает и, уж конечно, не виновата. Надо было прислушаться к своей совести и не осложнять свою жизнь в такой момент повторной женитьбой. Но ведь, когда он согласился выполнить поручение, ему потребовалось прикрытие, а что может быть более естественным, чем поездка во Францию в поисках жены. Все знатные мужчины с Мартиники привозили себе жен из Франции, а девушки из благородных семейств острова выходили замуж за французских аристократов. Поездка Филиппа во Францию должна была быть вне подозрений, к тому же раз он вообще собирался жениться, а это было необходимо, так как он хотел наследника, то что может быть лучше, чем покорная девица, воспитанная в монастыре. И почему, черт возьми, он выбрал эту маленькую дикую кошку в монашеской одежде, которой еще долго предстоит учиться кротости и покорности?!

– Если ты достаточно здорова, чтоб проявлять строптивость, значит, достаточно здорова, чтобы продолжить путешествие, – холодно сказал Филип. – Даю тебе полчаса, чтобы подготовиться. – Горящие глаза Габби и манящие прелести, скрытые ее чопорной ночной рубашкой, искушали его. Ему хотелось забыть о «Стремительном» и задержаться настолько, чтобы сделать свой брак полноценным. Хотя накануне вечером он был расстроен и озабочен ее состоянием, он не мог не заметить, сколь восхитительно тело у его молодой жены. Сжав зубы, Филип поспешил выскочить из комнаты, пока окончательно не потерял самообладание и не присоединился к своей жене в постели.

К вечеру того же дня они прибыли в Брест. Стемнело, и Габби не смогла разглядеть города из окна кареты. Они проследовали прямо в порт, где огоньки судов, стоящих на рейде, напоминали светлячков. Филип помог ей выйти из кареты, повел на причал, где стоял на якоре «Стремительный», и они поднялись по сходням на борт. Габби с изумлением увидела, что матросы сразу же втащили сходни наверх и начали ставить паруса и поднимать якорь. Она с тоской смотрела, как подняли якорь и корабль тихо под покровом темноты отошел от причала, и одновременно с удаляющимся берегом удалялись ее родина и ее прежняя жизнь.

3

Пока «Стремительный» маневрировал между судами, стоявшими в бухте, к Филиппу и Габби подошел мужчина. По его уверенному виду и форменной одежде она поняла, что это капитан.

– Мы ждали тебя вчера вечером, друг мой, – обратился он к Филиппу после того, как огляделся. – Когда ты не прибыл, мы уже начали бояться, что случилось что-то непредвиденное.

– В самом деле произошло нечто непредвиденное, Анри, – ответил Филип. – Мы чуть не погибли, когда сорвавшийся с холма валун разбил нашу карету по дороге в Брест. Мы спаслись в последнюю секунду.

– Разрази меня гром! – воскликнул капитан. – А что было причиной этого несчастного случая?

– Я потом вернулся на это место, но не нашел никаких следов того, что это не несчастный случай.

Очевидно, дожди размыли склон, и валун сорвался как раз в ту минуту, когда мы проезжали. – Тут Филип вспомнил о девушке, стоящей рядом, и сказал: – Габби, это Анри Жискар, капитан «Стремительного» и мой хороший друг. – А потом капитану: – Анри, вот моя жена, Габриэль Ла Фарж Сент-Сир.

– Боже мой, Филип, ты не предупредил меня, что твоя жена такая красавица, – сказал капитан

Жискар и, склонившись, поцеловал руку Габби. – Но она настоящее дитя, мой друг. Повезло тебе, что ты одним махом заполучил и молодость, и красоту.

– Это не просто везение, Анри, – отозвался Филип, искоса взглянув на Габби, которая застыла в испуге, думая, что он начнет рассказывать о подробностях сватовства.

Капитан Жискар прервал его, и Габби вздохнула с облегчением.

– Не имеет значения, она будет настоящим украшением нашего маленького острова. А тебе, Филип, будут завидовать все мужчины.

Габби едва успела поблагодарить капитана Жискара за галантность, как Филип взял ее за руку и повел в каюту на корме, которая должна была стать их домом на ближайшие недели.

Каюта хотя и не роскошная, на первый взгляд выглядела удобной. Габби заметила, что ее сундук доставили на борт и поставили рядом с морским сундуком из кожи, который, вероятно, принадлежал Филиппу. Письменный стол, заваленный картами, стол и стулья, привинченные к полу, и умывальник с необходимыми принадлежностями – вот и вся мебель. Мужской запах кожи и табака ударил ей в ноздри, а вместе с ним свежий, соленый запах морских брызг. Совсем не похоже на сладкий, душный аромат помады и духов, который окружал ее отца.

Габби вздрогнула, услышав голос Филиппа.

– Я понимаю, что апартаменты довольно тесные, малышка, но придется этим довольствоваться.

Впервые он обратил внимание на то, что она валится с ног от усталости. Он снял с нее плащ и заговорил более мягко, чем до этого, но все-таки без теплоты, которую можно было ожидать от молодого мужа.

– У меня срочные дела с капитаном, поэтому я должен оставить тебя. Я договорюсь, чтобы тебе принесли ужин в каюту, и можешь лечь, когда захочешь. Путешествие в Брест было для тебя трудным, а мне не хочется иметь на руках больную жену.

Габби недоверчиво смотрела на Филиппа, не в силах поверить, что и теперь он не стремится предъявить свои супружеские права. Но, когда она увидела, что он в самом деле собирается выйти из каюты, она прошептала усталым, но благодарным голосом:

– Благодарю вас, месье, я ценю вашу заботливость.

Слишком поздно она заметила свою оговорку.

Филип замер при этих словах, окинул ее фигурку стальным взглядом, в два шага приблизился к ней, схватил за плечи и стал трясти, пока она не вскрикнула испуганно.

– Мое имя, Габби, черт подери! Почему ты продолжаешь делать мне назло?

– Филип! – воскликнула она, испуганная его вспышкой гнева.

– Вот так. Я Филип, твой муж. Не забывай этого, – сказал он и отпустил ее так резко, что она чуть не упала. И он в ярости вышел из каюты.

Оставшись наконец одна, Габби легла на кровать. Она была так измучена душевно, что не ощущала боли в том месте, где Филип схватил ее цепкими пальцами. Впервые за две недели она дала выход своим чувствам и безутешно зарыдала, испытывая такое отчаяние, что, будь она на палубе, она бы бросилась за борт. Скоро она забылась в целительных объятиях сна.

Необъяснимая вспышка гнева Филиппа прошла, пока он шел темным коридором в каюту капитана Жискара. Собственно говоря, он вообще забыл про Габби и снова потрогал через подкладку зашитый пакет, как бы удостоверяясь в тысячный раз, что документ, ради которого он рисковал жизнью, все еще цел.

Филип остановился перед каютой капитана Жискара и был поражен голосами, которые доносились из-за двери.

– Черт возьми! – выругался он, когда узнал голос собеседника капитана. – Не может быть! – яростно воскликнул он и ворвался в каюту.

– В чем дело, Филип? – встревоженно воскликнул капитан Жискар, когда увидел лицо друга.

– Как, черт возьми, Дюваль очутился на борту «Стремительного»? – спросил Филип, указывая пальцем на высокого, стройного мужчину с зелеными глазами. – Я дал строгий приказ в этот рейс никаких пассажиров не брать. Ты не хуже меня знаешь причину, Анри.

– Я... Я сожалею, Филип, честное слово, – начал оправдываться Анри, удивленный, что Филип выказал такую враждебность к человеку, которого все считали его добрым другом. – Когда месье Дюваль вчера вечером пришел ко мне на судно, он заверил меня, что ты не будешь возражать против его присутствия. Все знают, что вы с ним соседи и друзья.

– Так было, – мрачно проговорил Филип Потом он повернулся к Дювалю: – А ты что скажешь, Марсель? Почему ты обманул моих людей? Ты не хуже меня знаешь, что наша дружба прекратилась со смертью Сесили.

– Друг мой, – начал Марсель Дюваль примирительным тоном, пощипывая усики над верхней губой, – это ты отверг нашу дружбу, но это объясняется тем, что в то время ты оплакивал безвременную утрату жены. Я готов забыть твое необдуманное поведение и вернуться к прежним отношениям.

– Дьявол тебя побери, Дюваль! – воскликнул Филип. – Я сказал именно то, что думал. Если бы не ты, Сесили была бы жива. Не хочу иметь с тобой ничего общего! Пускай ты убедил Анри, что мы друзья, но меня в этом убеждать не следует, я-то знаю, что стоит между нами, и предупреждаю тебя, чтоб ты держался от меня подальше. – Внезапно он подозрительно прищурился. – Кстати, а что вообще ты делал во Франции? Когда ты уехал с Мартиники?

Капитан Жискар переводил взгляд с одного собеседника на другого, озадаченный поворотом событий. Он понятия не имел, что Марсель Дюваль каким-то образом был замешан в смерти Сесили Сент-Сир. Если это в самом деле так, получается, что он причинил Филиппу большую неприятность, когда позволил этому человеку плыть на «Стремительном».

– Я отплыл с Мартиники на «Тристане», пока ты был в Америке, – непринужденно ответил Марсель. – А дело у меня во Франции очень простое. Я приехал, чтобы найти подходящую партию для моей сестры Линетт.

– Ну и как, получилось? – спросил Филип.