Волчья тропа

– Привет, – сказала она тихим слабым голосом, рукой прижимая к груди разодранную рубашку. Когда она подошла ближе, оказалось что это не рубашка, а что-то вроде ночной сорочки. Бесполезная кружевная штука.

– Почему ты так одета? – спросила я; самый простой вопрос «Кто ты?» не пришел в мою десятилетнюю голову.

Она оглядывалась по сторонам и пригибалась, норовя спрятаться в высокой траве, словно за нее кто-то охотился или она в прятки играла, а тут я объявилась. Видать, моего вопроса она не услышала, потому что не ответила.

– Почему ты здесь одна бродишь? Ты что, потерялась? – спросила женщина. Ботинок у нее не было – видать, бродяжка какая-то. Хотя на бродяжку не похожа. А какой у нее голос! Бродяжки так не разговаривают. В жизни такого красивого не слыхала. Мои уши огрубели от рычания Охотника, а ее слова звучали как музыка.

– Ничего я не потерялась.

Она опустилась на колени и положила руки мне на плечи, вроде как хотела убедиться, что я не привидение.

– Ты где-то рядом живешь?

Я сказала, что рядом, и тогда она улыбнулась. Все мои сомнения мигом рассеялись. Я нашла себе маму, вот так просто пошла в лес и поймала, как Охотник ловит кроликов. Он бы мной гордился. Я улыбнулась во весь рот, сверкнув зубами, которые никогда не забывала чистить. Охотник постоянно твердил, что хорошие зубы – это хорошее здоровье, и они у него белые и блестящие.

Я вытащила из кармана кусок хлеба и протянула женщине. Она взглянула на меня, немного помедлила, дрожа всем телом и рыская глазами по сторонам, потом схватила хлеб и впилась в него зубами. Набив рот, пробормотала что-то похожее на «спасибо», а я не знала, что ей ответить.

– Нужно отсюда выбираться, – прошептала она. – Ты знаешь, в какой стороне город?

С гор уже спускался холод, а у нее из одежек – одна кружевная рубашка. До города не дойдет, это точно.

– У меня в хижине тепло, – сказала я. – Только ничего там не трогай.

Она кивнула, доела хлеб и пошла за мной.

– Сколь тебе лет? – спросила она, когда мы зашли в лес.

– Десять.

– А что ты делаешь в этой глуши?

Я не стала рассказывать ей об Охотнике. Когда придем домой, сама все увидит. А я к тому времени покормлю ее и отмою. Дурак будет, если не захочет на ней жениться и сделать моей мамой!

– А ты? Тебя как зовут? – спросила я.

Она все глядела по сторонам, словно боялась, что кто-то в любую минуту может выпрыгнуть из кустов.

– Мисси.

Вообще-то имена в этом лесу не имеют значения, и Охотник назовет ее как захочет. Мне он тоже новое имя дал.

– Чего ты боишься? – спросила я. – Здесь тебя никто не обидит.

– Ты уверена?

Я фыркнула.

– Я эти леса как свои пять пальцев знаю. Мы с папой здесь всю жизнь прожили.

Вообще-то, я Охотника папой никогда не называла. Только когда его не было рядом, я решалась произносить это слово вслух – мне нравилось, как оно звучит.

– Я проснулась… утром… посреди леса. Помню, как лежала дома в кровати, за окном мелькнула тень… – Она покачала головой, и я увидела, что из-под ее прекрасных черных волос на лоб стекает струйка крови. – А потом я оказалась здесь. Я в лесу весь день провела.

Я не обращала внимания на ее лепет. Мало ли чего человек наболтает после целого дня в лесу на холоде. Я ей просто сказала, чтоб вела себя тихо, потому что медведи могут услышать. Она шла рядом, съежившись и обхватив себя руками, больше ни слова не проронила до самого дома. Охотнику нравились люди, которым можно заткнуть рот.

Уже стемнело, и на небе высыпали звезды. Мисси дрожала от холода, и как только я открыла дверь, сразу бросилась к печке. Я притащила с улицы несколько поленьев и подкинула их в огонь. Видать, от того, что в доме были гости, я отвлеклась и когда засовывала поленья в печку, тыльной стороной ладони прикоснулась к горячей железной дверце. Меня накрыла волна боли, и на коже сразу вздулся толстый волдырь.

Я зашипела и выругалась, а Мисси легонько ахнула, подбежала ко мне и схватила за запястье. Я уж было собралась оттолкнуть ее здоровой рукой, но поняла, что она хочет помочь. Мисси дула мне на кожу, а я дергалась, хныкала и ничего не могла с собой поделать. Бывало и больнее, вот только до волдырей я ни разу не обжигалась.

– Все хорошо! – проворковала она. – Все пройдет. Мы тебя вылечим.

Потом улыбнулась так, что всю боль как рукой сняло. Повела меня на улицу к бочке, в которой мы с Охотником дождевую воду собирали, и все время обнимала за талию. Бабка меня никогда так не обнимала, а уж Охотник тем более. Внутри вдруг стало так тепло, как никогда не было.

Мисси опустила мою руку в ледяную воду, отчего я дернулась и скрипнула зубами, но холод быстро помог.

– Много шума из ничего. – Мисси улыбнулась и выпустила мою руку. Она оторвала полоску ткани от ночной рубашки, отчего стали видны коленки, покрытые гусиной кожей от холода, и намочила ее. Потом аккуратно перевязала мне руку. – Смотри, чтобы повязка была холодной, пока боль не пройдет. И не пытайся раздавить волдырь, хорошо?

Она говорила со мной как с ребенком, которого знала с самого рождения. Я всегда хотела, чтобы у меня была такая мама – красивая и добрая.

– Спасибо. – Рука уже совсем не болела.

– Мама меня так лечила, когда я на кухне обжигалась, – сказала Мисси. – Давай вернемся в дом, пока не замерзли.

Она подкинула в печку еще несколько поленьев, зажгла лампу и сказала, чтобы я сидела спокойно. Она закутала меня в одеяло. Я ей разрешила. Не каждый день обо мне так заботились. При свете лампы я заметила потеки крови на подоле ее рубашки, но решила, что она просто поцарапалась в лесу. Во взъерошенных волосах запутались веточки и нити мха, и выглядела она так, словно ее тащили за ноги через всю долину Муссы.

– Тебе надо вымыться, – сказала я и притащила ей миску с водой и гребешок. Мне его Охотник из Риджуэя привез. Велел разобраться с вороньим гнездом на голове.

Мисси как-то странно на меня посмотрела и осторожно взяла расческу. Я помогла ей вычесать мусор из волос, и они снова стали шелковистыми.

Тут на пороге появился Охотник.

Я удивилась даже больше, чем когда Мисси в лесу увидела. Он ведь когда на охоту уходил, все ночь не возвращался. А тут вдруг объявился: стоял в дверном проеме, держа в руках винтовку. Шляпа закрывала лицо.

Мисси напряглась и придвинулась поближе к печке. Ее пальцы судорожно сжали полено.

– Элка, кого это ты домой привела? – спросил Охотник странным голосом.

– Это Мисси, – сказала я. – Она будет моей новой мамой.

Охотник снял шляпу и повесил ее на крючок, поставил винтовку рядом с дверью. Его лицо вдруг изменилось. Обычно оно было холодным, как лед, а тут вдруг осветилось теплой улыбкой.

– Ох, милая, – сказал Охотник, и мои брови взлетели от удивления. Потом он повернулся к Мисси: – Простите нас. С тех пор как умерла ее мама, она сама не своя.

У меня челюсть отвисла, и я уставилась на Охотника. Я его не узнавала. Кто этот мужчина? Вроде выглядел он как Охотник, но внутри у него поселился кто-то другой.

Мисси немного успокоилась и опустила полено.

– Вы голодны? – спросил он и взглянул туда, где лежал кусок хлеба, который Мисси уже съела. – Где вы живете? Может, вас домой проводить?

– Но… – начала я, однако он быстро заткнул мне рот.

– Тихо, Элка, ты и так уже много натворила.

– В Д-долстоне, – сказала Мисси.

Охотник кивнул и протянул ей руку. Она встала и взглянула на меня так, словно я тут была самой страшной.

– Это совсем недалеко. Я могу вас туда отвести, чтобы вы не заблудились. Но уже поздно, может, останетесь на ночь?

Она отказалась и попросила отвести ее домой.

Охотник взял свою куртку и накинул ей на плечи. Моя челюсть уже почти до пола отвисла.

– Элка, а ты дома сиди, пока я Мисси провожаю, – наказал мне он и открыл перед ней дверь. Да что вообще происходит? Охотник никогда людям двери не открывал. Он вообще с ними не разговаривал.

– Извини, Элка, – сказала Мисси. – Спасибо за хлеб.

Я уж было хотела закричать, чтобы он мою новую маму не забирал, но Охотник повернулся ко мне спиной и вышел из дома.

Он пропадал всю ночь и весь следующий день. Мисси я больше никогда не видела.

Когда он вернулся, то ни слова не сказал о Мисси и о том, что я хочу новую маму. Ни стукнул меня, ни обругал – просто вел себя так, словно ничего не случилось. Охотник опять стал самим собой – больше никаких улыбок и сладкого голоса. Вообще никогда.

Через неделю после встречи с Мисси моя рука достаточно зажила, и я пошла колоть дрова. Топор оказался таким острым, что им бриться можно было.

– Люди – женщины – очень опасны. Некоторые злые как волчицы, другие кроткие, словно косули, но не угадаешь, кто есть кто, пока они не подберутся достаточно близко.

Я никогда не спрашивала, что он имеет в виду – не ответил бы. Сейчас он просто подошел, и встал рядом с поленицей.

– Только ты и я, девочка Элка. Только ты и я.

Я больше не пыталась искать маму, потому что он был прав. Он не разрешил бы мне привести никого в дом, и следующие семь лет мы так и жили, только вдвоем. Он показывал мне, как стрелять из винтовки, как разбирать ее и чистить. Каждый год мы делали запасы на зиму, и он всегда точил для меня топор. Мы построили новую коптильню, потому что я росла, и нужно было больше мяса, и еще он где-то добыл скороварку, и мы начали консервировать мясо про запас. Шрам от ожога почти исчез, осталась лишь серебристая полоска – не заметишь, если не присматриваться, однако доброта, излечившая его, поселилась глубоко во мне. У Мисси ничего не было, но она с радостью поделилась со мной частью себя. Я запрятала это чувство глубоко-глубоко, чтобы никто его не нашел, даже Охотник.

Когда я подросла и стала ему почти до плеча, он решил, что пора взять меня на охоту. Сначала я помогала ему снимать шкуру и нести добычу домой, а потом он позволил мне стрелять разную дичь – кроликов, медведей, даже лосей. Только не оленей. Когда на прошлой неделе мне исполнилось семнадцать, он впервые позволил мне подстрелить молодого оленя. Его мяса хватило нам надолго, а остатки мы обменяли на пули и соль. Олени были для Охотника особенной дичью, он относился к ним очень трепетно. В тот день я поняла, насколько он мне доверяет, и теперь мы с ним стали близки, как никогда. Я даже не боялась называть его папой вслух.

Долстон и та женщина

ДОЛСТОН – шахтерский городок. Здесь я за одну оленью и три кроличьи шкурки выменяла коробку гильз для винтовки, да еще и на комнату с ужином в таверне «Стоункаттер» хватило. Теперь, когда я выросла, охотник не боялся отпускать меня одну. В лесу быстро взрослеешь. Я никогда не оставалась в городе надолго, не искала ни выпивки, ни знакомств, а если бы шахтеры захотели познакомиться поближе, то у меня с собой был верный нож.

Долстон – одно из тех мест, о которых забыли и бог, и люди. Немногочисленные дома – наполовину каменные, наполовину деревянные, да и те еще недостроенные. Все местные жители, казалось, были припорошены угольной пылью. Я вообще-то людей не люблю, мне ближе деревья и всякая лесная живность, но в Долстоне обитали люди особого сорта. Эти парни, приезжавшие сюда в конце лета, когда шахты, разогретые солнцем, словно каменные печи, уже остывали, и там можно было работать, восхищали меня своей мрачной решимостью. Представьте, что вам приходится каждый день спускаться в преисподнюю. Когда я возвращалась домой из этого шахтерского городишки, мне приходилось долго отмываться.

Я шагала по улице, сжимая в одной руке нож с рукояткой из оленьего рога, а в другой коробку патронов, и вдруг застыла как вкопанная. На стене гостиницы висел нарисованный углем портрет Охотника. Вокруг были написаны какие-то буквы и цифры. Художник даже про татуировки не забыл.

– Ты его знаешь? – раздался за спиной женский голос. Чистый и холодный, меня вроде окатили ледяной водой из ручья.

Странно, я не слышала, как она подошла. Ни шагов по доскам не заметила, ни запаха в воздухе. Это я-то! Да я учую, как медведь за горой пукнет, а потом вынюхаю его и выслежу до берлоги раньше, чем зверюга почешется.

Женщина подошла так тихо и незаметно, что у меня аж мурашки по коже побежали. Вся в черном, с черной лентой, обвязанной вокруг шеи. Еще у нее была серебряная цепь и шестизарядный револьвер на поясе. Она его и не пыталась прятать, ведь в таком городе, как Долстон, оружие лучше держать на виду. Повыше меня, а охотник говорил, что я высокая – прям как волк в длину, вместе с хвостом, и такая же тощая. Глаза у нее были голубые и холодные. Я взглянула на ее прямую спину и почувствовала себя дикаркой. В жизни таких не встречала.

– Ты его знаешь? – повторила она еще раз, помедленнее, словно пыталась добиться ответа от тупой скотины.

– Ни разу не видела, – ответила я.

Вряд ли она мне поверила, потому что не отстала. Вот только Охотник всегда меня предупреждал, чтобы я о нем людям не рассказывала. Он просто хотел тихо жить в лесу, и я его понимала.

– Его зовут Крегар Холлет, и он разыскивается за убийство восьми женщин и одного ребенка. Наверное, живет в лесу. – Она приподняла идеальные брови, глядя на меня так, словно пыталась высмотреть ложь. – Женщин похищал из домов, а потом охотился за ними, как за дикими зверями.

– А вам-то что до этого? – спросила я. Мне хотелось поскорее сбежать. Что-то в ней было такое… словно она меня насквозь видела, видела мою душу и мои грехи. Мне показалось, что под кожей зашевелились муравьи. Лицо Охотника. Разговоры об убийствах. Одно с другим никак не вязалось.

– Убийства противозаконны.

Я заставила себя расхохотаться.

– Леди, да в наших краях законов отродясь не было!

Она положила руку на револьвер, а моя скользнула к ножу.

– Теперь есть. – В ее холодном голосе прозвучал металл.

– Да кто вы, черт возьми, такая?

– Дженнифер Лайон, судья Долстона, Риджуэя и Эрминтона. Весь юг БиСи под моей юрисдикцией.

– Красивое имя, красивые слова. Вот только здесь они ничего не значат.

– А ты? – спросила она. Кажется, мой смех ее совсем не задел. – Имя-то у тебя есть?

Я улыбнулась во все тридцать два зуба.

– У меня их несколько. А теперь простите, судья Дженнифер Лайон, мне пора идти.

Я покрутила в воздухе рукой и низко поклонилась. Потом сорвалась с места – мне не хотелось оставаться на ночь в одном городе с этой женщиной. Меня вдруг затрясло. На портрете был нарисован Охотник, я нисколечки не сомневалась, вот только она назвала его Крегаром. Он убивал женщин, сказала она. Убил ребенка. У меня внутри все сжалось. Охотился за женщинами в лесу, сказала она. Да ведь в БиСи много охотников. А сколько их живет вдалеке от людей! Наверное, она моего Охотника с кем-то перепутала. Конечно, перепутала. Нужно его предупредить.

Я даже сама себе не хотела признаваться, как эта женщина, Лайон, меня напугала. У меня аж ноги начали дрожать. Спускаясь по ступенькам, я зацепилась носком ботинка и, чтобы не упасть, вытянула руку вперед и оперлась на столб. Серебряный шрам. Старый ожог. Мисси. Я семь лет о ней почти не вспоминала, а тут вдруг ее лицо всплыло перед глазами. Длинные черные волосы. Ужас в глазах. Может, она тогда убегала от этого парня – Крегара? Лайон сказала, что он похищал бедных женщин прямо из их домов. Что тогда рассказывала Мисси? Легла в кровать, а потом увидела в окне темную тень.

Лайон не из тех, кто ошибается. Я повернулась к ней.

– Когда он их убил?

Женщина подошла ближе.

– Последнее убийство произошло четыре ночи назад, перед рассветом. Еще одно – за несколько дней до этого. Но мы считаем, что он убивает уже около десяти лет. Счет, наверное, идет на дюжины.

Она отпустила рукоять револьвера и начала крутить что-то, висевшее на серебряной цепи.

Неделю назад мы с Охотником преследовали оленя. В первый раз он разрешил мне самой его подстрелить. Я завалила зверя с первого выстрела. Через несколько дней он оставил меня дома, а сам отправился на волчью охоту. Вернулся без шкуры, но вся рубашка была забрызгана кровью. Теперь-то я понимаю, почему он одежду снимал, когда убивать шел. Меньше доказательств, как сказала бы Лайон.

– Так ты его никогда не встречала? – спросила она.