Помоги проекту - поделись книгой:
…Ехали вместе со мной вербованные мужики, тоже в Мурманск. Пропивали дорожные суммы. Один из них особенно был здоров, как вроде человек в скафандре из мышц. Сильнее всего были у него зубы, желтые, сплошные, как из дикого камня; и рвал он этими зубами все: пробки с бутылок, мясо с костей на закуску, хлеб комками от целой буханки, а водку хлестал из горлышка и только краснел.
Странные, заваленные снегом станции ковыляли за окном вагона: Шарья, Шекшима, Якшанга. Потом Котлас. Соседи мои за дорогу пропились и теперь думали о жизни. На какой-то станции, не помню, вышел я и купил им бутылку водки. Поставил на стол: похмелка. Но грубые эти люди вдруг стали отнекиваться, бонтон развели, прямо пай-мальчики, которых пихают на неслыханное преступление среди бела дня. Наконец тот, здоровый, сказал: «Ладно. Свой парень. Можно».
Выпили они эту поллитровку, и здоровый опять скомандовал: «Ша! К вечеру трезвыми быть». И всем скопом стали они интересоваться моими планами на жизнь на ближайшие пятьсот лет. Вагон дребезжал и качался, лес плыл и плыл за окошком; и в спертом духе того бесплацкартного вагона впервые я стал постигать бескорыстную радость случайного общения с людьми. Ехали мужички рубить лес по договору, уже не в первый раз, и мне предложили податься с ними, не за то, что водку поставил, а душевно: подумай, мол, если некуда, то давай с нами, дело проверенное. Но не для этого я бросал институт. Леса же я по горло за свою жизнь насмотрелся и потому отказался.
Здоровый сказал:
— Достань листочек и карандаш. Вот тебе адрес на первое время. Дарья Никифоровна. Понимающая старушка.
Я записал адрес. Прибыли мы вечером в Мурманск, и мужички взяли фанерные чемоданы с замочками, замотанные пилы, топоры и пошли, самостоятельные люди-добытчики.
Я потолкался на вокзале среди народа, лежащего вповалку на желтых вокзальных диванах с титлом НКПС.
Почему-то казалось мне, что самостоятельную жизнь надо начинать с гостиничной койки. Но в вестибюлях гостиниц сидели на чемоданах люди и безнадежно смотрели в пол.
Так очутился я на 2-й Перевозной улице по адресу, что дали лесорубные мужики. Здесь была окраина деревенского типа. Стояли деревянные дома. Из труб шел в морозное небо дым. Лаяли собаки. Темнело.
Дарья Никифоровна долго меня не впускала, расспрашивала через дверку: «Кто? Зачем? Кто сказал адрес? Как зовут? Откуда приехал?» Точь-в-точь как наши деревенские бабы, у которых, если заблудился, лучше дорогу не спрашивать; расспросят, кто, откуда, чей, зачем ходил, а потом скажут: «И не знаю, милый, что тебе посоветовать, иди по этой дорожке или вон по той, а уж как лучше, дак я не знаю…»
Наконец я взвыл:
— Вятский я. Из села. Переночевать хоть пустите, не замерзать же мне…
— Вятска-ай, — сказали за дверкой. — Чего сразу-то не сказал, я ведь тоже вятская. — И открыла мне дверь, как будто я десять уж минут не толковал ей про свое село и про мужиков, которые направили, и про все остальное.
Прошли мы в комнату. Она лампу вывернула, чтоб было посветлее. Смотрю — старушонка в платке пуховом, в валенках.
— Я чего не пускала-то, — говорит, — слушала, не пьяный ли. Мужики, которые лес рубят, всегда в городе пьют, а я их ругаю. Всю ночь с ними не спишь, все ругаешь. А то деньги отнимешь, сколько хлопот-то.
— Трезвый. И денег у меня мало, нечего отымать. Я работу искать приехал.
— Работу-то чего искать, — говорит она. — Работы кругом полно, все заборы объявлениями завешаны.
Простая как мяч морская задача с мячиковой же легкостью отскочила от проходной мурманского порта.
Потом уж осенило: раз есть море и порт, то должна быть в городе какая-нибудь фирма, которая вербует людей на палубу.
Так добрался я до конторы Мурманского пароходства и за какие-нибудь пять-шесть часов коридорных ожиданий выяснил, что шансов на морскую жизнь у меня мало, совсем почти нет, ибо я не имею:
Матросской книжки для загранплавания.
Таковой же для местного плавания.
Местной прописки.
Я начал слоняться по мурманским улицам. От порта, в который меня так тянуло, видел только проходную, дальше нет хода, а от поисков работы — только объявления: требуются каменщики, монтажники, специалисты по двигателям внутреннего сгорания, бухгалтеры-экономисты, штукатуры, продавцы. Как яркая приманка, как талон на роскошную жизнь, раздельным шрифтом набиралось: «Одинокие обеспечиваются общежитием». «Женатым куда деваться?» — думал я с потрясающим юмором.
Все в этом городе дышало морем. Я встречал на улицах пижонистых морячков, в которых сквозь пижонство и заграничное барахло проглядывало таинство ночных вахт. Плотно бродили по улицам рыбаки — трудяги океана.
— Скажу тебе капитально, — вымолвил новый мой друг, по имени Вася, со странной фамилией Прозрачный. — До реки Колымы я не добирался. От Владика до Мурманска всюду прошел, но туда не доехал. Хошь, завербуемся?
— Давай, — охотно сказал я. — Где?
— Это надо капитально обдумать, — сказал, сам себе возражая, Вася.
Познакомился я с ним в столовой. Сидел напротив меня человек, ел жареную треску и с изумлением разглядывал все кругом, в том числе и меня. Позднее я понял, что ему вообще нравится смотреть на жизнь с изумлением, хотя и прошел он «от Владика до Мурманска». Свое жизненное кредо он объяснял просто: «С моими руками меня везде ждут».
— Имею специальности каменщика, плотника, бульдозериста. Раз! — Вася загибал один палец. — Могу работать на буровом станке, автомашине, компрессоре. Два! Умею плотничать, а также газорезчик второго разряда. Три! — Он загибал третий палец.
Ему первому я рассказал про розовую чайку. Он загорелся сразу.
— Перво-наперво капитально решим денежную проблему, — сказал он. — Для начала пойдем грузчиками. Докерами нас не возьмут, а грузчиками — пожалуйста!
Работали мы на старом причале, где-то в большой стороне от основного порта. Грузили катера, развозившие по прибрежным поселкам макароны, спички и соль. Обслуживали в общем малую навигацию. Внимательные снабженцы следили за тем, как мы набиваем катера разногабаритным грузом, шевелили губами в счете, а вечером давали расчет. Получалось ничего, по нынешней пятерке на нос. Пахло морем у старого деревянного причала, и команды малых морских судов хранили в глазах морской штиль. Рассиживая на перекуре с новыми коллегами по профессии, я часто закрывал глаза, чтобы увидеть старую знакомую обложку «Путешествия по Южной Африке» и на обложке изображено — буйвол, негр и крокодил.
— Капитальную бы тебе специальность, — вздыхал Вася. — Давно бы махнули к твоей птице. Лес там растет?
— Мало, — припомнил я учебник географии.
— Все равно без плотника не обойтись. Дома-то строят.
Географию Колымы, куда я направляю свой путь, можно охарактеризовать словами одного государственного мужа: «Мы знаем о Колыме только то, что там жить нельзя».
Большая часть зимы прошла у меня в сборах и подготовке. Я заново изучил все источники сведений о крайнем северо-востоке Сибири. Ни один путешественник не пересекал шестисотверстную низменность между Колымой и Индигиркой. Все пути от Якутска на восток лежали гораздо южнее, либо по краям ее, и шли к отмеченным на картах поселкам Верхне-Колымску, Средне-Колымску, Нижне-Колымску. Об этих неведомых миру поселках знали только редкие географы да чины жандармского управления.
В качестве основной карты я взял себе карту, составленную более ста лет назад славным землепроходцем флота капитаном Гаврилой Андреевичем Сарычевым. Позднейшие путешественники мало что добавили к сведениям этого неутомимого труженика. Знаменитые исследователи — Федор Врангель, мичман Матюшкин и доктор Кибер, проехавшие зимним путем из Якутска на Колыму в 1823 году, — не оставили не только описания пути, но даже маршрута, коего они придерживались. До меня дошли глухие сведения, что в прошлом году на Колыму и Индигирку отправился ссыльный геолог и географ Черский. Я направил письмо в Иркутское отделение Географического общества и получил краткий ответ: «Путешественник Черский погиб».
Искать смерти, хотя бы и героической, не входило в мои расчеты, не увязывалось с общей идеей. С тем большим рвением я принялся за подготовку. Она значительно облегчалась тем, что я ехал один и имел перед собой только одну задачу: найти Rhodostethia rosea. Я не собирался изучать горные хребты, быт инородцев, геологическое строение земель, которые мне предстояло пройти.
Я был один, имел одну цель, и это давало мне силы.
Я попал в Якутск по последнему санному пути, который идет от Качуга по Лене. Деревянный город, заброшенный в дебри приполярной Азии, произвел на меня гнетущее впечатление.
Город находится в болоте времени. Несколько сот лет назад здесь остановилось время.
О жителях Якутска одним путешественником было написано: «…Жители, населяющие город, кроме чиновников присутственных мест, суть дети боярские, казаки, якуты и мещане из ссыльных, которые поправили свое поведение и сделались порядочными гражданами…»
В этом не так уж древнем городе много развалин, Развалины крепости, выстроенной казаками, остовы домов, покосившиеся колокольни. Я же надеялся, что найду здесь сильный и гордый край, сохранивший энергию и предприимчивость землепроходцев.
Это только начало.
Стоит жаркое лето. Небо темно от таежных пожарищ. До Средне-Колымска считается 2400 верст. Туда ходят только зимой. Говорят, что летом невозможно пройти через горные хребты, стоверстные топи и наледи.
Из имеющихся у меня денег около пятисот рублей я должен буду потратить на закупку провианта в Якутске. На Колыме достать его невозможно. Все потребное, за исключением рыбы и мяса, туда везут караванами лошадей из Якутска. На месте все стоит втрое дороже, если, конечно, можно купить.
Если по улицам Якутска пройдет живой мамонт — по-моему, в Европе об этом узнают лет через сто.
Не могу в точности описать дорогу из Якутска в Средне-Колымск. Мы вышли с вьючным караваном в конце сентября. Пожалуй, отчетливо я помню, только сборы и начало дороги до поселка, или, как здесь говорят, «наслега» Крест-Хальджей на реке Алдане. Караван состоял из пятидесяти низкорослых, мохнатых, раскормившихся до бочкообразной толщины лошадей. По словам якутов, только такие лошади и способны выдержать долгий путь. Из самых жирных самыми лучшими считаются самые злые. На лошадей кладутся сенные потники (бото), на потники — вьюк. По неумелости и полной непригодности к делу я стоял в стороне и смотрел на дикую картину: метались ошалевшие лошади, между ними бегали люди в драных парках из лошадиных шкур, невообразимые шум и крик, как будто древняя орда Чингисхана снималась с места.
От Якутска до Крест-Хальджея дорога шла низменной равниной, покрытой низкорослым лесом с рыжими пятнами гигантских болот и пространствами травянистых низин — аласов. Мы шли по ней восемь суток.
От Крест-Хальджея на востоке уже были видны горы. Они стояли на горизонте синей полоской, как венец на краю земной чаши, за которым начинается неизвестное. Якуты каравана смотрели на горы со страхом и опасением.
В Крест-Хальджее нас застигла пурга. Это был первый снег, и он вначале шел, как положено идти первому снегу, — крупными мокрыми хлопьями. На третий день что-то изменилось в небесных высях, похолодало, и снег пошел мелкой колючей крупой, которую тут же подхватывал и разносил ветер. Снег носился между жалких якутских урас, и ветер тенькал колоколом на ветхой бревенчатой колокольне.
Река Алдан в этот год замерзала с трудом, где-то на середине еще имелись промоины, лед у берегов был темным. Голые кусты ольховника, склоняясь от ветра, скребли по этому темному льду; и не было кругом ничего реального, кроме вот этого куста, около которого я стоял, и теньканья чугунного колокола за спиной. По временам заряды пурги скрывали все: и куст, и лед, и погребальные звуки колокола. Я вспомнил слова поэта, как нельзя больше подходившие к окрестной обстановке:
Выбравшись из дымной урасы на берег Алдана, я стоял возле какого-то куста, слушал дикий свист ветра и заунывный звон. Я думал о том, что земля, куда я попал, среди цивилизованных земель была особой, как бы иной планетой, с другими законами природы и человеческой жизни. Это была иная планета на одном из материков земли, и я понял людей, заболевших «неодолимой тягой к стуже полярных стран». Тысячелетия люди смотрели на звезды, гадая: что там? Эти дикие края — как другая звезда, но которую можно достичь и посмотреть. И чья вина, что на этой звезде нет ни хрустальных городов, ни невиданных цивилизаций?
Снег, леса, законы биологии в первичной их простоте. Что может скрываться на тысячеверстных пространствах? Исчезнувшие звери, невиданные богатства руд? Как пылинки в океане, раскиданы здесь кучки людей.
«Я должен найти чайку Росса, думать буду потом», — так решил я. Душа моя в тот момент одеревенела в упорстве.
…Это помогло мне выдержать дальнейший полуторамесячный путь. Снег прекратился — настали лютые морозы. Плохо помню дорогу после Крест-Хальджея. Мы шли какими-то горными долинами среди мертвых, заснеженных хребтов. Помню лишь удивительные ущелья с красными отвесными скалами, на которых не держался снег. Помню, как чуть не бегом проходили небольшую, десятиверстную, лощинку. Якуты объяснили мне, что в этой лощине неожиданно возникают ужасной силы ветры, которые уносят людей, лошадей — все. Быть застигнутым ветром в этом месте — смерть…
Изредка нам попадались группы якутских урас. Тогда наступало блаженство. Якутская ураса строится из вертикально врытых в землю бревен, обмазанных глиной и обложенных дерном. Огонь горит в центре, дымоходом служит труба из глиной же обмазанных жердей. Якуты малоразговорчивы и гостеприимны.
Средне-Колымск состоит из двух десятков изб и деревянных юрт с неизменной церковью и развалинами старой казачьей крепости. Живут здесь потомки тех самых казаков, что осваивали Сибирь два с половиной столетия назад. От коренных жителей — чукчей, якутов, эвенов — они усвоили одежду и образ жизни, от русского своего корня сохранили речь, предания и известные черты характера.
Суровая жизнь в приполярном крае странным сладкоязычием отразилась на их русском языке. Буквы «р» и «л», как правило, не произносят. На вопрос о национальной принадлежности они отвечают загадочно: «Мы не юсские, мы коимские». Но все-таки они всегда помнят о великой России. Для них она кажется загадочной далекой страной, откуда пришли их предки, откуда идет железо, пряжа для сетей и главное — хлеб. Хлеб здесь употребляется в мизерных количествах. Основная пища для жителей и «домашнего скота» (собак) — рыба, которую дает кормилица Колыма, или, по-местному, «река». К «реке» относятся с глубочайшим уважением. «Коима-то матушка и коймит и губит — чисто хозяйка наша».
Имеется здесь, конечно, исправник, хозяин гигантского уезда с неясными границами. Кто знает, как занесло сюда этого человека, похожего на большого небритого ребенка с тяжелым и капризным нравом. Исправнику здесь нестерпимо скучно, от скуки спасение — водка, и, напившись до зеленых чертиков, он морщит лоб, читая прескучную громаду «Капитала». «Капитал» ему достался в наследство от ссыльных, которых отсюда перевели в Нижне-Колымск, дальше уже просто некуда. Об отъезде ссыльных исправник явно жалеет: «Злые были, черти, и ох языкастые!» Не знаю, кто из них потряс младенческую душу жандарма, но в «Капитале» исправник ищет ясности, что же заставляет людей идти на муки каторги. Впрочем, за два года дальше 15-й страницы он не ушел.
Русские, то есть казаки, к религии почти равнодушны. Догматизм православной церкви обрекает здесь ее на бессилие. Это тем более странно, что казаки-землепроходцы, шедшие сюда за «мягкой рухлядью», всегда несли с собой вместе с порохом — крест. На всяком месте, где они останавливались, возникали крепость и церковь. На каждом памятнике перевала стоял деревянный символ христианства. И поселки на Колыме в прежние времена назывались Кресты. Верхние Кресты, Средние Кресты, Нижние Кресты. Церковь католическая в этом отношении гораздо более гибка. Общеизвестна история о том, как монах Фуколь крестил в Африке племена туарегов. Туареги упорнее других племен не желали принимать христианство. Монах Фуколь поселился с ними, усвоил их мировоззрение, обычаи, создал суррогат религии, понятный туарегам, — и окрестил-таки, хитрый бенедиктинец!
Для того чтобы быть здесь священником, нужно быть либо подвижником, либо просто равнодушным, опустившимся человеком.
Местный батюшка отличается странной причудой, которая также проявляется больше всего зимой.
Причуда состоит в том, что, налив в таз водки и накрошив туда хлеба, они с матушкой лакают эту водку по-собачьи и мычат при этом. Священник называет это «пасти скотину».
— Во всяком-то человеке скотина сидит, — добродушно объяснял он. — Надо выпустить ее иногда попастись.
По-настоящему колымчанин живет только летом. Этому предшествует традиционный весенний колымский голод. Запасы вяленой и квашеной рыбы к весне кончаются, мука кончается еще раньше. Воют голодные собаки, а люди смотрят на реку, ждут, когда она вскроется. Открытая вода несет с собой рыбу и с ней — жизнь. В изобилии летних рыбалок проходит лето, потом опять зима в каком-то анабиозе, весенний голод — и снова лето. Так проходит и угасает, чаще всего в одну из наиболее сильных голодовок, жизнь. От этой жизни не остается ровным счетом ничего, ибо рыба, пойманная человеком, съедена им же, сети, связанные им, сгнивают, или их уносит река. Остается только память на десяток лет у кучки односельчан, а потом память уходит вместе с ними.
Мне до боли жаль этих людей. Потомки тех, кто завоевал необозримый край, они появляются и исчезают подобно какой-нибудь лиственнице в гигантской сибирской тайге, никому не ведомые от рождения до смерти. Страшный взрыв, какой-нибудь метеорит, который врежется в землю, свернет ее с миллионолетней орбиты, изменит климат, изменит души людские во всем мире, — вот что может спасти колымчанина.
…Все слова, которые я записал на предыдущих страницах, — только часть жизни, неизбежная ее часть, но не вся. У жителей поселка Средне-Колымск светлые глаза, неторопливая чистота души.
Я живу в избе казака Шкулева. Год тому назад у него умерла жена, детей нет; и вот этот маленький, худой полумужчина, полумальчик по внешнему виду, с жиденькой пепельной бороденкой и чистым славянским лицом «мается одиночеством». То, что я живу у него, для него и радость и прикорм, ибо я имею муку до весны. Самое интересное во мне для него — моя новая берданка с запасом патронов. «Баское ружье!» — восхищенно говорит он.
Цель моего приезда для него непонятна и неинтересна. Я говорил с ним о розовой чайке. «Ой-то, да как не знать! Баская птичка. Тут ее нету, надо ниже, где лес кончается, плыть, и по вискам[1] да по озерам много ее живет. Мы ее не едим», — просто ответил он.
Я ему не поверил. Слишком бы было это невероятно. Снова и снова я расспрашивал его и получил в ответ описание, точно соответствующее описанию капитана Росса, и узнал новое. «Баская птичка» — чайка с розовым пером, ожерельем на шее — живет в низовьях Колымы, ниже границы леса, на озерной низменности. Окрашена так она бывает только весной, осенью окраска сильно слабеет, ожерелье исчезает. Зимовать птицы улетают на Север.
«Эт-та птичка-то как мы — летом покрасуется, а как осень — она сразу в зиму на море улетает, чем и живет, неизвестно. Старики говорят, на Севере большая земля есть. А весной опять к нам, на озера да в тундру. Весной свежей рыбки много, поешь досыта, и глаза у тебя вроде открываются. Летом красоты много. Лебедей у нас много, каких красивых гусей, всякой птицы…»
В качестве последней проверки я предложил Шкулеву: если он поможет добыть мне хоть одну эту птицу, я отдам ему берданку с патронами и всю свою муку, что останется, весь запас провианта. Он странно посмотрел на меня и с потомственной привычкой русского мужика к причудам «господ» сказал: «Я тебе за это любую живность раздобуду, что там птичку».
Объяснение вековой загадки Rhodostethia rosea надо искать просто в словах: «Птичка маленькая, мы ее не едим».
Иногда кажется, что все это бредовой сон. Не было ничего. Ни моего предвидения, ни дороги из Москвы в Якутск, ни дороги из Якутска сюда. Я трогаю незажившую обмороженную кожу на лице. Она слазит темными, сухими лохмотьями.
Выхожу на улицу. Мороз. Луна. Темные окна домов. Они закрыты ставнями из оленьих шкур для тепла. Шуршание в воздухе. Шорох звезд. И в этой тишине вдруг крик с того берега реки:
— Ой-ко-о! Ой-е-ко-о!
Вспыхивает костер, исчезает — и снова крик.
Я говорю об этом Шкулеву, который чинит при свете камелька собачью упряжь.
— Гаврина жена, — отвечает он. — Прошлое лето Гавря поехал сети проверять на реку и до сих пор нет. Маленько тронулась. Зовет его. Пойду приведу…
Я отправляюсь с ним. По скрипящему твердому снегу мы идем с ним на красную мерцающую точку костра. Тишина. Давящая на голову тишина.
— Кабы в лес не убежала, — говорит Шкулев озабоченно. — Ловить долго.
От костра, который чудом горит из каких-то трех хворостинок, расширенными, безумными, ждущими глазами смотрит на нас маленькая женщина в драной кухлянке, с непокрытой головой.
— Пойдем, — спокойно говорит Шкулев и берет ее за руку.
Она покорно идет за ним и все оглядывается на костер — не возник ли возле него ее Гавря. Тишина. Скрип. И костер погас, утонул в оттаявшем снегу.
Мы приводим ее в свою избу и отпаиваем кирпичным чаем. Она пьет кружку, вторую, третью… Вздрагивает. И постепенно с лица сходит безумие, осмысленным делается взгляд.
— Иди домой, — говорит Шкулев.
Женщина в драной кухлянке уходит, все так же без шапки, без платка в пятидесятиградусный мороз.
Поделиться книгой: