Долли

Агния Кузнецова

Долли

1

В небольшом библиотечном зале читателей не было. На раскладной лестнице, с трудом дотягиваясь до верхней полки, наводила порядок в книгах пожилая женщина-библиотекарь. Другая, совсем молоденькая, стояла за небольшим столом, сосредоточенно перебирая читательские билеты в длинном ящичке.

Григорий подошел к столу и стал ждать, когда девушка закончит работу. Похоже было, что она считала, и поэтому, боясь сбиться со счета, даже не взглянула на посетителя.

Так прошло некоторое время.

Девушка притронулась тонкими пальцами, с ненакрашенными, коротко остриженными ногтями, к последнему читательскому билету, записала что-то на бумажке и подняла голову:

— Я вас слушаю.

Серые обыкновенные глаза, не приукрашенные косметикой, равнодушно взглянули на посетителя. Лицо было узкое, миловидное, волосы, совсем не по моде разнятые на прямой пробор, заплетены в косу, переброшенную на грудь. В тот момент, когда девушка наклонялась над ящичком, пышный конец косы лежал на столе.

— Я вас слушаю, — выпрямляясь и отбрасывая рукой косу за спину, повторила она.

— Видите ли, — сказал Григорий, — у меня несколько необычная просьба к вам, и не знаю, выполнимая ли.

— Ну, посмотрим, — слегка улыбнулась девушка, — пожалуйста.

— Мне нужен материал о приятельнице Пушкина Дарье Федоровне Фикельмон — жене австрийского посла в Петербурге. Можете вы мне что-то посоветовать?

Григорий произнес эту фразу и вдруг увидел, как преобразилось лицо девушки-библиотекаря. Ее серые глаза стали большими, лучистыми, лицо озарил румянец, и она так похорошела, что Григорий обернулся, думая, не вошел ли в зал тот, кого ждала она, о ком думала с затаенной нежностью.

Но зал был по-прежнему пуст.

— Пожалуйста. Я с большим удовольствием сделаю все, что могу. Подберу всю литературу, какая у нас есть.

Она говорила до странности горячо, даже взволнованно, на глазах посетителя из равнодушной переродившись в заинтересованного, влюбленного в свое дело работника.

— Садитесь, пожалуйста. — Девушка указала ему на ряд стульев у стены. — Я сейчас.

Григорий сел. Он недоумевал. Не понимая, что произошло с ней, смотрел вслед тоненькой девушке с косой ниже талии, в длинной черной юбке, в белой кофточке с рюшем на рукавах и на высоком воротнике, закрывающем шею.

«Она сама-то вся из девятнадцатого века», — подумал он и усмехнулся.

Через некоторое время девушка возвратилась с довольно толстой книгой: придвинула стул к столу, возле которого сидел Григорий, и горячо заговорила:

— Вот эта книга «Пушкин и его окружение» — здесь документальные данные о двух тысячах пятистах современников Пушкина, с которыми он общался в течение своей недолгой жизни.

Девушка не садилась. Она стояла с открытой книгой. Затем положила книгу на стол, заглянула в оглавление.

— Вот Фикельмон. Видите — тут небольшая статейка о ней и дальше перечень материалов, которые вы можете взять в библиотеке. У нас, правда, всего не окажется, но кое-что есть. Кое-что я постараюсь достать вам в других библиотеках. Вот садитесь за тот стол и выпишите все, что вам покажется интересным и нужным. А тогда уж я подберу вам.

— Спасибо, — сказал Григорий, тронутый ее готовностью помочь ему. — А так как мне, видимо, придется немало общаться с вами, скажите, пожалуйста, ваше имя и отчество.

Девушка густо покраснела, до слез. Помолчала и сказала:

— Дарья Федоровна.

Грпгорий с изумлением поглядел на нее, предполагая, что она шутит. Но в это время заскрипела лестница, и старая женщина-библиотекарь, думая, что в зале посетителей нет, сказала громко:

— Долли! Опять ты напутала!

— Дарья Федоровна! Долли!.. — растерянно повторил Григорий и, натянуто улыбаясь, спросил: —Простите, а фамилия ваша не Фикельмон?

Девушка еще более смутилась:

— Фамилия — Кутузова.

— Кутузова! — вскричал Григорий, уже забывая, что находится в библиотеке, где говорить нужно тихо, уважительно к людям, занятым работой с книгой. — Насколько я знаю, Долли Фикельмон была внучкой Кутузова?

— Я не потомок Кутузова. Это совпадение, — поспешила пояснить Дарья Федоровна. Она развела руками и растерянно пожала плечами. Все эти движения как бы говорили: «Я не виновата».

Григорий взял книгу, сел за стол. А Дарья Федоровна стояла за его спиной и читала вслух:

— ...«Дарья (Долли) Федоровна (Фердинандовна) урожденная княжна Тизенгаузен, графиня (14/Х 1804 г. — 10/IV 1863 г. н. с.) внучка М. И. Кутузова, дочь Е. М. Хитрово, с 3 июня 1821 года жена графа Шарля-Луи Карла Людвига Фикельмона (23/Ш 1777 г. — 6/1У 1837 г. н. с.), австрийского посланника в Петербурге, впосл. австрийского министра иностранных дел, литератора, публициста, петербургская приятельница Пушкина... Пушкин познакомился с Ф. в начале нояб. 1829 г. и стал частым посетителем ее и матери салонов (в здании австрийского посольства, ныне Дворцовая набережная, д. 4)».

Закончив чтение, Дарья Федоровна посмотрела на посетителя, ожидая его вопросов. А в мыслях, как всегда, когда она прикасалась к материалам девятнадцатого века, оживало прошлое...

Дочь полководца

Гости разошлись. Александр Сергеевич задержался Елизавета Михайловна обещала показать письма Кутузова. Отечественная война 1812 года и ее знаменитые полководцы необычайно занимали воображение поэта. Перед гением Кутузова он преклонялся.

Пушкин видел — гости заметили, что он остался, и подумал: «Ну теперь поползут сплетни по свинскому Петербургу». Но ему было все равно. Он привык от друзей своих узнавать самые удивительные вещи о себе.

Елизавета Михайловна, проводив гостей, шла к Пушкину через огромный простор зала, только что заполненного гостями. И в те несколько секунд, пока она пересекала зал, Александр Сергеевич успел подумать о многом. И о том, что Елизавета Михайловна, любимая дочь Кутузова, любила отца самоотверженно, и о том, что она, редкая женщина великосветского Петербурга, была так разносторонне образованна, прекрасно знала искусство и литературу.

Елизавета Михайловна шла через зал, смущаясь пристального взгляда Пушкина, который забыл в эти минуты о том, что может смущать ее.

«Она влюблена в меня, — думал он. — Боюсь, что будет трудно обратить это чувство в дружбу... Она не молода. Корсет и всевозможные женские ухищрения не сдерживают расплывающихся форм. Чрезмерно открытые плечи еще сохранили женственность, но по ним угадывается красота, не та, что есть сейчас, а былая. Как она не понимает этого? Такая разумная, а не понимает! И не может постичь всю нелепость своего чувства».

Елизавета Михайловна шла некрасивой походкой, немного вразвалочку. На ней было бледно-сиреневое платье, с разбросанными кое-где, отлично сделанными из шелка букетиками ярких фиалок. Устало ступали по блестящему паркету ноги, обутые в сиреневые башмачки.

Щеки горели волнением, синие глаза блестели радостью. И все же она была некрасива. Очевидно, некрасива была даже в ранней молодости своей.

Она подошла к Александру Сергеевичу, чуть обернувшись, окинула взглядом зал и сказала:

— Здесь неуютно. Да и письма отца, которые я хочу показать вам, — у меня в будуаре. Прошу вас.

Опередив его и прихватив рукой платье, чтобы оно не мешало, она стала подниматься по ступеням.

«В 6удуаре женщины принимают только самых близких друзей и...» — постарался не додумать Пушкин.

Они сидели в креслах, друг против друга, разделенные небольшим круглым столом, на котором стояла резная шкатулка с письмами Кутузова жене, Екатерине Ильиничне, и ей, Елизавете Михайловне, сначала Тизенгаузен, а затем Хитрово. Тизенгаузен, ее первый муж, — любимый зять Кутузова, смертельно был ранен на глазах великого полководца в сражении под Аустерлицем.

— Потом, в 1815 году, с двумя детьми, Катей и Дашей, я уехала с Хитрово во Флоренцию. Он был назначен российским послом, поверенным в делах при великом герцоге Тосканском. Жили мы хорошо. Но знаете, Александр Сергеевич, я не могла забыть Тизенгаузена, тосковала по нем.

Елизавета Михайловна держала руку на шкатулке, то открывая, то закрывая ее. И рассказывала, рассказывала Пушкину о себе, откровенно, как лучшему другу, проникновенно заглядывая ему в глаза.

Он слушал ее и представлял жизнь этой женщины, сложную, как жизнь каждого человека, интересную для него, как любая жизнь.

Он заметил, что ее холеная, белая, украшенная перстнями рука, лежавшая на шкатулке, была очень красива. Он вспомнил пожатие этой руки, сильное, почти мужское, и подумал, что оно говорит о большой воле этой женщины. Да, она может быть отличным другом. Но зачем, зачем этот горячий румянец щек, этот значительный, вполне понятный ему блеск глаз?!

— Отец жил всегда без семьи. Его короткие наезды были праздником для нас. И умер он в одиночестве, в городке Бунцлау. Вот его последнее письмо. Он уже не мог писать сам.

Она открыла шкатулку, из груды писем, не глядя, достала именно то, которое нужно.

Пушкин с волнением взял в руки письмо и некоторое время держал его не читая, представляя одиночество старого, почти ослепшего великого полководца.

— Читайте же, — мягко сказала Елизавета Михайловна, касаясь своей прекрасной рукой небольшой, смуглой руки Пушкина, с длинными ухоженными ногтями, тоже украшенной перстнями.

И он прочел:

Я к тебе, мой друг, пишу в первый раз чужою рукой, чему ты удивишься, а может быть, и испугаешься, — болезнь такого роду, что в правой руке отнялась чувствительность перстов... Посылаю 10 т. на уплату долгов, 3 т. Аннушке и 3 т. Парашеньке, всем, кажется, по надобности.

— А вот последнее письмо мне, которое писал он еще сам. Но я уже тогда почувствовала в нем предсмертную тоску.

Ее губы дрогнули. Глаза увлажнились. И опять, почти не глядя, она вынула письмо из шкатулки и подала Пушкину.

Прыгающие, неровные буквы, почерк старческий.

Пушкин с увлечением прочел письмо несколько раз:

Ты не можешь представить себе, дорогой друг, как я начинаю скучать вдали от вас, без дорогих мне людей, которые единственно привязывают меня к жизни. Чем больше я живу, тем больше вижу, что слава — это только дым. Я всегда был философом, но теперь стал им в высшей степени. Говорят, что каждому возрасту свойственна своя страсть. Моя в настоящее время — это страстная любовь к моим близким, в то время как общество женщин, которого я ищу, — только развлечение. Мне смешно на самого себя, когда я размышляю о том, как я расцениваю и свое положение, и власть и те почести, которыми я окружен. Я всегда вспоминаю Катеньку, сравнивающую меня с Агамемноном: а был ли Агамемнон счастлив? Моя беседа с тобой не весела, как видишь, но я заговорил в таком тоне от того, что уже восемь месяцев не видел никого из своих.

— Как верно! Как умно! Слава — дым! Какая жизненная философия! — восклицал Пушкин и долго не хотел расставаться с письмом.

— Вот еще одно интересное письмо, написанное в то время, когда он был военным губернатором Петербурга.

Елизавета Михайловна стала перебирать письма.

— Не найду что-то. Ну, да я расскажу вам сама. Вы знаете, за что отец был отставлен тогда?

— Не знаю. Я вообще не знаю этого периода его деятельности.

— И ни к чему знать. Это было вынужденное. Он родился полководцем и мечтал только об этом. Но мне хочется рассказать вам, за что отец был отстранен от этого поста.

У бывшего воспитателя императора Александра Павловича, графа Салтыкова, была шестидесятилетняя жена. Она носила парик, потому что, увы, своих волос уже не имела: облысела к старости. Своего парикмахера — молодого дворового парня — она держала в клетке, в комнатушке, расположенной рядом с будуаром, чтобы, не дай бог, кто не прознал об ее недостатке. И выпускала его из клетки только тогда, когда он делал ей из парика прическу... Вы что, Александр Сергеевич? — прервав рассказ, приподнялась Елизавета Михайловна, заметив, что Пушкин побледнел до синевы. — Вам плохо?

Он молча покачал головой и охрипшим голосом спросил почти равнодушно:

— И что же дальше? Да вы садитесь, садитесь, Елизавета Михайловна.

Она вновь опустилась в кресло и, приглядываясь к Пушкину, совершенно не понимая перемены, произошедшей в нем, продолжала:

— Однажды парикмахер сбежал. Салтыкова была в отчаянии и, естественно, за помощью обратилась к губернатору. Но Кутузов не отдал приказа искать сбежавшего. Не захотел. Салтыкова нажаловалась императору. И отец мой получил отставку.

— Человек человека сажает в клетку, как зверя! И царь поддерживает это истязание! Боже мой! Человек — человека!

— Но он крепостной, дворовый человек.

— Стало быть, вы считаете это возможным? — Пушкин встал. Лицо его исказилось гневом.

Елизавета Михайловна смущенно поднялась.

— Нет, вы не поняли меня, Александр Сергеевич, я знаю, что это жестоко, но у нее есть права на своего дворового человека...

— Вы стараетесь понять разумом, но сердцем, увы, не чувствуете всего ужаса этого факта. Крепостной! Дворовый! Да разве они не люди — эти крепостные, дворовые?..

Елизавета Михайловна долго оправдывалась, пыталась перевести разговор на другую тему. И в конце концов Пушкин смягчился, задумался, сел в свою любимую позу — забросив ногу на ногу.

Она помолчала. Дала ему время успокоиться и заговорила о том, что, по ее мнению, было теперь самое его сокровенное.

— А я, Александр Сергеевич, живу вашим «Евгением Онегиным». До чего же хороша Татьяна! А ее письмо Онегину! Сколько в этом правды и знания женского сердца! Я так понимаю вашу Татьяну. Она знает, что Онегин никогда ее не полюбит, но не может разумом победить чувство, потому что оно слишком велико, и признается в своей любви. А любовь-то ее настоящая, на всю жизнь, святая любовь, Александр Сергеевич! — взволнованно говорила Елизавета Михайловна.

Пушкин понял, что сейчас будет переход от литературы к жизни. И, как обычно, не ошибся.

Елизавета Михайловна еще более раскраснелась, розовыми пятнами покрылась ее шея, синие глаза заблестели слезами. Дрожащими губами она сказала чуть слышно:

— Я тоже люблю вас, как Татьяна — Онегина. Я ради вас на все готова, наверное, даже и на смерть. — Она скрестила на груди руки и, гордо закинув голову, как от совершенного подвига, добавила: — Ну, что же, отчитывайте меня, как Онегин Татьяну.

Пушкин в волнении поднялся. Он был растерян, не знал, что сказать, как сказать, но судьба его выручила. В дверь постучали.

...Эту ночь Елизавета Михайловна пролежала в своей постели не закрывая глаз. Она не раскаивалась. Но была даже рада, что Пушкину помешали ответить на ее признание. Она знала, что ее он не может любить и предложит лишь дружбу; она перебирала в памяти каждое слово его, каждое движение. И утром, когда первые проблески света пробирались в окна, она обхватила подушку руками и зарыдала от отчаяния. Первый раз за время своей любви к Пушкину ей было так горько жить вблизи него и так далеко находиться от его сердца. Она утешала себя тем, что ни у одной женщины, кроме нее, он не станет спрашивать совета, как жить, ни одной, кроме нее, не откроет своих творческих замыслов, ни к одной не прибежит тотчас, как только напишет что-то новое.

— Пусть этого будет достаточно! — говорила она. — Великий поэт дарит мне дружбу. Чего же еще надо!

Разум уговаривал сердце, и постепенно боль отошла. Елизавета Михайловна, не одеваясь, сидела в постели, вспоминая вчерашний вечер, письма Кутузова.

Она глядела на портрет отца. Кутузов был написан во весь рост, в парадной форме. Портрет висел напротив ее кровати. Отец смотрел на дочь. Глаза, лицо, осанка выражали великий ум и непреклонную волю.

— Я всегда обращаюсь к тебе, отец, в трудные минуты жизни. Я хочу быть такой же сильной, как ты! — сказала она, встала и подошла к портрету, молитвенно сложила руки перед ним.

И ей стало легче. Неодетая, она села в кресло, и воспоминания унесли ее в далекое прошлое.

...Шел 1813 год. В пяти верстах от Петербурга народ остановил колесницу, везшую тело Кутузова, и до Казанского собора, где должны были похоронить Кутузова, люди, сменяя друг друга, на руках несли до могилы цинковый гроб с набальзамированным телом великого полководца, спасшего Россию.

Он умер в небольшой комнатке двухэтажного дома, на площади силезского городка Бунцлау.

Незадолго до смерти приехал к нему император. Он просил умирающего простить его за то, что не всегда был прав по отношению к нему.

«Я, ваше величество, прощаю, но простит ли Россия...» — ответил Кутузов Александру I.

На этой же площади стоит монумент. На нем надпись:

До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска Российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас Отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя.