Скорпион

Все произошло так стремительно, что стоявший чуть поодаль Щур-Толмач смог только в ужасе зажмурить глаза. Он стоял оцепенев, боясь поверить в реальность происшедшего.

Заснул, что ли? — услышал он голос Франца.

Глаза открылись сами собой и даже не открылись — распахнулись.

— Т-ты!.. — произнес «полтора человека» таким голосом, что не понять было, кто говорит — Толмач или Щур.

— Я… Ну и что? Чего пялишься?

Глаза Толмача скользнули по перилам ограждения. Перила были целехоньки.

Щур-Толмач снова уставился на Франца. Молча. Франц почувствовал смущение.

— Ну чего ты, чего?

Глаза Толмача заморгали. «Полтора человека» как будто приходил в себя.

— Так… Ничего. Ты что-то говорил?

— Я? Ах да… Ничего особенного, ветер, говорю, усиливается…

— А… ветер. Да. Усиливается.

Франц повернулся и сделал несколько шагов к другому, неогороженному краю площадки. Ветер дул ему в лицо, полы туники трепетали, хлопали. Он подошел к искореженной опорной мачте УКВ-ретранслятора в метре от края, потряс ее рукой — мачта стояла прочно. Франц ухватился за мачту и наклонился вперед, всматриваясь в сумрачные клубы. Щур-Толмач молча глядел ему в спину.

Франц обернулся.

— Ни черта не видно, — крикнул он симбиозу. — Да и ветер. Пора возвращаться.

Щур-Толмач сбросил оцепенение.

— Да, — крикнул он, — пора.

Но тронуться в обратный путь они не успели. Франц ошибался. Еще не все увидели они из того, что было припасено для них на этот день.

Внезапно что-то изменилось вокруг, и они не сразу сообразили, что именно. Потом поняли — стало светлее. Сильный ветер принес с собой то, чего обитатели города не видели в течение добрых двадцати лет — громадный просвет в облаках. Облачный слой, истончаясь, становился все светлее и светлее, и вот, наконец, свершилось — лопнул облачный купол над головами, и приятели впервые в жизни увидели чистейшую синеву. Площадка старой телевышки, этот металлический островок в небе, этот странный летательный аппарат перенес их в волшебную страну. Впитать, вобрать в себя, задержать, запомнить редкостный подарок судьбы… Друзья стояли в благоговейном молчании, потрясенные нежданным чудом, и не заметили, как из темного провала меж двух облачных утесов бесшумно выскользнула черная крестообразная тень. Она описала пологую спираль, а затем, сложив крылья, спикировала на телевышку.

Коршун-мутант имел размах крыльев около восьми метров, мог утащить небольшую коровенку, его когти оставляли царапины на танковой броне, а клюв запросто перекусывал толстый прут чугункой садовой ограды.

Первым его заметил Щур-Толмач и предостерегающе крикнул. Франц резко повернулся — коршун пикировал прямо на него. Второй раз за какие-нибудь четверть часа на глазах Щура-Толмача Франц подвергался смертельной опасности, и второй раз «полтора человека» был совершенно бессилен что-либо сделать. Вокруг себя и Толмача Щур моментально выстроил защитный психический кокон, так что коршун воспринимал их как некий неодушевленный предмет, не стоящий внимания. Но Франц был на другом конце площадки, и его Щур прикрыть не мог, а до удара оставались доли секунды…

Коршун ударил… В пустоту!

Франц стоял уже около другой мачты ретранслятора, метрах в шести от первой. Птица неловко кувыркнулась в воздухе, захлопала крыльями, выровняла полет и пошла на второй заход. И снова все повторилось — Франц опять оказался совсем в другом месте.

Коршун попался упорный. Раз за разом повторял он свои безуспешные попытки, а Франц играл с ним, как суперкрыса с кошкой.

Щур наблюдал за этой странной игрой с холодным любопытством исследователя, но в его мозгу совершалась лихорадочная работа. Он почувствовал! что в теперешнем возбужденном состоянии духа он смог бы прикрыть и Франца защитным психококоном. Но он не сделал этого. Ему надо было что-то понять, что-то очень важное, и, продолжая поддерживать защитный кокон, Щур снял контроль с психики Толмача и концентрированным усилием проник в подсознание Франца, желая увидеть все происходящее изнутри, глазами самого Франца…

Коршун наконец понял бесплодность своих попыток и, издав резкий крик разочарования, улетел прочь. Просвет затянулся, и снова вокруг была привычная промозглая мгла.

Щура возвратил к действительности плач Толмача. Хотя разумом и годами Толмач был стар, психика его была по-детски слаба, как и его тело. Щур, нацелившись на подсознание Франца, предоставил Толмача самому себе, и теперь тому было холодно и страшно.

Щур несколько успокоил его и шагнул к Францу. Тот отрешенно стоял в центре площадки. Волосы его трепетали на ветру.

— Спускаемся, что ли? — спросил Щур-Толмач.

Франц встрепенулся, помотал головой.

— Да-да… Спускаемся.

Потом добавил:

— Ну, спасибо, Щур. Если бы не ты…

Щур глазами Толмача как-то странно посмотрел на него, но ничего не ответил.

Вниз они спустились в полном молчании, домой возвращались пустыми, сумрачными улицами. Уже темнело, и руины выглядели угрожающе.

Щур шел быстрым шагом, почти бежал.

— Куда несешься? — спросил наконец Франц недовольно.

— К Доктору, — отрезал Щур-Толмач.

— Зачем?

— Надо, — так же коротко бросил Щур.

V. Вместо Доктора они застали Лейтенанта, рассматривающего какие-то книги большого формата в ярких, блестящих обложках. Франц никогда таких не видел. Лейтенант оторвался от своего занятия, рассеянно ответил на приветствие.

— К Доктору? — спросил он. — В палатах где-то или в подсобках. Минут через пятнадцать будет. Садитесь, ждите.

Франц опустился в кресло у стола, а Щур-Толмач сразу подошел к книжной полке и стал рыться в стопке растрепанных брошюрок. Он извлёк из кучи одну и начал неторопливо перелистывать. Остановился на одной странице: долго вчитывался. Затем глаза Толмача закрылись, лицо стало невыразительным верный признак, что между Толмачом и Щуром идет оживленная телепатическая дискуссия. Франц смотрел на них с некоторой завистью. Преимущества интеллекта, имеющего в своем распоряжении два совместно работающих мозга, были неоспоримы. Именно поэтому Щур-Толмач и был правой рукой Доктора и старостой над всеми остальными мутантами.

Лейтенант отложил просмотренную книгу и взялся за следующую. Франц со вздохам отвернулся от Щура-Толмача и протянул руку к отложенному тому.

— Можно?

— Бери, — ответил Лейтенант.

У этого альбома обложка не была пестрой. На сером фоне простым шрифтом выведено название: «Живопись европейского Возрождения». Францу это ничего не сказало. Он раскрыл наугад и замер пораженный. Потрясение его было почти таким же сильным, как на вышке, когда он увидел голубое небо. Никогда не виданные им краски произвели в его душе отклик, подобный беззвучному сейсмическому удару. Цвета буйствовали, рвались со страниц; перед Францем распахнулось окно в мир иного измерения. Пейзаж, не похожий ни на что виденное, приковывал взгляд, гипнотизировал — и синее небо, и облака, и река, и странные деревья, и что-то голубоватое вдали, что Франц не знал как и назвать, ибо гор он никогда в жизни не видел. Но главное — люди! Множество людей на переднем плане, мужчины и женщины, в разнообразных позах, в странных пестрых одеяниях, и все они казались ему прекрасными! Он не мог понять, что происходит на картине. Но ясно было, что нечто важное и глубоко значительное. Подпись под картиной: «Лука Лейденский. Исцеление иерихонского слепца». С трудом оторвавшись от созерцания, Франц стал листать дальше. Какой цветной микрокосм предстал перед ним: и восторг, и горькое чувство какой-то потери теснило сердце. Он впервые видел всех этих прекрасных людей и не понимал, что они делали. Но судя по всему, то были какие-то бесконечно важные и прекрасные дела. Подписи под картинами ничего ему не говорили: «Мантенья. Парнас» (Разве бывают крылатые кони? Может, раньше были?), «Рафаэль. Обручение Марии» (Что такое обручение?), «Леонардо да Винчи. Мадонна в гроте», «Боттичелли. Поклонение волхвов», «Джорджоне. Поклонение пастухов»… Глубокая зелень и небесная лазурь, золото, пурпур, киноварь… Когда он дошел до «Спящей Венеры» Джорджоне, то почувствовал, что находится на пределе — сердце, казалось, готово было разорваться от беспредельной тоски и отчаянья.

И вдруг — неожиданное отрезвление. На одной из картин все было до боли знакомо — руины зданий, пламя, клубы дыма, багровые облака, фигурки людей и множество безобразных тварей — должно быть, мутантов. Франц прочел подпись: «Иероним Босх. Воз с сеном. Правая часть триптиха „Ад“». Сена никакого на картине не было, и слово «ад» было непонятно, но не это, а некое другое несоответствие заставило Франца призадуматься. Он уже хотел было задать вопрос Лейтенанту, но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Доктор. Он был бодр и в прекрасном расположении духа. В руках большой термос уникальная вещь, пережившая Красную Черту. Доктор им очень дорожил.

— Добрый вечер, молодые люди, добрый вечер, Петр! Прекрасная компания собралась, вот и отлично, сейчас чай пить будем.

Лейтенант буркнул: «Привет, Адам» — и отложил в сторону альбом.

Щур-Толмач захлопнул брошюрку и сделал шаг вперед. По лицу Толмача было видно, что «полтора человека» принял какое-то решение.

Франц его опередил:

— Доктор, можно вопрос?

— Давай, сынок, что у тебя там?

Франц ткнул пальцем в картину Босха:

— Доктор, разве бывают цветные фотографии? Ведь это фотография?

— Нет, Франц, это не фотография. Это работа художника. Это… м-м… нарисовано.

— Как нарисовано?! Разве можно так нарисовать?

Знакомство Франца с изобразительным искусством ограничивалось рисунками, сделанными мелом на каменных стенах.

— Видишь ли, Франц, сейчас такое, конечно, никто не сможет сделать. Но до Красной Черты были люди, которых обучали этому искусству. У них были особые краски, свои приемы… вот так…

— А мутанты? Как они оказались в картине? Вы же сами говорили нам, что они появились уже позже Красной Черты?

Лейтенант коротко рассмеялся. Доктор растерянно смотрел на Франца. Наконец он собрался с мыслями.

— Видишь ли, Франц, этот человек жил задолго до Красной Черты. Он ее и не видел. Он… ну, фантазировал, что ли… Понимаешь?

Франц ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

Доктор явно не хотел продолжения разговора.

— Ну что же мы, право? Давайте, наконец, чай пить… Чай, чай…

Щур-Толмач разинул рот, намереваясь, что-то сказать, но передумал.

Доктор засуетился, выставляя на стол разнокалиберные чашки, кувшинчик с вареньем из ягод верасники, холодные, уже слегка черствые лепешки. Когда все расселись вокруг стопа, он отвинтил колпачок термоса, извлек пробку (из горлышка пошел парок) и разлил ароматный напиток по чашкам.

Чай пили в молчании, не спеша, вдумчиво, макая лепешки в кувшинчик с вареньем. В мире Франца к еде люди относились серьезно.

Франц никак не мог взять в толк, почему эту жидкость Доктор называет чаем. Откуда он взял это слово? Ведь это был просто отвар шиповника и еще нескольких растений, ни одно из которых чаем не называлось. Он каждый раз задумывался над этим и каждый раз забывал спросить. Не успел и в этот раз. Доктор отставил термос и в упор посмотрел на Щура-Толмача:

— Чувствую, молодые люди, вы что-то хотите рассказать.

Щур-Толмач спокойно выдержал взгляд Доктора и голосом Щура просто ответил:

— Да.

И начал рассказывать про дневную экспедицию на верхушку телевышки. Франц окаменел от такого предательства. После одного несчастного случая подобные вылазки были строжайше запрещены. И вот теперь Щур… Франц принялся корчить страшные рожи, пытаясь заставить Щура замолчать, но тот его игнорировал. Лейтенант смотрел на рассказчика с недоумением. Доктор, покусывая губу, хмурился, но пока не перебивал. Франц понял, что Щура не остановить, и смирился. Но когда Щур стал рассказывать, как он, Франц, свалился за пределы площадки, Франц не выдержал:

— Да что ты врешь! Не было этого!

Щур-Толмач бросил на него быстрый взгляд:

— Было! Просто ты не помнишь. Об этом я еще скажу. А что было, так ты Толмача спроси, он тоже видел.

Толмач тут же перешел на свой собственный голос:

— Точно было! Я видел…

Он запнулся и замолчал. Надо полагать, Толмач хотел еще что-то сказать, а Щур считал, что уже достаточно, и между ними завязалась обычная их борьба за право голоса. Борьба, которая почти всегда заканчивалась победой Щура.

Паузой воспользовался Доктор. Голос его был ледяным:

— Это и есть то самое самообразование, которым ты хотел заняться, Франц? Между прочим, молодые люди, законы, которые мы у себя вводим, вызваны к жизни вескими причинами. И созданы они для того, чтобы их выполняли. А я-то считал вас вполне взрослыми, разумными людьми…

— Доктор, — ответил Толмач голосом Щура, — запреты существуют еще и для того, чтобы их временами нарушать. Иначе не будет никакого прогресса. Мы сегодня, конечно, нарушили запрет, но зато сделали открытие, последствия которого трудно предсказать.

— У вас какой-то абстрактный спор, — вмешался Лейтенант, — оставьте высокие материи, держитесь фактов. Я так и не понял — свалился Франц с вышки или нет. Если свалился, то как жив остался?

— Свалился, свалился, — ответил Щур-Толмач, — а вот как он жив остался, мы и сами не поняли, пока на нас коршун не напал.

— Еще и коршун… — Доктор схватился за голову. — Вижу, скучно вам там не было. Ну давай, давай, все рассказывай, без утайки. Разбивай сердце старого человека.

Щур-Толмач рассказал о коршуне.

— Это-то ты хоть помнишь? — спросил он Франца.

— Это помню.

— Все в деталях? Как ты от него увертывался?

— Я не увертывался. Я стоял себе неподвижно, это он все время промахивался.

— Да? И с чего это он вдруг столько раз промахивался?

— Не знаю… Я думал, это ты его психополем с толку сбиваешь.

Голова Толмача повернулась к Доктору.

— Шестнадцать лет назад, когда мне было десять, а Францу два года, он впервые попал в нашу клинику, и вы дали нам, телепатам, задание выявить у него способности к телепортации. Там еще был какой-то случай со стеной. Вы помните?

— Да, конечно.

— И как вы знаете, никаких способностей к телепортации мы у него не нашли. А вот сейчас…

— Я понял. Значит, способности такие у него все-таки были. Только так глубоко запрятанные, что проявляются лишь в минуты смертельной опасности. Как на этот раз или в том случае со стеной. Я тебя верно понял?

— Насчет опасности верно, а насчет телепортации — нет. Тут все гораздо интереснее.

— Еще интереснее! Куда уж дальше?!