Помоги проекту - поделись книгой:
Ганс Шерфиг
Пропавший чиновник
Предисловие
Среди прогрессивных деятелей датской культуры видное место занимает Ганс Шерфиг, сатирик–романист, журналист и художник.
Шерфиг родился в 1905 году в Копенгагене в буржуазной семье. Он получил прекрасное образование и, отказавшись от карьеры чиновника, стал сначала художником, а затем журналистом и писателем. Прогрессивные взгляды молодого автора сблизили его с представителями передовой общественности: он стал сотрудником органа коммунистической партии газеты «Арбейдербладет», вступил в коммунистическую партию.
Литературная деятельность Шерфига началась в тридцатые годы. Одной из наиболее волнующих проблем в датской литературе этого периода был вопрос о назначении и роли интеллигенции. С особенной остротой этот вопрос встал после фашистского переворота в Германии, когда многим писателям пришлось коренным образом пересмотреть свои представления об обязанностях интеллигенции перед народом. Реакционные идеологи выступали с ревизией завоеваний прогрессивной культуры; под видом борьбы с «культурным большевизмом» они призывали к отказу от социальной проблематики в искусстве, проповедовали мистику и индивидуализм. В целях защиты цивилизации от фашизма прогрессивные деятели датской культуры создали объединенный культурный фронт, печатным органом которого стала газета «Культуркампен» (1935–1939).
Прогрессивные писатели не только выступали против воинствующих идеологов реакции, но и старались разбудить тех, кто стоял «вне схватки», не замечая нависшей над миром опасности. Горьковская тема борьбы с мещанством обошла литературу почти всех стран мира. Эта тема легла в основу лучших произведений Шерфига.
В тридцатые годы Шерфиг выступает на литературной арене как журналист, сотрудник газеты «Арбейдербладет». В своих статьях по вопросам культуры он резко критикует упадочное искусство и буржуазную систему воспитания, противопоставляя им культуру молодого социалистического государства и его жизнеутверждающее искусство. Многие темы статей Шерфига впоследствии нашли свое образное воплощение в его романах.
Публицистический темперамент Шерфига, острая наблюдательность, тонкое чувство юмора подсказали ему выбор литературного оружия — сатиры. В сатире Шерфиг нашел наиболее действенную, разящую форму критики, позволившую крупным планом показать ненавистные ему черты современного буржуазного общества. В своем творчестве Шерфиг опирается на мировую и в первую очередь на датскую сатирическую традицию, истоки которой Шерфиг, большой знаток истории национальной культуры, справедливо возводит к датским народным сказкам. На этом пути предшественниками Шерфига в Дании были такие замечательные мастера сатиры, как Л. Гольберг и Г. X. Андерсен. Но, опираясь на опыт сатирической литературы прошлого, Шерфиг остается своеобразным и оригинальным художником. Беспощадный в своей критике современного общества, Шерфиг далек от всеотрицающего нигилизма датского сатирика XIX века Густава Вида, он не утешает читателя картиной социальной утопии, как Людвиг Гольберг. Шерфиг смотрит в будущее ясным взглядом писателя–коммуниста, твердо верящего в социальный прогресс, в победу сил демократии, в торжество разума и мира.
Первое значительное произведение Шерфига (рассказ «Мертвец») вышло в 1937 году. В этом произведении писатель выступил против упадочного искусства, против буржуазной богемы с ее мещанской психологией индивидуализма, оправдывающего в конечном итоге любой компромисс. В образе героя новеллы, художника Брандта, Шерфиг высмеял духовную нищету декадентов, мечущихся от модернизма к религии и мистике, тщетно пытающихся уйти от действительности, замаскировать свое творческое банкротство и готовых при первой возможности сменить индивидуалистический бунт на буржуазное благополучие.
Со всей силой сатирического обобщения Шерфиг заговорил о мещанстве в своих романах «Пропавший чиновник» (1938) и «Загубленная весна» (1940).
Хотя роман «Загубленная весна» появился в печати через два года после «Пропавшего чиновника», сюжетно он предшествует ему. После «Пропавшего чиновника» Шерфиг вернулся к школьным годам своего героя, чтобы подчеркнуть роль буржуазной школы в омеща- нивании интеллигенции.
В романе «Пропавший чиновник» Шерфигу удалось нарисовать типический образ мещанина–интеллигента, обнажить корни обывательской психологии, показать мещанство как опору и в то же время жертву определенной социальной системы. Писатель создает сатиру на буржуазный мир с его социальным неравенством, бюрократизмом и лицемерием, сатиру на мир собственников и филистеров, живущих по законам волчьей морали индивидуализма. Это произведение явилось протестом против той лицемерной проповеди мнимой свободы, которая приучала видеть в тюремном режиме идеал благополучия, против культивирования сознательного равнодушия к общественным и политическим вопросам, ибо это равнодушие расчищало дорогу фашизму. Роман «Пропавший чиновник» — классическое произведение прогрессивной датской литературы, и он поныне сохраняет свою жизненность и актуальность.
Герой романа Теодор Амстед — один из тех гимназистов, о детстве которых рассказано в романе «Загубленная весна». Теодора воспитывали так же, как теперь воспитывают его сына Лейфа, которого школьная и домашняя муштра превратят со временем в образцового Амстеда.
Сам Теодор Амстед тоже мечтал когда–то о полезной и увлекательной деятельности, о путешествиях и географических открытиях, но семья и школа заставили его пойти по иному пути, и Амстед стал таким, каким мы видим его в романе, — жалким, духовно искалеченным человеком.
Амстед появляется только во второй части романа, но вся первая часть подготавливает нас к встрече с этим чиновником, интересы которого уместились в пространстве «между чернильницей и пресспапье». Сатирической манере Шерфига свойственно подчеркнутое правдоподобие, точность в деталях. Ему достаточно описать подробно личные вещи Амстеда, чтобы раскрыть его убогую, бескрылую жизнь, жалкий мир его духовных интересов и в то же время показать, что в Амстеде сохранились черты, которые вносят в его характеристику не только сатирическую, но и драматическую окраску. Ведь в отличие от других самодовольных обывателей маленький заурядный Амстед тяготится своей судьбой. Где–то в глубине его души живет еще не окончательно задушенное стремление порвать с ничтожным, бессмысленным существованием, живет протест против той жизни, на которую он обречен. Этот протест привод днт Амстеда к неожиданному «бунту». Но самое страшное состоит в том, что в условиях общества, создавшего Амстеда, б, уит одиночки, не имеющего представления о том, на каком пути следует искать подлинную свободу, сам неизбежно принимает уродливую форму.
Сатирические романы Шерфига построены на основе острого, занимательного сюжета. Эта форма несет в себе элементы пародии на детективный роман, нарушая традиционные представления о героических детективах и неуловимых преступниках. Но прежде всего острый сюжет позволяет Шерфигу раскрыть типическое в особенно яркой и выпуклой форме. Так и сюжет «Пропавшего чиновника» — таинственное исчезновение Амстеда и розыски его полицией — не только дает Шерфигу превосходно мотивированную возможность показать читателю замкнутый семейный мирок чиновника, отделение министерства, хутор богатого крестьянина, кружок спиритов, но и позволяет провести через роман мысль о том, что весь комплекс обывательских представлений о свободе, как о безответственном, автоматическом, бесплодном существовании, неизбежно превращает тюрьму в идеал мещанского благополучия, ибо сама тюрьма ничуть не хуже того, что именуется буржуазной свободой.
Сатирический образ буржуазного государства — гигантской тюрьмы, разделенной на маленькие замкнутые мирки, внешне изолированные, но связанные друг с другом всей общностью тюремного распорядка, — постепенно от страницы к странице возникает в романе Шерфига.
Вот семья — эта мельчайшая клеточка общества. Традиции превращены здесь в цепи, они приковали членов семьи к жалкой, изолированной от больших интересов жизни. Здание министерства даже внешним своим видом напоминает тюрьму. Корректные взаи«мсотношения чиновников маскируют зависть и мелкий карьеризм. Такой же внешней благопристойностью и скрытым уродством отмечена и жизнь бедного городского квартала, где девятилетняя проститутка делает реверанс, выпроваживая посетителей, где притоны и нищета прячут свое лицо от посторонних глаз под вывеской благополучия и нравственности.
Беспощадным пером сатирика–реалиста рисует Шерфиг датскую деревню. В этом мире не может быть и речи о каких–нибудь патриархальных, идиллических отношениях. Между богатыми хуторянами и бедняками–хусменами идет непрерывная борьба. В руках богатых хуторян сосредоточена вся власть в деревне. Они распоряжаются местным управлением, пособиями по безработице и больничной кассой. Они безнаказанно и бесконтрольно обирают, эксплуатируют, обманывают безработных батраков и малоземельных крестьян. Расправа с непокорным Андерсом, помещенным в работный дом, лишенным семьи, — одно из многочисленных преступлений, совершаемых за стенами идиллических сельских домиков. Сатирическим воплощением мира деревенских хищников становится образ Хагехольма — доносчика, лицемера, стяжателя, убийцы.
С ужасом смотрит Амстед на страшную картину деревенской жизни, о которой он по школьным хрестоматиям составил представление как о райском уголке. Но если для Амстеда эта жизнь представляется биологически страшной, как жизнь мокриц и водяных пауков в аквариуме, где все осуждены пожирать друг друга, то Шерфиг смотрит на нее глазами художника, который видит социальные корни зла, источник той звериной борьбы, которая толкает людей на преступления, на убийства, которая отдает в руки Йенсенов и хагехольмов власть и право распоряжаться судьбой беззащитных андерсов. Этот источник–частная собственность… «Моя земля», «мои цветы», «моя дорога», «моя», «мое» — таков уродливый принцип, породивший хагехольмов, Йенсенов, амстедов.
Окунувшись в эту страшную действительность, Амстед добровольно возвращается в тюрьму. Тюрьма — это не только идеальное воплощение того, что происходит вне ее стен, это то, к чему всю жизнь готовили Амстеда. Здесь та же иерархия, тот же бессмысленный труд, та же пожизненная обеспеченность, то же бесправие, Амстед это понял и смирился. В этом смирении заключается драма интеллигента, не сумевшего найти выхода из обывательского болота. Но в готовности Амстеда смириться проявляется и бесхребетность, желание спрятаться от жизни, за что Шерфиг гневно и горько осуждает Амстеда.
Роман ограничен показом мира Амстеда, однако здесь незримо присутствует и другой мир. Писатель недаром говорит о том, что далеко не все заключенные (в широком значении этого сатирического образа) так довольны своей жизнью, как Амстед. «Это неспокойные люди… Они не гармоничны и не добропорядочны…» Точка зрения этих беспокойных людей отражает и точку зрения самого автора, который верит в иные нормы жизни, смотрит на мир амстедов глазами сатирика и противостоит ему как гуманист, демократ, борец за социальный прогресс. Сила негодования автора, сила его критики, его уверенность в том, что общественные условия, породившие Хагехольма и Амстеда, Друссе и Омфельдта, могут и должны быть изменены, — таков «положительный герой» романа Шерфига, определяющий разоблачительный пафос его книги.
Борьба Шерфига за идеи гуманизма и демократии, за интересы народа нашла свое отражение не только в его романах, но и в общественной и журналистской деятельности. Сотрудник «Арбейдербладет» в предвоенные годы, Шерфиг в период оккупации становится активным участником антифашистской борьбы. Брошенный гитлеровцами в тюрьму, писатель был впоследствии освобожден в связи с тяжелой болезнью. Но ни тюрьма, ни болезнь не заставили Шерфига сложить оружие. В эти годы был написан роман «Идеалисты» (1943), в котором Шерфиг, продолжая тему «Мертвеца», выступил против реакционных течений современной философии. Этот роман интересен тем, что в. нем впервые прозвучала политик ческая тема. (Прозрачные намеки на оккупационный режим в Дании сделали невозможным публикацию романа на родине писателя, и он был издан в Швеции.)
Война и послевоенные события активизировали общественную жизнь Дании. В своем романе «Скорпион» (1952) Шерфиг рассказал о том, как происходит прозрение обывателя, как остается все меньше «маленьких людей», которые, считая себя честными, могут закрывать глаза на то, что происходит вокруг, мириться с социальной несправедливостью. Шерфиг показал в этом романе вторжение действительности с ее социальными и политическими противоречиями в жизнь «маленького человека», которого они выбивают из привычной колеи, не для того, чтобы он примирился с несправедливостью, а для того, чтобы он задумался над большими вопросами современности. Если в биографии Амстеда тюрьма — это гротескный образ буржуазного порядка, то для героя романа «Скорпион», учителя Карелиуса, тюрьма — это реальная тюрьма, из которой он, жертва судебной ошибки и злоупотребления, выносит уверенность, что буржуазная демократия оставляет желать много лучшего.
Положив в основу произведения нашумевшее уголовное дело, Шерфиг сумел обобщить важнейшие черты послевоенной датской действительности. Этот роман, главная тема которого — борьба против сил милитаризма и войны, увидел свет на страницах органа компартии газеты «Ланд ог фольк», где протекает в основном послевоенная журналистская деятельность Шерфига. Он выступает здесь с еженедельными обзорами радиопередач. Здесь публикуются его статьи по истории датской национальной культуры. На страницах «Ланд ог фольк» Шерфиг выступает и как художник. Он создал серию иллюстраций, по–козому раскрывающих содержание сатирического романа Гольберга «Путешествие Нильса Клима под землей». В газете были впервые опубликованы и отдельные очерки и зарисовки Шерфига, связанные с его поездкой в Румынию и Советский Союз (впоследствии писатель выпустил книги «Поездка по Советскому Союзу» (1951) и «Освобожденная Румыния» (1953).
Эти очерки и книги, рассказывающие датскому народу правду о жизни Советского Союза и стран народной демократии, дополняют творчество писателя — борца за мир и укрепление дружественных связей между народами.
Ю. Яхнина
Часть первая
1
В прошлом году, в начале октября, в Копенгагене исчезли два человека. Об их исчезновении сообщили в полицию почти одновременно, с промежутком всего лишь в несколько дней. На первый взгляд между этими двумя людьми не существовало никакой связи.
Один из пропавших, нелюдим и чудак, жил в крайне стесненных обстоятельствах, а другой, почтенный отец семейства и чиновник, был вполне обеспеченный человек. И по образу жизни и по характеру они совершенно не походили друг на друга.
Если тем не менее полиция пыталась связать оба происшествия, то прежде всего потому, что в обоих случаях не было никакой возможности установить их подоплеку. Внимание полиции привлекло и то обстоятельство, что оба пропавших были ровесники. Оми родились в одном и том же году. Это, конечно, могло быть простым совпадением, но оказалось, что следствие не зря уделило столько внимания этой незначительной подробности, ибо она пролила некоторый свет на обстоятельства дела.
Во всяком случае, полиции удалось в кратчайший срок выяснить, что один из пропавших самым чудовищным и необычным способом покончил с собой. Но понадобилось еще некоторое время, чтобы определить, кто именно из двух совершил самоубийство. Только после того, как было найдено предсмертное письмо самоубийцы, удалось опознать труп, обнаруженный на территории Амагерского полигона.
Но полиции стало известно о предсмертном послании лишь через много дней после самоубийства, и виной тому была крайняя приверженность к порядку и неукоснительное соблюдение служебного долга, присущие начальнику одного из отделений военного министерства. Никто, разумеется, не вправе попрекнуть чиновника за приверженность к порядку. Но в данном случае следствие усложнилось и затянулось именно по этой странной причине.
Впрочем, и после того, как было найдено предсмертное письмо самоубийцы, в этом деле оставалось еще много темного и необъяснимого. Почти целый год полиция билась над ним, прежде чем ей удалось до конца распутать его. Обработка крайне скудных данных, на которые опиралось следствие, протекала под покровом полной тайны. Это была высокоответственная и хлопотливая работа: нельзя было допустить, чтобы какая–нибудь, даже самая незначительная деталь ускользнула из поля зрения полиции. Некоторые на первый взгляд совершенно пустяковые сведения, дошедшие до полиции при содействии частных лиц — некоего парикмахера из Северной Зеландии и бывшего учителя одной из столичных школ, — на поверку оказались решающими.
Да, это действительно была одна из самых сложных головоломок, которые когда–либо приходилось решать полиции. А когда решение было найдено, оно вызвало не только сенсацию, но и всеобщее восхищение. И газеты, разумеется, совершенно справедливо отмечали как заслугу полиции, что только в итоге образцовой организации и замечательного взаимодействия между всеми ее отделами стало возможным распутать это необычное в судебной практике дело.
Создание системы единой полицейской службы сыграло в этом случае решающую роль.
2
Первые сведения были получены полицией от фру Амстед.
Вечером, около восьми часов, она позвонила в полицейское управление. Ее муж, Теодор Амстед, сообщила она, чиновник одного из отделов военного министерства, все еще не явился со службы домой. Обычно же он возвращался точно в двадцать минут шестого. Это был пунктуальный человек. В пять часов он выходил из своего кабинета и покидал красное здание министерства. Чтобы добраться до своей квартиры на Гаммельхольме, ему требовалось ровно двадцать минут. Он шел кратчайшим путем средним размеренным шагом.
При этом он старался ступать непременно посредине каменных тротуарных плит, не задевая швов между ними. Точно так же он придавал какое–то значение тому, чтобы непременно наступать ногой на некоторые из канализационных крышек, встречавшихся на его пути. И если ему случалось по рассеянности забыть об этом, то он мог преспокойно вернуться, чтобы твердо ступить ногой на пропущенную крышку. Как человек долга, он чувствовал угрызения совести, если не выполнял всего, что полагалось.
Только в очень плохую погоду он прибегал к услугам трамвая. Впрочем, это не составляло никакой разницы во времени. Трамвайные линии были расположены так неудобно, что он мог проехать только две остановки. У памятника Нильса Юля он выходил из трамвая и всю остальную дорогу — по улицам Нильс–Юльсгаде и Херлуф–Троллесгаде — шел пешком.
Фру Амстед, разумеется, уже звонила и в министерство. Один из секретарей, задержавшийся на работе, сообщил ей, что господин Амстед отбыл из министерства около двух часов дня. Он получил письмо, которое, по- видимому, сильно взволновало его. Он очень нервничал и, уходя, забыл свой коричнезый портфель и палку.
Это сообщение сильно встревожило фру Амстед. Часы шли, и у нее не было другого выхода, как позвонить в полицию.
Муж ее, даже если бы с ним стряслось что–нибудь из ряда вон выходящее, мог бы позвонить по телефону домой. У них никогда не было тайн друг от друга. Их брак был совершенно счастливым. Никому и в голову не пришло бы, что она или муж пойдут куда–нибудыразвле- каться в одиночку. Все восемнадцать лет супружества они прожили душа в душу. Фру Амстед даже не представляла себе, кто мог писать ее мужу и почему письмо адресовано в министерство, а не на Херлуф–Троллесгаде.
О том, чтобы муж ее познакомился. с какой–нибудь женщиной и переписывался с нею втайне от жены, не могло быть и речи.
Ей известно все, что касается ее мужа. Ни в жизни, ни. в душе, ни в теле его нет ни одной черточки, которая не была бы прекрасно знакома ей или могла бы ускользнуть от ее внимания.
— Так, так! — ответили фру Амстед из полицейского управления. — Теперь дайте нам только время. Если бы ваш муж попал в автомобильную или в какую–нибудь другую катастрофу, мы уже имели бы об этом сведения от санитарного отдела пожарной команды или от скорой помощи. Между тем ни в городские, ни в пригородные больницы не доставлен ни один пострадавший по имени Теодор Амстед. Нет и таких, чье имя не удалось бы установить.
Но это, конечно, не успокоило фру Амстед. За восемнадцать лет ни разу не случилось, чтобы муж явился домой позже чем в двадцать минут шестого. Только однажды он ушел из министерства раньше времени. У него тогда было воспаление надкостницы, и боль вдруг так усилилась, что он не в силах был дольше терпеть. Но, разумеется, и тогда, прежде чем отправиться к зубному врачу, он позвонил домой.
А письмо, которое Теодор Амстед получил по служебному адресу, — это уж нечто совершенно непостижимое. Кто же, во имя всего святого, мог ему писать?
Фру Амстед знала, что шестнадцатилетним гимназистом ее муж был платонически влюблен в какую–то продавщицу из киоска. Фру даже помнила стишки, которые юный Амстед посвятил даме своего сердца.
Фру Амстед давно уже простила мужу этот грешок юности. Если она когда–либо напоминала ему об этом, то только в шутливой форме, поддразнивая его; в таких случаях он краснел и смущенно улыбался.
Нет. Никаких тайн от жены у него не было. И все происшедшее кажется ей таким непонятным и диким.
Фру Амстед плакала. «Что же могло приключиться с нашим папочкой? Что случилось?» — то и дело повторяла она.
И ее мальчик — тринадцатилетний Лейф — тоже плакал и так стучал зубами, словно его знобило. Это был худой, бледный мальчик с очень светлыми волосами.
Обед давно остыл, и фру Амстед уже не раз подогревала его. На обед были фрикадельки с сельдерейной подливкой. «Нет ничего хуже сельдерейной подливки», — думал Лейф. Всхлипывая, он все же испытывал некоторое удовлетворение от того, что обеденная трапеза с ненавистными фрикадельками и сельдерейной подливкой откладывается на неопределенный срок.
Да и вообще вся обстановка как–то удивительно будоражила и щекотала нервы. В строго отрегулированную и размеренную жизнь ворвалось что–то необычное, потрясающее.
Когда обед, наконец, подали, у матери уже не хватило духу уговаривать сына, чтобы он все съел. Обычно она начинала его пилить:
— Ты никогда не вырастешь большим и сильным, если не съешь всего! Сельдерей с фрикадельками — самая полезная пища! Уж можешь не сомневаться, что Лейф Счастливый всегда начисто съедал свои фрикадельки с сельдерейной подливкой!
Лейф Счастливый, прославленный викинг и мореход, всегда ставился в пример мальчику — когда он плохо ел или когда у него не выходили задачи.
На этот раз, вставая из–за стола, фру Амстед даже не заметила, что на тарелке Лейфа осталось немного сельдерея. Обычно же в семье придавалось огромное значение тому, чтобы впихнуть. в глотку юнцу именно эти остывшие комки. Однажды, когда Лейф был еще малышом, он целый вечер продержал во рту один из таких «остатков». Не будучи в силах проглотить эту снедь, Лейф несколько часов хранил ее за щекой, так что родителей даже встревожило его молчание. Обнаружилась эта проделка в тот самый миг, когда он собирался выплюнуть вязкий ком в носовой платок. Какой тут поднялся отчаян–ный переполох! В назидание мальчику помянули и Лейфа Счастливого и тех бедных детей, которые были бы наверху блаженства, если бы их кормили так же вкусно, как Лейфа. А если он и впредь будет вести себя предосудительно, пригрозили ему, то когда–нибудь ему и в самом деле придется голодать. А Лейф решил про себя: как это, должно быть, замечательно! Нет, он совершенно не думал о еде.
В этот вечер даже уроки были забыты. Обычно мать проверяла сына по истории и географии. Арифметику и немецкий язык взял на себя отец.
Немало ожесточенных стычек разыгрывалось ежедневно в квартире на улице Херлуф–Троллесгаде. Зато Лейф шел одним из первых учеников в классе. Это доставалось, конечно, не без слез. В свое время и отец Лейфа принадлежал к числу лучших учеников. И это тоже стоило многих слез. Отец Лейфа посещал ту же самую серую школу на площади Фруе–Пладс, которую окончил его отец. Да, в семье Амстедов были свои традиции…
Фру Амстед то и дело бегала к окну и окидывала взором пустынную и темную Херлуф–Троллесгаде. При этом она старалась особенно бережно обходить ту часть ковра, которая больше всего подверглась износу.
Лил дождь. Непогода так разыгралась, что слышно было, как дребезжит термометр за окном. Издали, с Новой Королевской площади, доносился грохот трамваев. А вдали, в порту, гудели пароходы. В комнате еще попахивало сельдереем. Да и разрисованный линолеум, которым устлана была столовая, тоже сохранял свой собственный аромат. «Зато до чего же легко мыть линолеум!» — говаривала обычно фру Амстед.
Большие часы, стоявшие на буфете, тикали громко и ритмично. И когда раздавался их бой, фру Амстед испуганно вздрагивала. Девять! А его все еще нет… Половина десятого, десять. А его все нет…
3
Лишь несколько дней спустя в полицию дали знать, что еще один человек бесследно исчез.
Некая фру Меллер, проживающая на улице Розенгаде, заявила, что еЁ жилец Михаэль Могенсен, занимавший в её квартире чердачную комнату, вот уже три дня и три ночи не показывается домой. Это наводит се на мысль, что о ким могло приключиться какое–нибудь несчастье.
Могенсен задолжал ей квартирную плату за прошлый месяц — целых пятнадцать крон. И уж раз он сбежал, фру Меллер просит полицию либо разыскать ее жильца, лшю разрешить ей покрыть свои убытки за счет продажи оставшихся после него пожитков.
Пятнадцать крон — это, конечно, немалая цена за каморку на чердаке, которую фру Меллер сдавала Михаэлю Могенсену. В этой конуре даже порядочной двери нет: вместо нее — какая–то решетка, сквозь которую из кори лора все видно. К тому же в комнате совсем ист мебели. Могенсен спал прямо на полу, на подпитке из старых газет, положив под голову старый черный портфель. В одном углу была навалена большая груда книг, в другом — кипа газет, в третьем — была «кухня», то есть здесь находились примус, опасный для жизни его владельца, сковорода, кастрюля, спирт и керосин.
Могенсен слыл чудаком и пользовался широкой известностью во всем квартале, в особенности у детей. Он носил длинные, давно не стриженные волосы п бороду. На улице он показывался обычно в старом поношенном пальто и со старым черным портфелем подмышкой. Пнкто не имел ни малейшего представления о содержимом мо- генсенозского портфеля, по всем казалось, что в нем хранится нечто диковинное, необычное.
— И все–таки это тихий и кроткий человек, — сказала фру Меллер. — Он и мухи не обидит!
Фру Меллер утверждала, что Могенсен происходил из хорошей семьи и даже где–то когда–то учился. По что–то в нем, повидимому, надломилось, и ничего пуоюго из него не вышло. Он не пил. И за женщинами не волочился. И не только не распутничал, а даже наоборот — жил как настоящий аскет.
Могенсен вечно корпел над какими–то толстыми книгами. Были среди них и книги на иностранных языках, которые фру Меллер не понимала. А как изысканно и культурно он выражал свои мысли! Да, многого достиг бы он в жизни, если бы только захотел. Но, повидимому, что–то стряслось с ним, вот он н стал таким чудаком.
Все обитатели Розенгаде относились к Могенсену вполне благожелательно. Кто бы ни повстречался ему -- он со всеми любезно здоровался, приподнимая шляпу. Эта узкая, короткая улица напоминала провинциальный юродишко, где все друг друга знают. Это — маленький, замкнутый мирок. Здешние жители вполне довольствуются своей улицей и только изредка — да и то неохотно — заглядывают в другие части города.
Улица была населена главным образом бедным городским людом, которому не повезло в жизни. Их собственные жизни были разбиты вдребезги, а сами они, будто обломки погибшего корабля, оказались заброшены сюда. И улица эта стала островом мертвых кораблей.
Однако на Розенгаде совершаются также всякие темные и скверные делишки. Как ни узка и ни коротка улица, на ней немало зданий, таинственно скрытых на задворках и в закоулках, да и во дворах там достаточно темно.
Здесь есть, например, несколько тайных кабачков, где в неурочный час можно выпить стакан портвейна. Есть тут и злачные места, где случайным парам сдаются койки в два яруса. Вон там живет знахарка, тайно делающая ужасные противозаконные операции. А подальше — некая дама в прорезиненной черной накидке; она живет одна с огромным псом.
Здесь немало проституток всех возрастов. Крашеной блондинке, продающей мороженое в ларьке, уже под шестьдесят. Она помнит времена до официального запрещения проституции. А крошке Майе всего девять лет. Но зарабатывает она больше толстой блондинки. «Какое милое и воспитанное дитя!» — говорят о ней обитатели Розенгаде. Вежливо кланяясь посетителям некоего заведения, она придерживает перед ними парадную дверь. У Майи такие лучистые глаза! Иногда у нее бывают эпилептические припадки.
Могенсеи со всеми приветливо здоровался. Он всегда бывал замкнут и нисколько не интересовался жизнью улицы. Это был джентльмен до мозга костей. С достоинством шествовал он по тротуару в своем поношенном пальто, в дырявых башмаках и с загадочным портфелем подмышкой. И всех встречных он торжественно приветствовал, поднимая старенькую промасленную шляпу. Хоть он и сутулился, был близорук и довольно неопрятен, но зато преисполнен спокойствия и сознания собственного достоинства.
Речь у него была особенная, и в разговоре он употреблял выражения, непонятные фру Меллер и другим обитателям улицы. Но ничего дурного о нем безусловно нельзя было сказать.
Вот почему фру Меллер даже и мысли не допускала, чтобы Могенсен мог совершить какое–нибудь противозаконное деяние и после этого скрыться. А что касается пятнадцати крон, которые он остался должен ей за квартиру, то это никоим образом не могло быть причиной исчезновения Могенсена. Ему не раз и прежде случалось просрочить взнос за квартиру, и даже не за один, а за два месяца. И если фру Меллер сообщила в полицию об исчезновении Могенсена, то это вовсе не из–за денег. Нет, она не таковская. Ее нельзя упрекнуть в бесчеловечности. Хотя, конечно, в денежных делах необходим порядок, потому что ведь всем надо жить. А пятнадцать крон — сумма немалая.
Как–то она сказала Могенсеиу:
— Я знаю, Могенсен, что вы порядочный челозек. Вы не захотите меня обжулить. Я ни чуточки не волнуюсь за свои пятнадцать крон.
Могенсен отвечал, что ей, разумеется, нечего волноваться:
— Эта сумма, фру Меллер, будет вам уплачена на бу- ч. дущей неделе.
И если потом они все же немного поссорились, то лишь потому, что у Могенсена вдруг оказалось много денег. А значит, думала фру Меллер, у него не было уже оснований тянуть с уплатой долга. Тем более что Могенсен тратил свои деньги самым легкомысленным и безрассудным образом. Если за один вечер он способен буквально вышвырнуть в окно больше сотни крон, то стыдно не платить во–время за квартиру. Именно за это фру Меллер и отчитала Могенсена, а он обиделся па нее:
— Очень жаль, фру Меллер, что мы не можем с вами договориться. Я ведь членораздельно заявил вам: на будущей неделе! И вы сами согласились на это. А пока что я намерен тратить свои деньги так, как считаю нужным.
Тем не менее фру Меллер горько сетовала на его безрассудную расточительность, и тогда Могенсен бросил ей в ответ суровые и обидные слова:
— Вы — жалкое существо, фру Меллер! Такой человек, как я, не опустится до того, чтобы пререкаться с вами. Я в высшей степени презираю вас!
Слова эти услышали соседи, раздался смех. А фру Ольсен, торговавшая мороженым, даже закричала:
— Так ее, Могенсен! Крой ее хорошенько. Подумать только, ей наговорили таких ужасных вещей в ее собственной квартире! Это были последние слова, которые фру Меллер услышала от Могенсена.
На следующее утро он исчез. Странная пирушка, на которую Могенсен потратил столько денег, явилась как быпрощальным ужином.
4
Десятого октября — на следующий день после того, как фру Амстед сообщила в полицию об исчезновении своего мужа, — на Амагерском полигоне была сделана потрясающая находка.
Поделиться книгой: