Помоги проекту - поделись книгой:
— Произнеси это про себя: старая женщина.
— Значит, если она старая женщина, то и должна мучиться в одиночестве?
— Но ведь не женишься же ты на ней? — И Эдгар испытующе взглянул на Януша.
— Если бы она захотела… — И Януш вдруг смешался. — Ведь и я тоже мучаюсь.
— Не говори, и так вижу. Только мне кажется, что это не очень-то поможет.
— Я мучился и тогда, когда была жива Зося.
— Я знал об этом.
— И ничего мне не сказал…
— Тогда, в филармонии, когда Эльжбета пела «Шехерезаду», помню, как вы спустились в гардероб, а мы шли на раут к Ремеям.
— Ну и что?
— Как-то вы нехорошо выглядели. Я еще подумал: бедная Зося.
— О!
— Не сердись, я просто так подумал…
— Гелены с тобой не было.
— Гелена слушала эти песни… по радио. Хотя тогда уже не слушала. Не хотела слушать.
— Как все скверно складывается. Но знаешь, ведь я не одинок, я мог бы даже жениться. Только она не хочет.
— А, знаю. Мне говорили в Варшаве. Не то Оля, не то Марыся. Она, кажется, племянница Янека Вевюрского?
— Племянница его жены.
— Знаю, знаю, Та, что из Парижа. И она любит тебя?
— Я ее не спрашивал.
— А что с Вевюрским?
— Сидит! Получил восемь лет. Сидит во Вронках{9}.
— Ах, да, мне об этом говорили, еще когда ты был в Испании. Но меня это не интересует.
— Тебя не интересуют дела твоих приятелей?
— Да, не интересуют. В этом смысле…
— Один только Алек уговаривает меня жениться.
— Алек бунтарь.
— Он слишком слаб, чтобы бунтовать. Но как они его ужасно воспитывают! Особенно Марыся и этот старый поверенный. Воспитывают так, будто он Зыгмунт Красинский{10}…
— Ну что ж, он наследник огромного состояния.
— Ты же прекрасно знаешь, что теперь значат состояния. Notre siècle instable…[3]
— Так вот, возвращаясь к Ариадне. Чего ты от нее хочешь?
— Если говорить откровенно, так это она от меня хочет…
Неожиданно разговор их прервал какой-то молодой человек, дурно изъяснявшийся по-французски. Оказалось, что это журналист из «Corriere della Sera», который, узнав о том, что Эдгар в Риме, захотел взять интервью у известного композитора. Нечаянно журналист проговорился, что интервью это поручило ему взять польское посольство. Он совсем не был знаком с творчеством «прославленного композитора», проявил полнейшее невежество в области музыкальных связей между двумя странами, не знал даже о существовании сестры Эдгара, известной на обоих полушариях Элизабет Шиллер, хотя она бывала и в Риме и не раз пела в «Ла Скала». Януш с досадой и удивлением заметил, что бесцеремонное появление журналиста доставило Эдгару удовольствие. Он угощал молодого человека сигаретами и десертом и был с этим субъектом куда любезнее, нежели тот с ним. Журналист задал несколько пошлейших вопросов, записал в блокнот ответы, а когда Эдгар принялся несколько подробнее излагать особенности польской музыкальной педагогики, быстро прервал его. Януш удивленно вскинул брови. Но развязный малый уже улетучился — так же мгновенно, как и появился.
Эдгар заметно помрачнел.
— Ты знаешь, врачи советуют мне лежать после обеда, — сказал он.
— Что, нехорошо себя чувствуешь?
— Да. И после полудня обычно поднимается температура. Но я люблю эту сиесту.
— Тогда ступай к себе, — сказал Януш как-то вдруг очень тепло, своим глубоким голосом. — Вечером я зайду.
Номер у Эдгара был маленький, но все-таки там сумели поставить диванчик — в ногах кровати. Шофер ведь тоже человек; мыться ему необязательно, зато диван всегда может понадобиться — чтобы не пачкать постель. Эдгар лег на этот диван головой в сторону террасы, откуда доносился запах свежей южной земли, и распечатал Олино письмо.
Дорогой Эдгар!
Вы сейчас осматриваете разные достопримечательности Рима, а если не осматриваете, то хотя бы дышите атмосферой этого города. И, конечно, Вам нет никакого дела до того, что поделывает какая-то дальняя знакомая (не правда ли, какое хорошее определение — «дальняя знакомая», вроде «дальней родственницы» — это Керубин всегда так говорит) где-то там, на севере, холодной и дождливой весной. Вы же знаете, как в такое время выглядит Варшава. И разве Вас может интересовать моя жизнь? Понемножку седею, Франек — тот уже давно поседел. Только дети мои не седые, такие же удивительно молодые и милые. Антек, пожалуй, интереснее всех, но очень холодный; Анджей временами ну просто писаный красавец, точно с картины итальянских художников. Так мне, во всяком случае, кажется. Вы сейчас разглядываете эти картины, вот и могли бы сказать, ошибаюсь ли я…
Эдгар подумал о голом детине, убивающем святого Матфея, но дальнейшие строчки письма заставили его удержаться от сравнений.
Анджей так же красив, как Валерек, и на него похож, с той лишь разницей, что в лице его чувствуется напряжение мысли, отражается какая-то внутренняя жизнь. Его страшно донимают экзамены на аттестат зрелости, а потом еще предстоит поступать на архитектурный — снова экзамены. И все же есть в нем какая-то жизнь, которой я не вижу у Антося. Тот долбит свою медицину…
И мне даже странно, — читал он дальше, пропустив несколько строк, потому что действительно думал сейчас о встрече с Янушем и Ариадной, а не о детях Оли, — что через меня, такую непохожую на мамину родню, передалось мальчикам это сходство с Валереком. Анджей улыбается точно так, как он, и зубы у него точно такие. Вы же их давно не видали. Последний раз Вы пришли к нам очень поздно, в подавленном настроении, и мы разговаривали об этом несчастье. Я не смела тогда позвать детей, хотя мальчики были в соседней комнате. Мне приятно было, что Вы в столь тяжелую минуту пришли к нам, и вместе с тем грустно, что у Вас действительно никого нет на свете. Правда, у Вас есть родители, сестра, преданные друзья, ученики. Но только потом я поняла, что это еще ничего не значит. Можно иметь добродетельного мужа, чудесных детей, быть уже старой женщиной и все же порой чувствовать себя такой одинокой! Не сердитесь, что я Вам это говорю, ведь Вы так далеко и наверняка грустите. Сегодня я посмотрела в газете, какая температура во всех столицах мира. В Риме +12, ведь это же настоящий холод. Значит, у Вас грусть и ненастье…
Хотела бы еще рассказать о Геленке. Она совсем не такая, как мальчики, совсем из другого теста. Но об этом в другой раз. Сейчас уж нет больше времени.
В Риме ноты порхают в воздухе ласточками. Может быть, поймаете несколько и создадите что-нибудь из них? Я была бы так рада.
Опять встретила Марысю Билинскую. Вас это не интересует?
Эдгар закинул руку с письмом назад и увидел за окном картину сада, только искривленную, точно отраженную в зеркале. Шел косой дождь, и воздух от этого серого дождя казался совершенно голубым. И над всем высились темно-синие кипарисы. Эдгар вздохнул.
Зазвонил телефон.
В трубке послышался незнакомый голос, говорящий по-французски:
— Это мосье Эдгар Шиллер?
— Да.
— Говорит секретарша профессора Пампанини. Профессор будет ждать вас завтра в своем кабинете. Завтра в десять утра…
— Какой профессор?
— Профессор Пампанини, известный ларинголог. Он приглашает вас завтра…
— Но я не договаривался о визите…
— Договаривалась ваша знакомая, графиня Тарло…
— Кто?
— Графиня Тарло просила, чтобы профессор принял вас. Так вы будете?
— Буду.
Он отложил трубку с некоторым раздражением, но и с явным облегчением. Он знал, что на днях неминуемо придется побывать у врача, только все не мог решиться.
— Ну, буду, и все! — Он пожал плечами.
Снова зазвонил телефон. Это был Януш.
— Представь себе, Ариадна ушла из монастыря и сняла номер в маленькой гостинице возле Остийских ворот.
— Ай-яй-яй! А почему так далеко?
— У нее там какая-то знакомая, русская. Ну и что мы с нею теперь будем делать?
— Как что? Я этим заниматься не намерен.
— Но ведь у нее же ни гроша в кармане.
— У меня тоже. Я же тебе говорил, что деньги мне прислала Эльжбета. Но немного. Еле-еле хватит на жизнь здесь.
— И на «фараонов».
— Не валяй дурака, Януш. И не прикидывайся аскетом.
— Ну ладно, ладно. Но у меня тоже ни гроша. И что хуже всего — дома тоже нет.
— А что, если телеграфировать Алеку? У него должны быть здесь деньги в Banco di Sicilia.
— Вроде бы нет. Но попробуем.
— Зайди вечером, около семи. Поболтаем.
— Хорошо. А пока я иду к Ариадне.
— Ну иди, иди. Нашел себе заботу.
— Не говори так, Эдгар.
Эдгар со вздохом положил трубку. Везде одни только заботы…
И с этой минуты начались хлопоты и разъезды по городу, во время которых люди столь разного склада, как он, Януш и Ариадна, должны были найти общий язык. Давалось это с трудом, просто мучительно. Стоило им отвлечься от воспоминаний, как все шло прахом. Они посещали галереи — более или менее систематически, — осматривали церкви и картины. В том состоянии внутренней пустоты, в каком находились Ариадна и Януш, это было довольно поверхностно, уж очень по-туристски.
Эдгар сходил к врачу, который довольно долго разглядывал его горло и сделал какой-то анализ. Это был смуглый высокий самоуверенный мужчина в огромных очках. Довольно весело расспрашивал он Эдгара о его детстве, родителях, о занятиях музыкой. Заинтересовался также его коленом, которое почему-то не очень хорошо гнулось, заинтересовался так, будто был не ларингологом, а ортопедом. Простился он с Шиллером с непринужденной итальянской любезностью. Прописал какие-то полоскания, порошки и велел сразу же по возвращении в Варшаву обратиться к хорошему терапевту.
— Так не забудьте, — напомнил он, прощаясь, — немедленно пойдите к врачу.
Эдгар пообещал. Но пока что надо было встретиться с Янушем и снова ломать голову над тем, где достать денег для Ариадны. Ничего другого, кроме проекта с деньгами Алека, не приходило им в голову. Януш телеграфировал Алеку. Ответа не было два дня. Наконец пришла телеграмма от сестры.
Билинская сообщала:
Алек не имеет права трогать свои капиталы, как несовершеннолетний. Вышлю десять тысяч злотых из своих. Разрешение валютной комиссии возможно только через десять дней.
Януш расстроился. Он жил недалеко от «Grand Hôtel de Russie», по другую сторону Пьяцца дель Пополо, в отеле «Локарно» — скромном швейцарском пансионате. Отсюда недалеко было до Тибра, и они с Шиллером прогуливались над рекой вдоль бульваров, поглядывая в сторону заслоненного воздушной листвой платанов купола святого Петра.
— Через десять дней! Кошмар какой-то! — возмущался Януш. — Вечно нам чинят какие-то препоны! Чем все это кончится? Что будет дальше?
— Придется поискать по эту сторону…
— Что значит по эту сторону?
— Ну, где-то здесь. Откуда можно выслать деньги.
— У тебя есть кто-нибудь во Франции?
— Никого. Да и кому француз одолжит?
— Марре Шуар?
— Этот хоть и фотографирует атомы, но золота делать еще не научился.
— Остается только она.
— Кто?
— Ганя.
— О! — облегченно вздохнул Януш. — Об этом я и не подумал. Ты в самом деле считаешь, что можно?
— Если надо…
— А адрес у тебя есть?
— Гани Доус? Кажется, есть. Да ведь она так известна, что нам могут сказать в американском посольстве.
— Посмотрим.
Они отправились в гостиницу к Янушу. Номер Януша — о ирония! — был куда больше, чем у Эдгара. Почти всю вторую половину дня они провели над составлением телеграммы к Гане Доус, в Чикаго. Адрес ее Януш нашел в старой записной книжке, которая была у него при себе.
Срочно нуждаемся в деньгах не для себя. Нельзя ли выслать нам в Рим? Адрес…
Отослав эту телеграмму, Эдгар даже оживился.
— Ну прямо сутенеры, из тех, что вначале не берут денег, а некоторое время спустя просят «взаймы».
Януш взглянул на него с некоторым удивлением.
Поделиться книгой: