Последний Воин Духа

— Тсс, — проговорил наконец Джон, — не спугни деревья, мы же пришли проведать их, а не мешать им наслаждаться тишиной и покоем зимнего леса.

— Да, а взгляни, как красиво лежит снег на веточках. На каждой, даже самой маленькой — тонкая снежная линия, маленький, но необходимый штришок на огромном полотне. — Уолтер восторженно показывал по сторонам.

— Точно!.. — Джон был поражён. Он шёл и молчал, всё вглядываясь в эти нерукотворные узоры, сплетающиеся в причудливом танце в бесконечное полотно. И ему страстно захотелось отразить, запечатлеть это в каком-нибудь стихе или даже мелодии. Но об этом он пока не стал говорить Уолтеру, слегка опасаясь его бестактных выходок. Хотя эти уколы в большинстве и были «беззубыми». Они продолжали идти молча, и Джона всё больше захватывало наваждение, что он сливается с этим снегом, он где-то внутри, он чувствует его как живого.

— Джон! — окликнул его Уолтер, видя что друг ушёл в себя. — Джон, есть ли какие-нибудь идеи насчёт скреплённого вчера Союза?

— Ты знаешь, мысли, конечно всегда есть, но серьёзно я ещё не подходил к этому вопросу. Надо посоветоваться с мудрыми.

— Это да. Но я могу тебе сказать, что мы можем сделать и своими силами, даже вдвоём, без остальных сил Союза.

— Это что же? — спросил несколько удивлённый таким поворотом дел Джон. — Уж не хочешь ли ты предложить расклеивать листовки с бунтарскими призывами? — добавил он и улыбнулся.

— А что, это мысль! — Уолтер отнёсся весьма серьёзно, хотя и лёгкая ирония играла на его губах. — Но пока что нет. Я предлагаю тебе серьёзно подойти к созданию группы. Представляешь, что мы могли бы сотворить вдвоём?!

— Да, было бы очень здорово. Но… что я могу сочинить, я же не Леннон, не Уотерс, не Дилан. Каков тогда будет мой вклад?

— Джон, ты меня поражаешь! Откуда столько неверия вдруг, если я своими глазами вчера видел твоё лицо, когда леди Арталиэн произнесла пламенную речь! Твоя вера и решимость были видны издалека. Что случилось?

— Да, мои чувства были искренними. Они и сейчас таковы. Но вот если бы я уже был великим музыкантом, если бы многие мои работы признали заслуженные мастера, у меня был бы громадный опыт в сочинении, как у тебя, например…

Но он не договорил — Уолтер просто взял и толкнул его в снег и начал там бесцеремонно валять!

— Что за чушь! Какие ещё, к дьяволу, «признанные», какие «заслуженные»! Они для нас вообще никто не существуют! Забудь! Ты — великий гений, здесь и сейчас. — Он немного успокоился. — Я… скажешь тоже. Просто я не боялся взяться за гитару, не испугался поверить в свои силы, что да, я — могу!.. Вставай! — И он помог подняться другу. — И не обижайся, плиз, что тебя в снег толкнул…

— Да я и не обиделся, — сказал повеселевший Джон. — Освежился, как раз умыться сегодня забыл. Да и вообще, надо теперь всем рекомендовать снежные ванны — хорошо всякую засевшую в голове дурь вышибает!

— Значит, теперь ты уже не так неуверен в своих силах, как до принятия лечебной ванны? — весело съязвил Уолтер.

— Эффект просто чудодейственный. Мы идём играть немедленно!

— Отлично, а то я всё думал найти себе оправдание, чтобы не ходить в колледж!

— По-моему, можно найти тысячу оправданий, чтобы не ходить туда, но ты нашёл всем оправданиям оправдание! — сиял улыбкой довольный Уолтер.

И они на радостях затянули «Good day sunshine»[28]. А погода стояла действительно отличная — на небе ни облачка, лёгкий морозец, и ослепительно сверкающий повсюду снег. Допев, ребята снова пошли молча. Слышно было только хруст сугробов под ногами. А лес стоял притихший — ни звука не исходило из сердца его: ни пения птиц, ни треска ломающихся веточек под заячьими лапками. Хотя, какие там зайцы…

— Гляди, Джон, мы никого не разбудили своей песней! Лес совсем притих.

— Да он таким и был до нашего прихода. Но ничего, нашими песнями мы разобьём глухую стену тишины и отчуждения в этом мире, и мир снова станет прекрасен, как сразу после сотворения!

— Это действительно самое дельное из того, что мы можем. По крайней мере, я пока больше ничего не вижу путного.

— Я тебе сегодня сыграю свою последнюю мелодию, недавно придумал. Называется «Под Сугробами Безвременья».

Уолтер, услышав название, совершенно театрально завалился пластом на спину в глубокий сугроб и оставшись лежать, произнёс оттуда:

— Совершенно бесподобно! Какая образность! А ты ещё говоришь, что ничего не можешь сочинить.

Джон помог другу подняться и ответил:

— Да, название мне тоже нравится, но ты ещё не слышал саму мелодию. Если бы она была такой же впечатляющей как и название…

— Уф, — Уолтер отряхивался. — Я уверен, мне понравится! Уже даже одно это название вдохновляет меня на что-то.

— Слушай-ка, а расскажи, когда и как ты начал играть на гитаре? Что-то ты мне ещё не рассказывал этого.

— Ну, то что в моём доме и до и после моего рождения играла музыка Битлз — ты знаешь. Заслуга отца в том, что я так рано приобщился к настоящему. Если бы не он, кто знает, кем и чем бы я сейчас был… Так вот, раньше он любил подбирать песни битлов и других групп на гитаре. Потом наигрывал их, даже есть старые записи, где он поёт «I’ll Follow the Sun», «There’s a Place»[29] и другие вещи. У отца была Фендер Стратокастер…

— Ого! И где же она сейчас? — удивился Джон.

— Дома, я на ней иногда играю, просто у меня период увлечения акустикой. Поэтому ты ещё её и не видел. Я её в шкаф убираю.

— Да что же ты не говорил, это ж такой инструмент!

— Да потому что ты постоянно так погружен в себя, что мало чем интересуешься! — передразнил друга Уолтер.

— Ну ладно тебе, рассказывай дальше.

— Отец показал мне гитару ещё когда я и ходить-то не умел. И ради интереса дал мне её подержать — так он рассказывает, я-то этого не помню конечно.

— И как, сразу пришлась по вкусу?

— Его больше всего поразило то, что я сразу правильно взял её в руки. На что он мне тогда и заявил, что Хендриксом или МакКартни мне не быть!

Джон отстранённо улыбнулся. Его снова потянуло в снежную паутину.

— Через несколько лет отец научил меня первым простым аккордам, — продолжал Уолтер, — а когда мне исполнилось семь, он подарил мне акустику. Я продолжал разучивать песни, придумывал свои первые простые мелодии. Потом как-то раз… Джон, ты меня слушаешь?

А Джон плыл в просторах своего воображения. Ему чудилось, что деревья — это Атланты, раскинувшие свои ветви-руки к небу, подпирающие и не дающие упасть на землю чему-то последнему светлому, не тронутому ещё земным тленом, что осталось там, где-то в запредельной выси.

— Джооон! — прорвался в его видения голос Уолтера. — Да что у тебя сегодня за сплошная «психоделия тудэй»[30]? Очнись же! И для кого я только рассказывал?! Пойдём уже ко мне, порепетируем наконец!

— Вот она, легендарная Фендер Стратокастер! На ней играл ещё мой отец много лет назад. — Уолтер достал из шкафа обещанную к представлению гитару. Фендер был тёмно-синий, лак блестел почти как новенький. В паре мест виднелись незначительные царапины.

— Вот это вещь! Можно я немного поиграю? — спросил Джон.

— Играй, конечно. Давай к комбику подключу.

Пока Джон распробовал новую гитару и её звучание, Уолтер наигрывал на акустике различные мелодии. После акустической гитары ему показалось неудобным, что гриф слишком узкий, струны близко друг к другу и к самим ладам.

— Давай поменяемся. Я сыграю тебе на акустике свою новую вещь, а ты возьми Фендер. — Предложил он.

— Держи, — Уолтер протянул Джону акустику. — Я сейчас вернусь, надо бы чайку поставить. Ты ведь тоже не успел позавтракать?

Джон подумал, что вопрос был чисто риторический. Что с этим колледжем успеешь… С колледжем?!

Акустическая гитара привычно легла к нему в руки — хотя он и играл-то на ней только с недавнего времени, — с тех пор, как познакомился с Уолтером. Джон задумчиво перебирал струны, слушая как Уолтер что-то напевает внизу, на первом этаже, и наверно возится с чайником, достаёт конфеты или делает бутерброды… И вдруг на него снова нашло видение дерев из леса. Снежные великаны, величаво подпирающие небо и мёртвая тишь вокруг. Героические титаны духа, без которых погибнет всё то, что так ему дорого — оно держится только на них… И у Джона сама по себе вдруг начала складываться величественная мелодия. Но вот вернулся Уолтер с подносом и чашечками, с вкусно пахнущей яичницей, бутербродами, и Джон отложил гитару.

Они быстро перекусили, согрелись чайком, и Джон предложил Уолтеру послушать обещанную ещё в лесу вещь. Уолтер согласился и устроился поудобнее в большом кресле. Джон начал играть. Мелодия была не длинной и её можно было закольцевать — чтобы получалась бесконечная петля. Это и заметил Уолтер:

— Я же говорил тебе, что мне понравится. Это потрясающе! В твоих мелодиях чувствуется какая-то неординарность, собственный почерк, пусть они пока и не очень сложные. Слушай! А давай-ка я попробую наиграть на неё соло? У тебя же нет к ней соло? — И, подключив электрогитару, добавил: — Надо их состроить. Дай-ка «ля».

— Чего дать?

— Первую струну давай!

— А! Так бы и говорил, не хочу я все эти «ля» знать.

— И правильно, будешь их учить, ничего больше не придумаешь! Это я просто выпендриться решил, типа я ноты знаю. А я сам ничего почти не знаю и прекрасно без них обхожусь!

Они состроили гитары и попробовали сыграть.

— Играй её по кругу, не останавливайся, — предложил Уолтер. — А я попробую солировать.

Они некоторое время играли. Уолтер играл соло, иногда перемежая это с проигрыванием бас партии.

— Нет, а всё-таки, какое точное название ты придумал. Мне так и представляются глубокие-глубокие сугробы. Сугробы безвременья. И все мы тонем в них… — задумчиво проговорил Уолтер и отложил гитару.

— А мне представляется, как мы с тобой гордо стоим посреди бескрайнего поля, и сверху нескончаемыми потоками сыплется на нас этот снег. И вот уже вокруг нас целые сугробы, мы окружены и обречены, но мы не сдаёмся и не позволяем этой нечисти безвременья засыпать наш невозможный островок жизни посреди мёртвого мира, засыпать нас с головами и сровнять с землёй, чтобы никогда не осталось о нас памяти ни на земле, ни на небе во веки вечные до самого конца всего сущего!..

— Тому не быть! — Уолтер встал. — Мы будем биться насмерть плечом к плечу, брат мой. И отстоим Свет.

Они встали и взглянули друг другу в глаза. Повисла торжественная тишина. Настала редкая минута, когда Уолтер был с Джоном с глазу на глаз — и при этом абсолютно серьёзен. Он произнёс, положа руку на сердце:

— Я клянусь, что до последнего вздоха буду защищать всё то, что нам дорого. И я готов отдать жизнь за мою веру в то, что мы изменим мир.

— Я клянусь, что отдам свою жизнь во имя изменения мира, я отдам всё, лишь бы частица изначального Света коснулась людей, — отвечал Джон также с рукой на сердце.

— Ну а я, — послышался с лестницы голос дяди Чарльза, — клянусь в том, что готов следовать за прекрасным взором Арталиэн Анориме куда угодно! А также в том, что вы так радуете нас, юные джентльмены! Мужская половина Союза в сборе!

— Отец! — засмеялся Уолтер, — у тебя талант приходить точно в самые торжественные моменты!

— Да, — ответил дядя Чарльз, — я ничего и не знал о вашей встрече, я только возвратился домой. Я полагал, вы навещаете всё ещё никак не идущего на поправку и так скорбящего об отмене занятий профессора математики!

Разразился дикий хохот. После такого ответственного момента внутреннее напряжение само ищет выход, и выход был найдён!

— Бедный профессор! У него такой жуткий кашель, — и Уолтер стал изображать этот кашель профессора, сгибаясь пополам, но не удержался на ногах и рухнув на пол, покатился по нему.

— Уолтер, жажда знаний доведёт тебя до болезни! — и Джон, прыснув, осел на пол. Дядя Чарльз смеялся басовитыми раскатами, завалившись в кресло. Выплеснув энергии, они немного успокоились и дядя Чарльз, обтерев лоб платочком, ибо тот вспотел, сказал:

— Вот она, моя старая гитара! — и взяв её в руки, сыграл несколько нот. — Настроена. Давайте немного поиграем. И сам отвечая на свой же призыв начал играть и запел приятным баритоном:

— Walter, remember when the world was young…[31]

Джон был очарован музыкой и словами. Никогда ещё он не слышал такой удивительно простой, но столь живой, закрадывающейся вовнутрь песни. Разве что у битлов. Но у битлов всегда всё такое чёткое, и вокалы на высоте. А тут так тихо, так мило. Хотя, он ещё не слышал оригинал. Да он вообще ещё, чёрт побери, не знал, чья это песня!

— Скажите, дядя Чарльз, — обратился к нему Джон, когда тот закончил играть, — а чья это песня?

— Тебе, я вижу, понравилось?!

— Очень, просто расчувствовался. Сейчас такой музыки уже нет. Готов спорить, это что-то из 60-х годов.

— Ты угадал, — ответил дядя Чарльз. — Это группа The Kinks, песня называется «Do You Remember Walter?»

— Ах, вот оно что. Как же это я их до сих пор не удосужился послушать. Мне же Уолтер говорил про них.

— А это потому что тебя за уши не оттянуть от твоего Пинк Флойду! — и Уолтер достал с полки пару дисков. — На, держи. — Это их самые сильные альбомы — Something Else и Village Green Preservation Society. Тут как раз есть эта песня, послушаешь.

— Спасибо, теперь-то уж точно послушаю.

— Отец, Джон сыграл мне свою мелодию, меня поразила её образность. Называется «Под Сугробами Безвременья». Это как раз после неё мы так тут торжественно клялись… проняло меня. Сыграй, Джон! — попросил Уолтер.

— Ох, захвалил. Ну давай, попробую… Передай мне акустику… ага, спасибо. Джон начал медленно, проигрывая каждую ноту, вкладывая что-то в каждый звук. И композиция зазвучала в полную силу.

— Это действительно очень образная вещь. Так и представляется это безвременье. Кругом поля и леса, и идёт снег, не останавливаясь ни на минуту, ни днём, ни ночью. Он уже накрыл всё однообразной белой пеленой. А под снегом теплится жизнь, неистовая, истинная жизнь! Наперекор, вопреки, несмотря на. И когда-нибудь ледяные покровы падут. И возродится Пламень, и отступят снега.

— Благодарю вас, — склонил Джон голову, неужели эта простенькая мелодия действительно не так плоха, как мне кажется?..

— На самом деле, Джон! — ответил Уолтер.

— Ребята, пора бы нам пообедать, ведь вы верно проголодались? — и дядя Чарльз вопросительно осмотрел всех.

— Да, мы ещё в парке гуляли, отличная погода, между прочим.

— Пойду, приготовлю чего-нибудь перекусить. На такой пир, как у леди Арталиэн, конечно не надейтесь, но всё же. Нам есть что обсудить за обедом.

Дядя Чарльз стал спускаться на первый этаж, ребята расслабленно полулежали в креслах и молчали. В это полуденное время, когда ярко светило солнце за окошком и пели птицы, так хотелось просто поваляться после стольких утомительных дел и разговоров! Но они были довольны сегодняшним днём, а ведь ещё предстояло обсудить что-то за обедом — дядя Чарльз просто так не стал бы их раззадоривать — значит, предстоит что-то интересное.

— А вот и я! — дядя Чарльз поднялся наверх, неся с собой обед. Они сели за стол, разложили приборы и начали трапезу.

— Вкусно? — спросил дядя Чарльз. — И, видя, как ребята уминают за обе щеки, продолжал: — Я хотел вам напомнить, что скоро Новый Год, и можно отметить его всем нашим Союзом, если у вас, конечно, нет своих планов на это замечательное время.

— Конечно нет! — ответили Джон с Уолтером хором.

— Тогда предлагаю вам подготовить концерт! Как вы на это смотрите?

— Я — за! — обрадовался Уолтер.

— А я… — Джон растерялся. — Я играть не умею, песен не знаю. Да и вообще только подпевал всегда.

— Джон! Но мы же можем сыграть там Кинкс! Тебе же так понравилась та песня. И она не сложная, я научу тебя.

— Ты уже умеешь её играть? — удивился Джон.

— Я примерно с десяток их песен могу сыграть.

— Ладно, только не просите меня играть «Под Сугробами…», вот это уж точно будет излишним.