Необъявленная война

Когда народ сам признает свою вину, свою ответственность — это од­но. Когда, распаляя к нему ненависть, его требуют к ответу соседние на­роды — это совсем, совсем другое. Цепь ненависти нижется новыми звенья­ми, конца им не видно.

Незапланированная варшавская встреча чем-то напоминала кадры де­тективной киноленты и вряд ли могла пролить дополнительный свет на проблему.

Незнакомец, позвонив мне по телефону, на вполне сносном русском языке назначил свидание. Предупредив при этом:ему звонить нельзя, он свой номер не дает, получить его номер на телефонной станции невозможно — «заскреженный» (засекреченный). В Польше каждый вправе засекретить свой номер, его не будет в справоч­нике абонентов.

Я должен неукоснительно выполнять все условия встречи, не пы­таясь их нарушить.

Не должен ничего записывать при разговоре и не включать маг­нитофон.

Когда дошло до «в-четвертых», у меня возникло желание послать та­инственного собеседника подальше.

Безошибочно это почувствовав, тот заявил: во встрече заинтересован я. Кроме того, он сам — лицо официальное, член государственной комис­сии по расследованию гитлеровских злодеяний и использует всякую воз­можность, дабы встретиться с любым зарубежным литератором. Сейчас его выбор пал на меня.

Через два дня незнакомец позвонил снова. Назвал место встречи, но­мер трамвая, остановку. Сойдя, пройти вперед по ходу движения. При­слониться к первому же фонарному столбу.

Встречавший был невысок ростом, опирался на трость и не закрывал рта до самого своего дома. Среди прочего он рассказал анекдот об улице, по которой мы поначалу шли. Не очень смешной, но свидетельствующий об умеренном свободомыслии рассказчика.

Дом новой застройки. Невысокие этажи. От лестничной площадки длин­нющие коридоры по обе стороны. В коридор выходят двери квартир.

В Польше на таких белых дверях обычно больше замков, чем у нас, — по крайней мере так было в те годы. У незнакомца их оказалось рекорд­ное количество. Совладать с замысловатыми механизмами и секретными кодами ему было нелегко, и эта бестолковая возня возле окованной желе­зом двери снижала напряжение сюжета.

Наконец вступили под низкие своды квартиры. Явно холостяцкой, на­сквозь прокуренной. Две комнаты. Большая, налево от двери — кабинет. Туда, миновав кухню, проследовали хозяин и гость. Книжные шкафы, тол­стые папки с номерами и надписями на корешках. Деревянные ящички с карточками, как в библиотечном коллекторе.

- Мои работы известны на Западе, охотно печатают.— Хозяин по­казал на одну из полок, где торчали пестрые обложки журналов.

Ощущалось какое-то неизъяснимое несоответствие между антуражем и персоной хозяина. Но он мгновенно улавливал настроение гостя.

- Разговор предстоит чрезвычайный. Прежде вопрос: джин? конь­як? водка? виски?

Выпили самую малость. Скромно закусили. (Закуска предусмотри­тельно ждала на столе.)

- Я много лет связан с проблемой, которая вас теперь интересует. — Хозяин закурил трубку. Коробки с дорогим табаком и зажигалки были раз­бросаны по журнальному столику. Курил хозяин несколько картинно. Как морские волки в кинофильмах.

Я не мог взять в толк, о какой проблеме речь.

- И не только теоретически занимался этим вопросом, — продолжал хозяин.— Убийства, связанные с национальной борьбой, национальными антагонизмами. Всякие бандеровцы и прочие...

- Кто относится к прочим?

- Например, поляки, которыми мне пришлось... заниматься в годы оккупации.

- Простите, как понимать — «заниматься»?

- Понимать? Просто. Мы их убивали.

Хозяин меланхолически вертел в пальцах рюмку. У меня закрались сомнения: все ли у него дома?

- Можно, конечно, свихнуться. Но, как видите...

Я не видел и предпочитал молчать.

Хозяин говорил гладко, почти не останавливаясь. Словно шел затвер­женный текст.

Семнадцати лет в сорок первом году он бежал в лес. Родителей отве­ли в гестапо. Мальчика подобрал партизанский отряд. Как выяснилось, аковский. В отряде имелась отдельная группа — несколько парней, — на которую возлагалась необычнейшая задача.

Гитлеровцы не всегда умели опознать польских евреев и евреек. С не­мецкими у них все обстояло в порядке. Полный орднунг. А здесь — не­задача: то хватают чистокровных поляков, то упускают иудеев.

Пришлось искать и нанимать поляков-физиономистов, наделенных да­ром безошибочно определять нацию. Соглашались не все. Однако согла­сившиеся получали хорошее вознаграждение за каждую голову.

- Группа аковских парней выслеживала таких специалистов. Являлась в дом. Именем Польской республики оглашала приговор — и приводила его в исполнение.

- Прямо дома?

- Так.

- При жене, детях?

Этот вопрос не был для хозяина полной неожиданностью. - Жена и де­ти уничтожались следом за главой семьи. Они могли нас опознать. Помочь эсэсманам, которые за нами охо­тились.

- Надели бы маски.

- Правосудие в масках не вершат... Мы поляки. И не мирились с тем, что какой-то поляк служил гестапо, продавался, обрекал на муки и гибель своих сограждан по признаку расы. Мы вершили святое дело, спас­ли десятки людей.

- Заодно погубили десятки ни в чем не повинных.

- То была война. Мы воевали с немцами, воевали с Советами, воевали с бандеровцами.

- Но дети-то при чем? Дети?

- Ваша русская пословица гласит, — поучительно поднят потемнев­ший от табака палец, откинута голова,— яблочко от яблони...

- По этой пословице у нас детей «врагов народа», «кулаков» сживали со света, загоняли в специальные, наподобие тюрьмы, детские дома.

- Повторяю, — назидательно настаивал хозяин, опрокинув еще рюм­ку, но не захмелев, — у нас шла война, какой никто не изведал. И дольше всех в мире. Мы хотели покончить с язвой нацизма, с позором антисеми­тизма.

- Покончили?

Я кивнул хозяину и направился к двери с бесчисленными замками.

С точки зрения профессиональной этот уход по меньшей мере опро­метчив. Один из коллег, услышав о нем, выразился покрепче. Надо уметь слушать, это более ценное свойство, чем нетерпимость, хлопанье дверью. Только внимательно, вдумчиво слушая, постигаешь человека, глубоко спрятанные пружины. Под флером фраз, порой не слишком удачных, раз­глядишь трагедию.

Разве не трагедия — судьба благородных польских юношей, принявших миссию мщения? Разве не надломлена психика одного из них, уже в зрелые годы решившего поделиться сокровенными мыслями и воспоминаниями с заезжим литератором, которому даже недостало терпения выслушать его рассказ о бандеровцах? О каких-то новых тайнах необъявленной войны, втянувшей когда-то лейтенанта, армейского газетчика, в свою орбиту и не отпускающей поныне, обрекая то на роль невольного соучастника, то сви­детеля, а то и жертвы...

Трамвайная остановка, определенная местом встречи с бывшим аковцем, находилась на Раковецкой улице. Про нее-то и был анекдот.

Каждая варшавская улица — да и не только варшавская — обладает своими приметами, своей историей. На Раковецкой тюрьма с медленно раз­двигающимися металлическими воротами. Варшавская как бы Бутырка.

Тюрьма и обыгрывалась в анекдоте. Он начинается «Москвой» (кино­театр в начале Раковецкой), продолжается тюрьмой и завершается петлей (конечная остановка, трамвай поворачивает обратно к «Москве»).

«Началось все дело с песенки»,— пел Александр Галич, еще не подо­зревая, как далеко его самого заведут эти песенки.

В Польше, если и не началось с песенок, то уж наверняка ими сопро­вождалось. Куплеты Окуджавы, армянское радио, анекдотцы. Своя необъ­явленная война с режимом, который шел на провокации, бандитски изби­вал студентов (Варшава, 1968 г.), расстреливал рабочих (Гданьск, 1970 г.), блудливо оглядываясь на Москву: довольна ли?

Польские интеллигенты, охочие до песенок и анекдотов, сформировали Комитет защиты рабочих (КОР), из него вырастет «Солидарность». Но прежде чем рухнет ненавистный режим, ее попытаются раздавить, введя в 1981 году военное положение, интернировав активистов. Среди интер­нированных был и правозащитник Адам Михник, который (не в те ли дни?) пришел к выводу: национализм — последняя стадия коммунизма.

Да, именно так, подтверждают независимые государства, поднявшиеся на обломках Советского Союза. Во главе их зачастую стоят еще не успев­шие сносить башмаки секретари ЦК, недавние проповедники дружбы наро­дов, пламенные обожатели Москвы.

Польские лидеры тоже не гнушались такими клятвами, насильственно прививая любовь к Советскому Союзу и рождая в ответ неприязнь к нему. Они жили тупой уверенностью: всякое недовольство будет подавлено, за спиной дивизии Варшавского пакта, попросту — Советская Армия, давно и прочно задействованная в необъявленных войнах.

Лишь в 1992 году был раскрыт план вторжения в Польшу, намечав­шегося на декабрь 1981 года. Еще ранней весной штабы Прикарпатского, Белорусского, Прибалтийского округов и Балтфлота приступили к тайной разработке операции по «интернациональной помощи».

Летом Москва приказала привести в боевую готовность одну дивизию моего родимого Прикарпатского округа и отрекогносцировать маршрут к границе. Директива на разработку вторжения пришла осенью.

«Работали мы в специально отведенном помещении... под усиленной охраной, — вспоминает один из штабных генералов. — Все документы ис­полнялись от руки, без чертежников и машинисток».

Попутно выяснялись трогательные подробности: на наших картах не было границ польских воеводств и гмин, оставались неизвестными имена командиров польских соединений и частей. «Вот где открылась бездна на­шего чванства; мы знали абстрактную «братскую Польшу» без имен и фа­милий людей, ею руководящих...»

К концу ноября планирование было закончено и утверждено в Москве.

«В ночь с 1 на 2 декабря группа командирских машин пересекла со­ветско-польскую границу... Мы направились в суточную рекогносцировку по маршруту Ярослав — Бытом — Бжег — Вроцлав».

Знакомые мне места! Маршрут частично совпадал с полосой наступ­ления нашей дивизии в сорок четвертом. Я любил Шешув, не однажды бывал в нем, имел друзей в этом милом городе...

Польские офицеры сопровождали советских «братьев», понимая: раз­говоры об учениях — блеф, готовится вторжение.

«Поздно вечером,— вспоминает генерал В. Дудник,— уже на обрат­ном пути в Жешув был прощальный ужин. С водкой. Все понимали, что это поминки по нашей дружбе.

Польский полковник, командир танковой дивизии, окончивший нашу академию Генштаба, сумел пригласить генерала Абашина и меня «до вет­ру». Надо было остаться с глазу на глаз. Чужих глаз и ушей мы одинаково боялись. Фамилию польского командира, к стыду, забыл.

Когда мы остались втроем, он заплакал:

- Товарищи генералы! Мы сделаем все, чтобы наши солдаты не стре­ляли. Но вы лучше не приходите. Мы справимся сами!

Спасибо, братья-поляки: «справились». И тем избавили нас от еще одного смертного греха «интернациональной помощи».

Войцех Ярузельский сам ввел в Варшаву шесть дивизий, объявил воен­ное положение.

Но ни военное положение, ни интернирование интеллигенции, активи­стов «Солидарности» не спасли режим, разыгравший еще одну трагедию.

В известном романе Анджея Щипёрского «Начало, или Прекрасная пани Зайдеман» есть мимолетный диалог:

«— О чем вы думаете? — спросил Грушецкий негромко.

- О том, как я был интернирован,— ответил Павел.— Короткая три­виальная история. Однако в нравственном смысле это сказалось хуже конц­лагеря. Когда я смотрел на мазовецкие и малопольские лица парней в ми­лицейских крапчатых куртках, мне казалось, что я падаю в пропасть.

- Но они ведь не были жестоки с вами, — сказал Грушецкий.

- Жестоки не были, зато просто были. С орлами на фуражках. На широко расставленных ногах. И возле исповедальни тоже ходили вместе с нами к воскресной мессе, когда приезжал капеллан».

На некоторых островах Архипелага ГУЛАГ вохра состояла преиму­щественно из украинцев. Нет данных о том, что вертухаи являли снисхож­дение к единокровным братьям из УПА — едва ли не самой многочислен­ной этнической части островного населения. Пуская в ход приклады, пре­дупреждая «Шаг вправо, шаг влево...», стреляя при «попытке к бегству», вохровцы не выясняли национальную принадлежность жертв.

Но с другой стороны — почему они нередко составляли большинство охраны и конвоя? Почему и их использовали для скрепления «дружбы на­родов»?

Случайности бывают и в политике. Но их меньше, чем видится на пер­вый взгляд.

После войны едва не все департаменты польской «беспеки» возглав­лялись евреями. То были отпетые мерзавцы, прошедшие специальную вы­учку в Москве. Потом их вышибут из сановных кабинетов за... сионизм. Иные угодят в тюрьму. Но в особую, санаторного, что ли, типа. Их чисто­кровные польские преемники наносили дружеские визиты наиболее достой­ным — вино, фрукты, товарищеские беседы о делах. Навещали и самые важные особы.

Об этом мне стало известно от одного из таких катов, благополучно вышедшего на волю, да еще с полковничьей пенсией.

Мое поколение многое соотносит с событиями фронтовой молодости, мучительно избавляясь от иллюзий, рожденных маем сорок пятого года.

После занудливых речей представителя инстанций, запугиваний и по­сулов (взамен на капитуляцию обещана «зеленая улица» в любой редакции, издательстве, а нет, так нет, не посетуйте...) я брел по раскаленной июль­ской Москве, исхоженным со школы улочкам, не догадываясь: через месяц советские танки, повторив маршрут «тридцатьчетверок», проложенный поч­ти четверть века назад, принудят капитулировать злату Прагу, сохранив­шуюся в моей памяти с тех победных, счастливых дней...

Первый вопрос в московском каменном дворе, где начиналась наша жизнь, чаще всего звучал так: «Ты за «красных» или за «белых»?» И потом на всех поворотах и этажах варьировалось в анкетах и собеседованиях: «Ты за кого? Ты с кем?». Будто война и не прекращалась. Между прочим, пред­ставитель инстанций чувствовал себя представителем победившей стороны, поручившей ему диктовать неприятелю условия сдачи.

Какое-то размежевание естественно и неотвратимо — люди верят в раз­ных богов, в разные идеи, по-разному видят Добро и Зло. Но надо ли такие различия постоянно доводить до стадии Великой Нетерпимости, рождаю­щей ненависть и только ненависть, когда удар сапожищем в живот вар­шавской студентки — всего лишь довод в политической полемике или в под­коверной борьбе за власть? Когда танки с боекомплектом на Вацлавской площади выдают за благодеяние, а Яна Палаха, сжегшего себя в знак про­теста, объявляют сумасбродом?

Противостояние не всегда отливается в явные формы и делается ши­роко известным. Какие-то эпизоды остаются в тени необъявленных войн, ведущихся скрытно, безымянно. Такой эпизод привел меня в запомнивший­ся еще с фронтовых времен польский городок Санок, куда утром 3 августа 1944 года вступила наша дивизия, а на следующий день ворвались немец­кие танки, захватив имущество медсанбата и часть раненых. Однако всех их польские медики исхитрились спрятать в городской больнице, а когда снова пришли советские полки, раненых эвакуировали в армейский госпи­таль.

Я встретился с участниками этого смертельно опасного предприятия. Доктор Мариан Киляр, медсестры Мария Корнецкая и Саломея Зелиньская рисковали головой. Однако сейчас буднично вспоминали эту историю, уступая все лавры монахине Катерине: «Вот она-то...»

Я не поленился съездить в женский монастырь (в кои веки случается такое) и удостоился беседы с величественной, невозмутимой настоятель­ницей сестрой Катериной, говорившей тихо и уверенно, спокойно взиравшей сквозь очки в позолоченной оправе.

Она не делит больных и раненых по какому бы то ни было признаку, кроме тяжести болезни и ранения, кроме степени необходимой помощи. Немец это, украинец, поляк или русский, ей безразлично.

- Совершенно безразлично? — недоверчиво переспрашиваю я.

- Так, — величественно кивает поседевшей головой настоятельница.

Откуда нам, с младых ногтей вовлеченным во всевозможные едино­борства, в борьбу, которую по насмешливому замечанию А. Твардовского надлежит вести даже «навзничь или боком», набраться невозмутимости, свойственной настоятельнице захолустного монастыря? Не только разумом понять, но и душой постичь великую мудрость милосердия и сострадания? Нам, привыкшим, что жизнь — это борьба?

Но если вечная борьба, то и постоянный риск.

О риске тоже возникал разговор, когда касалось истории спасенных раненых.

- Боже коханый, — вздыхали мои собеседницы в Саноке, — в войне на каждом шагу рисковали. После войны — тоже.

- После войны? — удивился я.

- Разумеется. В сорок седьмом году генерал Сверчевский, вице-министр национальной обороны Польши, провел в Саноке свою последнюю ночь. Наутро в Бещадах его застрелили бандеровцы.

- Если генералов подстреливают, как куропаток, каково, проше пана, простым смертным?

Относительно генерала Кароля Сверчевского, числившегося в Крас­ной Армии Карлом Карловичем, воевавшего в Испании под звучным псев­донимом «Вальтер», сочетавшего участие в объявленных и необъявленных войнах, мне кое-что было известно. Имелись на сей счет туманно-расплыв­чатые планы, именуемые «творческими». Я не спешил с их осуществлением. Но и не собирался откладывать в долгий ящик. Целые дни корпел в вар­шавских архивах, слушал рассказы соратников Сверчевского по Испании и Польше. Иной раз наталкивался на документы, давно утратившие свою секретность, но все еще малоизвестные.

Из Директивы Гиммлера:

«Следует исключить сохранение какой бы то ни было собственной польской национальной и культурной жизни. Польских школ в будущем уже не будет. Следует запретить всякие религиозные службы на польском языке. Все не поддающиеся германизации элементы должны быть безу­словно устранены. Красной питью нашей политики должно быть удержание этих слоев всеми средствами на возможно более низком культурном уровне».