Мир-село и его обитатели

Прошу прощенья за разъяснения банальностей поп-ботаники (тем паче, то уже научен истолкованиями вспять), замечу только, что «весёлая наука» и «мои университеты» у всех, конечно, разные, и мне тут как писателю, видно, и впрямь неимоверно повезло.

Аграрии и их крест – на растрескавшейся земле, в пыли, в алмазах!

С чего начать? Да хоть с чего!..

Школа, где я учился, два года назад стала девятилеткой, даже хотят ещё понижать, и приписана теперь к другой школе в двух десятках вёрст; сельсовет и больница – тоже; остались только живописанные мной в повести богадельня (она и открыта была не так давно) да старый, пустопорожний нынче, клуб заместо снесённого нового. Есть ещё почта, а в ней широко продаётся кабачковая икра (невкусная), и здесь же, мне сказали, брезжит высокотехнологичностью и глобальностью Интернет… Оказалось, единственный порт, больше никому ничего подключить нельзя! Оказалось, за три года глобальной подключённости ни один любознательный недоросль не пришёл на почту посидеть или зависнуть! Престарелому первопроходцу критикуемой мной же глобал-цивилизации, мне хватило на проверку почты двух пятидесятирублёвых карточек, после чего волшебные карточки закончились (их было в наличии всего две!)…

В городе-то всё перепрофилируется. Те же вузы: то понаоткрывали повсюду психфаков и журналистских, и философских даже (!) отделений, а то вдруг запнулись и призадумались: для кого это и зачем – а тем более тут? «Институт обслуживания потребителей и охраны помещений» – вот что трэбо, а для совсем уж неугомонно-сельских, кто вопреки всему выбирает проживание (да пусть и выживание) в родной дерёвне, – «Институт проблем изучения кружения телка в прикладном аспекте кручения ему хвоста». (См. часть первую.) Ну, и Институт, как водится, лишь название высокопарное, как Парнокопытным поименовать телка. Оно, с одной стороны, и правильно – поближе к корням и почве, доярок надо готовить и дояров, а не юристов-экономистов да философов; но с другой – вот городок губернский или прославленный Мичуринск (Наукоградом нареченный, чтоб с толку сбить доверчивых к названиям на картах противников-американцев): и карточки тут есть трёх видов, и икра заморская (баклажанная), и джинсы ихние (китайские), и джин-тоник в смятой полторашке, только пресловутый культурный слой, как чернозём, выветривается – деградация почв, эрозия, пылевой котёл – страшные вещи, в прямом ли, в переносном смысле.

О засухе у нас в деревне, об облаках пыли, вздымаемых грузовиками, я уже не раз рассказывал. Пылевые вихри – не исключено, что от поветрия идеологического: у всех отчего-то завелась мода вырубать сады, кусты, деревья (их и так былинки в поле!), всякую дрянь скидывать в речку, подпахивать к ней вплотную, распахивать каждый клочок, даже обочины (!), и вообще нынешним хозяевам-фермерам возделывать монокультуры, заливая их гербицидами и другими ядами.

Хотел было продолжить и о том, что дождь, хоть и бывает теперь всего несколько раз за лето, обходит Сосновку стороной: по соседству везде хоть прыснет, а здесь – ни капли! Как тут не вспомнить и церковь разобранную, и клуб на месте кладбища, и нынешний там пустырь… Раньше там собирались у клуба на тусовку, ещё раньше… «Кажется, дождь собирается!» – причитаем мы, обходя это место, где собрались, как я уж говорил, поставить памятный крест. «Всё собираются, все собираются, мы собираемся…» – знакомая русская (советская, наверное, тож) история…

Зря ждут помощи от власть имущих: ими он уж, кажется, фигурально поставлен. Сдал-принял, подпись-печать. «Стереть грань между городом и деревней» – советский лозунг давно переосмыслен в анекдотах, в теперешнюю пору «деревня» – лишь непонятное слово в клетках кроссворда.

Про надои, страду и урожаи в новостях не трезвонят. Это раньше надо было кормить страну, импортировать зерно, а у себя каждый миг не забывать беречь хлеб, уважая труд хлеборобов… – А нынче же всё есть, как в Греции, в Китае! И фильмы с названием «Свинарка и пастух», «Трактористы», «Сельский врач», «Щедрое лето» – мягко говоря, не в тренде. Это раньше были толстовско-кольцовские «Размахнись, рука! Раззудись, плечо!», а нынче как всё это восславить?

Не барин и не крестьянин, не интеллигент и не технарь… И не мужик дремучий и отсталый — всё вместе: господин аграрий – иначе как назвать?

Именно для маскировки сельских жителей, я думаю, и придуман сей чудо-эвфемизм. Да и немудрено. Крестьяне – нечто из учебника истории, устойчивое сочетание со словом «крепостные», несущие свой крест (что тяжело и как-то неприлично), и они же христиане (что неполиткрректно как-то и даже уже ежу нетолерантно); колхозник – уже в своё время стал нарицательно-ругательным словцом, клеймом, синонимом деревенщины (и заодно совка); фермеры (они же фермера!) – это уже что-то из 90-х, ретро5, да и вообще американщина.

Прислушаться к информшуму, так всё отлично: «В эпоху Интернета географической деревни не существует нигде, кроме вас самих» (Д. Дибров). Красиво сказано, но с типично столичным верхоглядством: уже в Подмосковье можно найти И-нет плохой и дорогой (я жил в маленьком городке, и там году уже в 2010-м всё ещё был один провайдер!). А дальше – не поверите – не кажный его и ищет (не счастье это, как многие считают, одно поветрие): пять каналов и автолавка по бездорожью – норма жизни.

Меж тем, пандеревенскость эта нашей страны никуда не делась. «Сельпоман», «сельпоманский», «сельпомасса», «сельповидный отросток» – в «диалекте» объединения «ОЗ» (о нём см. чуть ниже) придумано было нами целое гнездовье красочных терминов6. И содержание их – так называемый уровень культуры (пусть даже внешней – общения и быта), который, понятно, не всегда совпадает с буквальным местом рождения или проживания в деревне и глубинке. Да и со временем во многом тоже…

Вспоминается, как строили к нам асфальтовую дорогу (от большой трассы село наше вбок аж на 9 км – без неё никуда), она прошила село перпендикуляром совсем близко – через дом (тот, плохой), а ещё чуть дальше – «за клубом», «под огородом», как и все узловые точки («почта, телефон, телеграф»! ), чуть больше трёх десятков метров от нашего дома, – насыпной мост через речку Пласкушу (или Плоскушу), для деревни – настоящая гигантомания. Мне и было-то от силы лет пять, но некий размах помню. Нас, ребятню, пленяли, такого не забыть, «алмазы» – разноцветные куски стеклошлака из щебёнки, которых один товарищ набрал целые старые сани, и именно я, каюсь, возглавлял потом несколько спецопераций и даже полномасштабных войн по завладению этими несметными сокровищами. Даже сейчас от того советского размаха и удара по бездорожью кое-какие «щепки» сохранились: у меня коллекция «алмазов» (сани так и зарыли где-то, осталось лишь своим трудом собранное да несколько трофеев); вдоль дороги часто можно встретить пришлых людей с металлоискателями – и ищут они такое тривиальное и сомнительное сокровище, как глыбы чугунного шлака, которые из обочины надо ещё выкорчевать; а у нас под огородом, в подрасплывшемся мосте – трубы огромные, чтоб крошечный, но шумящий пуще прежнего (!), поток речушки пропустить…

Речку, как и везде, загадили (а раньше, с деревянного моста, в солнечный день можно было язей и щук длинные спины наблюдать, и с укромного краю прямо бить острогой!); дорогу давно разбили (ещё колхозные раздолбаи на гусеничных тракторах начали), теперь лишь суперфуры с суперприцепами стегают по ней, громыхая по выбоинам многотонными монокультурными (будто в пику мультикультурализму) сельхозгрузами на вывоз; и, судя по публикациям в районке, восстановлению она не подлежит: всё сворачивается, как палаточный лагерь, и трубы, и бетон норовят выдрать и свезти в более цивилизованное место.

Кино. Родина. Театр

Был раньше в Тамбове кинотеатр «Родина», на вывеске его светилось неоновое-неновое: «КиноРодинаТеатр»!.. Да он и сейчас, наверно, есть, но с названием типа всех этих «Сине-максов» и «Кино-старов» – плексиглас, мультиплекс… блокбастер, ситком, попкорн, байопик… – и произносить-то русским языком охально, и ни кина теперь приличного, с человеческим лицом (хоть и для масс трудящихся), ни театра с его раздевалкой-вешалкой и бутербродом с красной рыбкой (для интеллигенции), да и Родина как-то с глаз и плакатов долой…

Когда уехал учиться в город, а в особенности в период создания и расцвета «радикально-радикального», провозгласившего «искусство дебилизма» арт-объединения «Общество Зрелища» (то есть года с 1997 по 2000) я, не скрою, отличался – как и мои науськанные мной соратники – изряднейшим культурным нигилизмом. Так называемые культурные корни нами не ощущались, а то и отрицались и даже обрывались. Виной тому, теперь понятно, и распад Союза (хотя на них, и Союз, и его распад, если судить по себе и сельско-городскому своему окруженью, всем было абсолютно наплевать), и ещё более – не раз уж мной письменно отмеченный дуализм культур: завершилось оформление отечественной (постсоветской) поп-культуры, тотального массового оболванивания, которому мы в «ОЗ» и объявили бой.

Но культурная подпитка, в ретроспекции трудно не домыслить, всё ж таки была – не безвременья 90-х, а немного раньше – конца и даже середины 80-х.

Ранние мои – длинные и яркие – лета (а фактически лета) прошли, понятно, в самой что ни на есть глубинке, в типичной деревне (если точнее, то в небольшом селе), но всё же не в глуши и глухомани. Задумавшись сейчас, я констатирую, что никогда в те дни не было ощущения культурной оторванности, какой-то отсталости. Самого меня, как и принято тогда было с деревенскими оболтусами, никуда заради культурного просвещения не возили: помню, я всё мечтал Луна-парк посмотреть – так и не увидел… (Путешествовал я, однако, немало – на перекладных в соседнюю губернию: все эти совковые поезда-электрички, очереди-кассы, беготня по перронам и – зачем-то?! – через рельсы, какие-то антимирные захолустные вокзальчики… Теперь только услышишь «Ртищево», и сразу встаёт перед глазами: предутренний туман, давящая гулкость воздуха, поблёскивающие пути, мерцающий синеватым семафор…) Зато летом, можно похвастаться, вся столица в гости была к нам – приезжали на отдых продвинутые городские детки – а Тамбов уж и подавно.

География, вы заметили, неразнообразна, но в непомерно централизованном государстве главная волна – столичная. Обсуждение, однако, велось в основном музыкальных новинок. Телевидение было единым, и двух программ ЦТ (каналов центрального телевидения) вполне хватало – главное не пропустить «В гостях у сказки» да в каникулы мультики длинные. Кинорепертуар, я не знаю, разнился ли, я на него мало обращал внимания и, кажется, что вообще мало рефлексировал по его поводу. Кино и ТВ тогда воспринимались как явления природы: кино идёт – как дождь иль снег идёт!

(Да и вообще, вынужден сделать странную, может быть, ремарку, что фактически все явления культурной жизни, о коих я здесь рассказываю, были лично для меня, как ни крути, интроверта, по моему собственному тогдашнему восприятию (да даже и теперешнему), лишь неким фоном и незначительным, как бы ни на что не повлиявшим эпизодом детства. Когда я шёл вечером – вернее, уже ночью, да с банкой парного молока в сшитой из лоскутов сумке! – ночевать к бабушке, встречающиеся мне люди, старшие товарищи, шли в другом направлении – в клуб. Они смотрели на меня с усмешкой, а я часто нёс ещё с собой запрятанные в ту же сумку акварельные краски, карандаши, общую тетрадь и ручку, пластилин, диафильмы (всё было каким-то дефицитным), а то и пёр магнитофон… И мне не было скучно. С семи лет я сам писал книги, а не читал готовое, чуть позже записывал музыкальные сейшны и радиоспектакли, с трёх лет мечтал снимать мультфильмы и кино. Интроверсия, однако, и в то время имела свой противовес в виде «войн за алмазы», войн щебёночных камней друг с другом (дружина Александра Невского против крестоносцев!) и т.д., а лет уже в четырнадцать я и сам почти что ежедневно заруливал в клуб. «Почти» и «заруливал» оттого, что всё же происходила внутренняя борьба, в какой-то момент привычное и для всех единственное мне всё же отчётливо надоедало, и страсть к творчеству – фиксации увиденного и пережитого – перевешивала. Пожалуй, неизгладимое впечатление производили лишь живые концерты популярной музыки (о чём дальше) – они бывали редко, и каждый из них был вехой… При всём при этом я, повторюсь, не могу теперь не понимать, что такая культурная подложка, отразившаяся на детской подкорке, всё же очень важна, посему и пишу.)

Первый фильм, про который на привычное «Смотрел?» пришлось ответить отрицательно, был «Человек с бульвара капуцинов». Я помню, как-то непривычно, обидно было, да и непонятно… Знаменитая кинокомедия эта 1987 года, а разговор состоялся, мне кажется, году уже в 89-м или 90-м.

До этого громкие премьеры, бьющие по нервам: «Иди и смотри» (1985, с пометкой «До 16», по-моему, – я чисто по блату прошмыгнул), «Кин-дза-дза!» (1986), «Десять негритят» (1987) – как сейчас помню. Блеск, звук, волшебный луч, и таинство, и чародейство – и что-то буднично-привычное… Клуб в двух шагах от дома, ближе не бывает. Это клуб старый, я про него писал: от нашего чуть поодаль, через дорогу, кирпичный дом такой, побелкой обелённый, так что днём блестит на солнце. Величиной, ну, может, чуть больше – если уж лезть с линейкой – обычной деревенской избы, и окна с двух сторон заложены («от дороги»), другие же завешиваются днём тёмной тканью (страшно и вымолвить – детский киносеанс!), а с наступлением темноты здесь по-особому всё преображается – вроде бы и привычное пространство, вокруг хоть вроде и привычная тоже, но всё же не во всём понятная (для лет моих пяти-семи) в буквальном смысле а т м о с ф е р а… Тут не вокзал далёкий, но тоже немного странновато: мотоциклы, визги, гвалт – музыка, кино, тусовка!.. И запахи: бензина, ночи, курева, чего-то неведомо полиграфического…

Итак, что происходит днём? Днём мы, как шпионы, залезали, отодвинув доску, под высокий дощатый порог клуба. Там было темно, тесно и зловонно (туда ежедневно сметали окурки и прочий мусор), но здесь можно было всегда насобирать копеек 20 мелочью (а если повезёт, то и 15 или 20 копеек одной белой монетой!), а также пачек от сигарет с красным или чёрным валетиком (типографским таким ромбиком на внутреннем развороте пачки), из коих красный нужно было съесть, загадав желание. Желания, видимо, были далеки от приземлённости – мороженного там или пирожного (ни того, ни другого в деревне не было). Курить мы ещё не курили («Космос», «Ту-134», «Ява», «Прима»), годков по пять всего-то от роду… Зато за 20 коп., выкопанных из кучи шелухи от семечек и засохших ошмётков грязи, коль не ошибаюсь, можно было взять граммов двести, или даже полкило, ирисок. А коль тех нет – подушечек или помадок, ну, или буханку хлеба… Но до него, слава богу, уж не было особой надобности – не голодали; такое, спрыснув изо рта водой и посыпав сахаром, только в детском саду давали – заесть лапшу молошную, сладкую, как яд, и такую же примерно приторную кашу рисовую или манную. Благо эти «ясли» от колхоза (квартировавшие в неприличной близости – в соседском «плохом» доме, ещё ближе клуба!), работали не долго…

А на порог меж тем – в ярчайших лучах летнего сельского полдня – ступает нога киномеханика. Да-да, того самого, что парой штрихов зарисован мной в первой части: дядь Витя Профиль – восходит, как ему и полагается, в сельский клуб иль Дом Культуры! Но не заходит внутрь (тем более, там закрыто на замок огромный на длинной скобе, а ключ не у него, а у завклуба), цель его – преддверье: он вешает на дверь афишу! На видавшие виды облезло зелёные доски, истыканные кнопками и украшенные предшествующими кнопками с обрывками, он, добродушно поругиваясь на нас, пришпандоривает собственноручно выписанное визуальное произведение! На специальном отпечатанном листке (размером чуть больше А4!) с оранжевой рамкой (сбоку или сверху как бы кусок киноплёнки, а по бокам «пустые поля» для чисел, будто в увеличенной справке) он фиолетовыми чернилами (а иногда красными, или даже разведенной синькой для белья – сам видел) залихватски выписывает:

20.VI суббота

Зита и Гита

(Индия, 2-х сер.)

И внизу помельче:

Начало 21—307

 Ц. б. 40 коп.

Иногда были пометки «цветной», «широкоэкранный», «детск.» (детский сеанс начинался часа в три и стоил 5 коп.), «взросл.» и «до 16». Сокращения не всегда отличались единообразием, каллиграфия и вообще стилистика тоже варьировались – иногда афиша была грязноватая (или просто неровно отрезанный кусок обёрточной бумаги) и выписано было буквально пальцем: дядь Витя, как истинный художник, неотделимо от своей профессии размерял бытие стаканами и бутылками.

Впрочем, это у него, в отличие от прочих колхозных трудяг и забулдыг, смотрелось вполне по-интеллигентски, если не сказать естественно и органично. К полудню он являлся на почту (тоже, вы помните, два шага), чуть не ежедневно приезжала машина, он забирал две тяжёлые железные банки – с такими ручечками сверху, и, как два ведра, с прибаутками встречным, тащил их к себе в будку. Весь путь – и тридцати метров не будет. В каждой такой банке – по несколько плоских металлических банок, каждая со свитком плёнки. Каждый рулон – одна часть. Иногда банок было больше, иногда ещё попадались большие плоские банки без ручек (верно, старого образца), с чуть более широкими бобинами.

Громыхая замком и обитой железом – словно за ней не луч кино работает, а луч рентгена! – дверью (от нашего дома хорошо слышно и как раз видно), взобравшись на высокий, в одну, но уже бронировано железную, приступку, порог, он открывал свою будочку (как бы пристройка с торца, кажется, без хоть каких-то окошек вообще), заходил и… Обычно запирался изнутри.

Внутри происходило следующее. Нужно было написать две афиши (вторая вешалась на магазин), а то и сразу три – на нас, сорванцов, он не зря ругался: обычно, не успевал Портфель (иль даже Портфель – всё вариации прозвища) доковылять до магазина, как первая афиша уже срывалась. Были попытки даже, когда вызывались с утра заряжён (н) ому – произносится именно так! – дядь Вите помочь донести банки, стырить и плёнку. До криминала всё же не дошло, но сверхкраткие фрагменты фильмов, я помню, у пацанья циркулировали, и я особенно вожделел их заполучить (впрочем, разжиться ими можно было и почти легально, поскольку подобные ценнейшие обрезки и так в изобилии валялись в будке по углам и щелям деревянного помоста для кинопроекторов, но для подростковой фетишизации в большинстве своём не годились: в слайд не вставить, в диапроектор не заправить, фотоувеличителем не напечатать, на солнце-то не полюбоваться-похвалиться – широкоэкранное изображение вытянуто наискось).

Далее нужно было перемотать всю плёнку в бобинах – на специальном станке вручную. Для этого, сами понимаете, требовались помощники… Иногда помогали мы, ребятня, иногда заходили покурить шалопаи постарше, но чаще посещали местные элитарные «весёлые ребята» – Кондрай и Ряшка. Если дверь уже была закрыта, они стучали по железу. Если открыта (летом), «значит, Палыч трезвый». Но если уж вошли и закрыта, то вечером (а тем более, если не дай бог неурочный этот детский сеанс!) нередко происходило за следующим следующее. «Палч, начинай!» – как кинохлопушка, выкрик из зала Наташи-завклуба, вечно не расстающейся с семечками (пахучие, ещё тёплые – два больших кармана, и пакетик для шелухи с собой – рабочий комплект!). И тут – заминка, или – что чаще – смех и свист в зале и её же выкрик: «Палч, кверхногами!» Есть ещё обрыв плёнки, которую Палыч, в присутствии своих ассистентов, должен поспешно и правильно склеить ацетоном.

В будке два кинопроекционных аппарата – таких тяжёло-железячных тоже. Работают исправно при любой температуре и запылённости. Техника советская – это вам не айпад какой. Только изучая в университете идиотский курс «ТСО», я понял, каких трудов и сноровки стоит правильно заправить все 22 вилюшки и уловки кинопроектора! Воистину надо отдать должное киномеханику широкого профиля – лишь он один это мог сделать!

«Кина не будет – киномеханик пьяный!» – не шутка. Дядь Витя был тогда темпераментный, и иной раз идущие своею чередой за перегородкой встречи и, так сказать, аудиоспектакли конкурировали с экранным действом (команда Наташи: «Палч, потише!», а то и попытка прорваться к нему в «бункер»). Задержать сеанс, отменить или прервать (а тем паче пропустить фильм из-за отсутствия афиши) – плёвое дело, семечки. За 20 копеек не обидно, да и фильмы иногда повторяются (есть некий их оборот – по району и области, а может, и по стране), плюс особенно кассовые киноленты (целый мешок монет у завклуба и весь пол в шубе от подсолнечной шелухи!) по заявкам зрителей иногда через неделю-другую показывались ещё раз.

В шаге от будки – дорога-мост. Опасались всё, как бы Палыча поддатого машиной не сбило, но ему, пьяному, хоть бы что, а задавили вскоре его мать – хлебовоз стал назад сдавать, от порога магазина с только что наклеенной афишей, и он, вернувшись на крики, горько причитал: «Мамака, мамака!». Тогда я впервые увидел подсохшую, словно акварельная краска или гуашь, человеческую кровь, и долго потом боялся даже наступить на это место на асфальте. Палыч, кажется, и тем более не имел сил каждый день ходить по этому злосчастному месту (как раз на его маршруте – бывало, не успел налепить афишу, тут уж компаньон какой-нибудь прилепился «красноты тяпнуть» – всего-то и забот!), запил по-настоящему, а тут и времена непонятные подступили, и он, извечный холостяк, совсем одичал… Здоровья ему, жив и ныне – домик его на самом краю деревни – неизвестный и никому не нужный ветеран культуры…

На индийские песни-танцы-слёзы народищу набивалось буквально битком – порой со всех окрестных деревень, ко второй серии подъезжали на тракторах и чуть не на комбайнах работяги с колхозной страды (!), и вообще все люди солидные из домов и закоулков собирались, не только расхитители яблок и огурцов. Иногда был антракт небольшой между сериями – вот уж тусня, покруче, чем на экране!..

Куда всё это ушло? – как будто луч проектора погас, промелькнуло «конец», выдохнуло «всё», и кранты.

На этом же пороге, на переднем и парадном клубном, была на днях из нынешнего времени сценка, тоже «индийская».

Влетает мама и что-то непонятное, запыхавшись, сообщает:

– Лимонхва сидит на пороге у клуба – да как сидит-то! Согнулась как-то – голова прям на пороге рядом лежит!

– Как лежит? – не понимаю, – она живая вообще?

– Живая, я подходила. Но пьяная вусмерть. Надо же так изогнуться! И одета в невозможное какое-то платье – как из парусины красной!

И разъясняет мне и даже пытается показывать.

– То есть, ты хочешь сказать, что спина в виде подковы изогнута, а голова на этой же ступеньке?

– На этой!

– Так и йог не изогнётся индийский.

– Иди да посмотри! Серёжка хоть бы приехал, может, отвезти её домой.

Поколебавшись, я всё же побежал. Но Лимонхвы уже не было! Я посидел на «родном» грязном пороге, пытаясь изогнуться «буквой зю», но не выходило. Наверное, голова всё же на второй ступеньке покоилась…

Примерно через час, когда подъехал к дому братец на машине, случилось явление Лимонхвы у клуба. Как бы на фоне клуба – на фоне ярко освещённой его стены она летела по дороге – в этих невообразимых красных одеяниях, непривычно ярких, длинных, развеваемых ветром, как полотнища алых флагов! И чуть не полуголая, словно бы сари какое-то напялила… Доли секунды – визуальное потрясение, будто в кино или клип вдруг провалилось сознание: ветрина такой – и она чуть не летит буквально!.. А сама при этом ещё что-то выкрикивает причитающе.

«Сережа, Серёженька, прости, родной! Я не дождалась, чтоб ты меня довёз – сама ушла!» – насколько я понял, кричит братцу, увидав его джип. Откуда такое ясновидение – кто передал?!.. Или совпадение… Мне кажется, я разглядел, что платье было не драным, и как будто из шторы какой блестяще-яркой сшито. Но это уж детали, анализ, а первое секундное впечатление било чем-то откровенно откутюрным (по части одёжки тут такое не часто увидишь) – я даже за фотоаппаратом домой кинулся!.. А когда выбежал, видение растворилось – и нигде в округе «индиянки» уже тоже не было.

Месяца через полтора я удивился тоже, увидев Лимонхву в ярко-синем. В этот раз ничего не развевалось, да и издалека совсем, но всё же… Обычно она так, в тряпье каком-то невзрачном.

Раза три мельком замечен был на этой же тропе на фоне клуба другой герой. Николай Глухой! – что называется, вдоль деревни с песнями. А раньше, мне вдруг вспомнилось, он проезжал тут каждый день по нескольку раз – с работы (на работу я не видел – рано утром), на обед, с обеда. И каждый рейс – на лошади медленно тянется в гору, трясясь в телеге деревянной, сколоченной в виде гроба, – зерна, дроблёнки, каши, а обычно силоса8 кучку – своей скотине в помощь от колхозной… Лицо его небритое, что называется обветренное, точь-в-точь как квадратно-скуластый, орлино-носый профиль красноармейца на старом плакате – и такое же я видел в музее вырезанное из дерева или высеченное из камня грубого – борец, боксёр закоренелый или глинобитный голем. «Такой забьёт» – в народе только скажут между делом, без осуждения. Жена ушла, детей забрала. Лошадь-то стеганёт – страшно смотреть. «Из колхоза все тащут, на то он и колхоз» – само собой, «Да ведь глухой, да пьёть ещё» – что тут взять. Слухового аппарата у него никогда не было – и в голову не приходило. Всё тут по-другому… Но что действительно оказалось по-другому – что этот «красноармеец» на старости лет «стал чудить – ходить да песни заводить», да какие!

А тогда… Мне эта индийская размазня и сразу почему-то была непонятна, её я не мог смотреть и в пять, и в десять лет. Даже сверхпопулярный «Танцор диско» (1982, в нашем прокате с 1984), хоть его и с выскоками наружу как-то высидел, никак не вдохновил.

А то, что смотрел, как правило, производило впечатление сильное (впрочем, обычно это воспринималось как должное и естественное). Смотрели то, что показывали, но посмотреть-то – теперь я понимаю! – было что. И не только про красноармейцев.

Прошу прощенья за общеизвестные справочные данные, но поражает и качество материала, и представленность всех жанров, и удачные импортные вкрапления, и особенно, конечно, то, что не гонялись за тупой, выхолощенной – и выхолащивающей воображение! – зрелищностью, а также за новизной репертуара (нынешняя кинопрокатная система в этом отношении полностью порочна).

Вот навскидку, россыпи и перлы.

«Кинг-Конг» (1976) – спецэффекты всё же и тогда ценили, в среде пацанской всё же абсолютный лидер. А через неделю «Кинг-Конг жив» (1986) – народищу ещё больше. А через месяц – третья часть! – все друг другу восторженно передают: «Кинг-Конг в английском парке»! (Палыч, правда, оговорился, что не очень с похмелюги разобрал каракули на стёршихся этикетках кинобанок – но судя по всему, Кинг-Конг, а кто же?!) Народу понабилось жуть, клуб чуть не снесли, аж кресла поломали… И наконец – вполне отечественные титры на экране: «Канкан в Английском парке»! (Кресла доломали.)

«Проверка на дорогах» (1971, вышел в прокат в 1985) – драма про войну – не очень помню. Но зато уж «Битва за Москву» (1985) – эпопея на шесть часов нонстопопом (!) – и как ни странно, всё больше завлекало. Целый день сидел глазел в пустом нетопленном зальчике (ведь в двух шагах от дома – но за бутербродом не отлучался – как прикованный!). Где сейчас такое – «Ночь пожирателей рекламы»?!.

«Тайна «Чёрных дроздов» (1983) – детектив. «Генералы песчаных карьеров» – драма с мелодрамой, песня хорошая. «Пираты XX века» (1979) – боевик. Но это всё я не любил.

«Спартак» (1960) и «Даки» (1967) – исторические – конечно, не забыть! Не знал никто ни Кубрика, ни Фаста, ни Оскара, ни пеплума, а зрелище для подростков (да и взрослых) потрясающее, даже с катарсисом.

«Вий» (1967) – триллер или ужасы (и этих терминов тоже не было, да и жанров низовых, чтоб просто запугать, быть не могло). И – представьте – как неожиданно: и впрямь впервые до дрожи пробирало – но не от чудищ однотипных-разветвлённых, а от монтажно-визуальных режиссёрских склеек, от гоголевской «ауры» и психологизма.

«Невероятные приключения итальянцев в России» (1973), «Большая прогулка» (1966) – комедии разрешались, свои и импортные, и даже вот такие не совсем лирические, в которых всё тогда казалось уморительным – и сюжетные зигзаги, и так называемые гэги.

«Короткое замыкание» (1986) и его продолжение (1988) – фантастика с комедией, и спецэффекты даже – для подростков – идеал («покруче «Кинга»! ).

«Там, на неведомых дорожках» (1982) – сказка, «кроссовер» – винегрет, по-нашему – целый фейерверк. И песенка-музыка ясная и потрясная, знакомая с пелёнок по заставке передачи «В гостях у сказки» (её и ждали почему-то пуще киносеансов всю неделю, а то и две!). Уже писал, что «экранизировали» собственными силами «Вия» в школе, а этот фильм – ещё намного раньше: я, пятилетний, всех сбирал в саду – не в детском, а в своём, где яблоки, – десяток человек! Все роли заняты, все типажи ясны, всё утверждено без проб!.. «Меня будить!..»

«Конёк-горбунок» (1975, первая версия 1947) – полнометражная анимация (потом, под впечатлением, я бабушке и братцу всё диафильм крутил такой); довольно регулярно мультсборники крутили (в том числе и хит хитов «Ну, погоди!») – где они сейчас? Дурацкий компьютерный «Мультвкино»?!

«Чучело» (1983), «Плюмбум, или Опасная игра» (1987) – драмы о детях и подростках – их я, конечно, тогда не очень понимал. Совсем не понимал – и не понимаю по сей день – интеллигентские замуты-водевили типа «Гараж», да даже и «Убить дракона» – не то это искусство, не родное, не народное! У нас такого никто никогда не смотрел – что называется при всём желании. «Москва слезам не верит» – вот что надо. Ну, или тех же режиссёров отличные картины «Берегись автомобиля», «12 стульев». И чтоб не упрекнули незаслуженно в антиинтеллигентском-антигорожанском шовинизме, «Осенний марафон», «Афоня» – чем не прелесть?

Долго не мог вспомнить или найти название странного детского фильма, произведшего на меня страннейшее и неприятно-болезненное, подташнивающее-высокотемпературное ощущение, на грани паники и бреда. Отчасти это объясняется тем, что я смотрел его как раз с высокой температурой, сидя зачем-то в захолодевшем (в 15 или 17:00 ещё толком не протопленном), почти пустом клубном кинозале. Но и сама история про дохленького мальчика, которого искала сестра… Про сестру не помню, а мальчика злодеи возили в клетке – по страшным горам и лесам, по непроходимым топям и обрывам – чтобы с помощью его способностей найти золото: в таких местах ему становилось плохо… В конце они сделали некие крылья из веток и рванины и на них полетели над пропастью… Всё же нашёл в Сети: называется «Сказка странствий» (1982, как тогда было модно, совместное производство с соцстранами – Чехословакией и Румынией). По описанию, вещь прямо-таки притчево-экспериментальная. Надо бы для объективности пересмотреть, но, честно говоря, пока не отваживаюсь.

«Через Гоби и Хинган» (1981, военная драма, тоже в содружестве с ГДР и даже МНР) – тоже не особо оптимистично, и для взрослого-то тяжеловато. Но затягивало, смотрел; и другие вроде бы смотрели тоже: показывают – надо смотреть. Не сериал «Воронины» проворонить.

В новом клубе, как раз после падения всех стен и союзов, репертуар стал каким-то совсем неинтересным: несмотря на подростковый возраст, не вызывали понимания и отклика все эти «новые откровения»: ни «Такси-блюз» (1990), ни «Маленькая вера» (1988), ни «Интердевочка» (1989), ни тем паче «Счастливого рождества в Париже! или Банда лесбиянок» (1991) – и все друг с дружкой перешучивались: опять, наверно, Палыч нарезался и ошибся – про обезьянок, что ли?!.

Вроде бы и неплохие фильмы (окромя «облизьянок», конечно), что-то новое на тот момент выражающие, но уже тогда во мне зарождалось осознание, что кругом зазвучала совсем другая песня: как мистер Фёст и мистер Секонд из «Бульвара капуцинов». Стоит сравнить с «Джентльменами удачи» (1971), коих, не забуду, тоже почему-то в новом клубе созерцал: в большущем зале, при фатальной уже нехватке отопления (хотя рядом была построена специальная – и немалая! – котельная) – жались у батарей «трудяги», и по-деревенски звучно покатывались со смеху… На первом ряду с краю, как встарь, восседала-ёжилась Наташа с её мешочками и семечками… Я, наверное, в отличие от почти выученных наизусть комедий Гайдая, в первый раз видел знаменитый шедевр полностью: мне всё казалось, что Палыч, не разобравшись с новым оборудованием и всё наращивая дозу «для сугреву», перепутал части.

И не только комедии – «Вечный зов», «Тени исчезают в полдень», «Братья Карамазовы», да даже и «про Штирлица» и «про Будулая» – смотрели по ТВ всей семьёй (три поколения вместе!) – теперь такое немыслимо.

Именно из этой перестроечной дряни пошла разрастаться вся та отечественная кино-, теле-, а также поп-музыкальная расфуфыренная гадость – с некоей особенной мерзинкой внутри, по сравнению с коей даже те «качественные» голливудские поделки, без сучка и без задоринки – всё то, что, по словам ещё Ильфа и (или) Петрова, «можно показывать котам, курам, галкам», – выглядят каким-то пустым нейтральным фоном, довеском киножурнала. От нынешней попсовины, коль завести погромче на дворе, я думаю, падут удои, куры попадают с насеста, и последний телок, имеющий зимой единственное окошко в мир – тусклое перед носом, с пейзажем обочины, где он стоял летом, явно огорбатится и зашершавеет. Только людям уже не объяснишь.

В 92-м уже был показан «Терминатор-2»: кина давно уж не было, в совсем промёрзшем зале, на краю немалой сцены, на фоне немалого экрана стоял обычный телевизор, а на нём видеомагнитофон. Показывали какие-то приезжие, за вход подстать всемирной мегакассе слупили «по-человечески».

К чести Палыча, с «Джентльменами» он ничего не перепутал, а на первый и последний видеосеанс не вошёл в дом культуры. Подпольщина, кустарщина, обдираловка, и для киномеханика широкого профиля – не то что простору, места нет.

А ведь были у него когда-то и афиши отпечатанные, по нескольку штук, но их он жалел, лишь иногда дублировал ими самодельные… «Иди и смотри» и «Кин-дза-дза!» смутной плакатностью врезались в память: мне как ценителю их доставили – за «алмазы», что ли, или «вообще за яблоки» – оторвали иль выпросили у Палыча. Да главное – было ведь куда повесить: в саду амбарчик, деревянная мизерная хаточка, построенная «кой из чего» ещё дедом, – для пяти-, семи-, десятилетнего всё ж своя жилплощадь…

Потом я их заклеил, вернее, завесил – прибил на ту же стенку картонные блоки ещё более старых, чёрно-белых небольших афиш, выпрошенных или стыренных из каморки Профиля. «Или» я опять пишу потому, что не сам я действовал: средь шалопаев находились исполнители – (да кто ж – коварные разбойники, Чубатого сынки!) – у них так и чесались руки. Кнопки были дефицит (опять же лишь у Палыча водились), приколачивал всё на гвозди. Потом мне как-то предложили «кожаные» квадраты от стульев – ту же стенку дооформить – и я, к стыду своему, заказ с восторгом принял. Два ряда дерматиновых спинок ободрали!

Но вскоре завклубом уже работала моя мать – как раз все кресла обновили.

К слову, в этом амбарчике в саду спал ещё по молодости отец (так принято было: придя с улицы, не беспокоить). А уж в дедовские времена и раньше, рассказывала бабушка, тем более: летом почти все (а особенно мужики, юноши и деды) заваливались на импровизированной постели на улице, а сарайчик-то такой из горбылей иль мазанка – это уж даже зажиточность, почти что буржуазность!

Я тоже несколько раз пытался, но в описываемую здесь мою пору в саду уж было, что называется, шумно, людно, хлопотно – рядом клуб.

Закусить – все ломились в большой наш сад за яблоками (с июня по ноябрь – от зеленчуков до замороженных вверху на ветках), никто не сдерживал. Амуры, шуры-муры, драки – всё взрослое, запретное – вроде бы и происходило это, но как-то не выставлялось напоказ. Колья от оградки отодрать – пожалуйста (у нас, как уж хвалился в 1-й части, оградка у дома железячная, не расшалишься), и смертным боем били, но нравы буйные «юннатов» сих всё же не те, что нынче были: никто их не одебиливал. Правда, крайний от клуба и дороги сад так и обломали-затоптали, под натиском младоварваров цивилизации он исчез. Я помню, в детстве был приличный садик (из яслей сначала там гуляли, из коих я, естественно, сбегал, зная каждый лаз), даже тенистый, и в нём, такое нынче чудо, спокойно на одном и том же месте рос белый гриб (прямо, кажется, буквально белый) – большущий – на целую сковороду пожарить! Эх!..

Театра, конечно, никакого не было. С «Тремя сёстрами» и «Вишнёвым садом» соваться в колхозно-ковбойские дебри… Но были его элементы: эстрадно-разговорные репризы в музыкальных концертах (о них расскажем скоро), собственная самодеятельность (особенно когда заведовала мама), а в начале уже тех же 90-х – безмузыкальные, но уже чисто коммерческие гастроли безызвестных шпагоглотателей и чтецов цветистых опусов (тогда ещё вполне вербальных и сносных) известных юмористических бумагомарателей. Прислушаемся: вот уже конферансье перечисляет, кого вы, уважаемые зрители, увидите сегодня в программе… и мы, наивные деревенские телезрители, сначала поражались, что и у областных и заезжих из соседних чернозёмных городов есть волне себе приличные титулы, а под конец перечисления – по нарастающей – неизменно ловились на шутку: «…с ведущим передачи „Утренняя почта“ Игорем Николаевым… (!!! – пауза) …вы встретитесь в следующее воскресенье».

При мамином завклубстве случилось и такое: любительский спектакль! Из какого-то посёлка нашего района приехала целая труппа разношёрстная: завклуб как режиссёр, с реквизитом бабы ряженые, и даже – что как-то особо невероятно и сумнительно – такое, что называется, жёсткое мужичьё!..

Представляли знаменитую сказку Л. Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца» (1987, а было это, наверное, году в 88-м или 89-м). Поначалу, что скрывать, отнеслись скептически – но, как ни странно, театрально-поэтическое действо оказалось вполне увлекательным. Особенно впечатляли Тит Кузьмич и Фрол Фомич – два поддатых усатых фраерка с дипломатами в руках. Аплодисменты, смех, свист, выкрики. Потом их угощали – всю труппу, всю ораву, два десятка человек, приглашали повторно выступить – вот что значит народное искусство!

Да и свои, как уж отметил, не отставали тож. Отец, что для нынешних производственно-семейных нравов тоже весьма странно, помогал всемерно (да и я по мере сил): декорации всемерно мастерили, транспаранты поздравлений и лозунгов писали и над сценой водружали (коммунистической пропаганды навязчивой я особо уже не припомню, хотя культурный досуг по плану был организован, если не заорганизован). Дома у нас репетировали все эти КВНы, «А ну-ка парни!», «А ну-ка, девушки!», новогодние и майские концерты самодеятельности. И главное – народ участвовал, молодёжь. Парубки и мужики, конечно, с инерцией, но если уж разойдутся – концерт!

(Мама проработала недолго, года два, наверное. Потом годами и годами в огромно-неуютном холодно-полутёмном новом клубе фактически проводилось одно-единственное неискоренимое ничем мероприятие – Новогодний вечер, на 99,9 процентов состоящий в вытягивании на сцене из мешка номерков, соответствующих копеечным призам, закупленным Наташей-завклубом на казённые деньги. Вам – расчёска, а вам – лягушка, а у неё – присоска! Тут вместо заезжих артистов веселили себя сами: принял на грудь и рвётся в центр внимания, а если уж назначен из мешка тянуть… Бодряга, бывало, если ещё язык вяжет, в съехавшей на глаза ондатровой шапке, до сцены доберётся, то долго уж, не прогонишь, остроумит и рисуется, поёт-горланит… Но теперь он помер, и трудно и представить (и даже как-то страшновато), как ныне бредёт-проходит единственный праздник в возрождённом вместо сгинувшего нового старом клубе.)

А тогда… Записывали песни с телевизора – обычное дело, экспресс-доставка музыкальной «Утренней почты» на дом. Таскали туда-сюда огроменный магнитофонище, довольно неплохой, на коем получалось даже некое псевдостерео… Колонки, бобины, микрофоны; цветомузыку покупали и налаживали… Сейчас это смешно и даже трогательно, а в ту эпоху, когда телевизор смотреть (а чуть раньше – слушать радио) в одной избе гурьбою собирались… Сам я ходил смотреть уже цветной – большущий, выпуклый, с розоватым флёром – восьмое чудо света! И был он один в деревне – у председателя. Да и с отцовским магнитофоном катушечным позанимался вволю… Но это по большей части уже не чудеса были, а начало персонализма, а вот та же бабаня (вообще-то баба Лиза) об очевидном-невероятном передавала соответствующую легенду: молодой отец на гитаре играл дома, а у соседей по проводам звучало – полдеревни собиралось! А то и «выходил в эфир» (так называемое радиолюбительство: приёмники, нескончаемые разноцветно-разнокалиберные детальки, паяльники и прочая). Но мне уже запомнилось другое: позже он сделал провод замаскированный до будильника, чтоб не вставать: как запищит в серванте (или уже в стенке – часы были одни на всех), размыкаешь у дивана за ковром контакт – куда как прагматичнее…

Новые сведения о Лимонхве, Юрии Борисовиче и Николае Глухом

Вы уже мельком увидели наших героев – куда же без них… Впрочем, их житьё течёт по-старому, какая уж тут новизна – всё то же прежнее преданье, и очередные байки, как в сериале захудалом, ничего существенного к портретам персонажей не добавят.

Но недавно приключился эпизод и действительно из ряда вон – как сор вон из избы! – из самых таких остродраматических мелодраматических сериалов, из самых что ни на есть «индийских».

Вообще, надо сказать, анекдоты о Лимонхве и всех «моих» героях – как бы меня не костерили родичи за «очернение сосновской действительности» – непременный атрибут любых застолий и на природе посиделок (эта специфическая культура тоже уходит, и посиделки-то теперь редки и как-то принуждённы…).

Взяв стакашок, повествует брат:

– Я как-то выхожу зимой – верней, давлю на дверь входную изнутри и чувствую: выйти не могу – как снега нанесло, или как будто собака у дверей лежит. Ну, думаю, Герда или Волчок. А то и оба – толкаю и никак! «Пошла!» – ору, в ответ кто-то бякает, но как-то странно… Заболела, что ль, думаю, собака?.. Со всего размаху навалился… Вылетаю – Лимонхва! Тоже аж в сугроб отлетела, стонает… Как собака, калачиком свернулась с пьяных глаз и дрыхнет! Я на неё: «Иди домой отсюдова, замёрзнешь тут ещё под порогом – отвечай за тебя!» Кое-как растолкал, вроде поплелась… А вечером – что ты думаешь – пошёл за чем-то на зада, смотрю: у сеялки дрыхнет! Не далеко ушла! Холодище ведь, метель, а она в рванье и в сапогах резиновых дырявых. «Серёжа, отвези!» – а сама опять прикладывается. Полчаса поднимал – так и пришлось самому под руку до дому дотащить!

Но это я, конечно, так – история совсем другая.

Подъезжает как-то к нашему дому машина «крутая» (рассказывает мама), и выходит из неё «девушка такая симпатичная городская – молодая такая, как примерно твоя Аня…»