Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Тюрин
Дрянь
1
Сейчас любят целую контору запихнуть в один зал, перегороженный низенькими переборками — чтобы ощущать поддержку товарищей. И в самом деле, когда бурчит в животе у Явольского, я думаю, что это у меня.
Помощник инспектора Брусницына влетела в мой уголок, как боб с ледяной дорожки. Я здесь пытаюсь гармонию создать, а неделикатная Шарон Никитична мне горшок с фикусом повалила и чуть китайскую вазу не долбанула (такая раз в три года тебе разнаряжается). Думал, сейчас завопит, что гудок парохода, у нее всякое бывает, а она замерла, чуть подрагивая, и зашептала. Я еле разобрал:
— Антон Антонович, беда, беда, беда. Виктор Петрович танцует.
— Какая же то беда, беда, беда? Вовсе нет. Занятие это для Немоляева такое же хорошее, как и сон. Ему радость, нам покой. Может, и мы, Шарон Никитична, присоединимся, чтобы худшего не случилось. Если вы, конечно, свободны.
Не угодил. Хлопнула дверь в коридор. Никогда я этой Яге Никитичне угодить не могу. Мы со второго слова заедаться и собачиться начинаем. А тут вообще неадекватная, как говорят в поликлинике, реакция. Хотя вылезти посмотреть не помешает, мало ли что.
В коридоре плясал супервизор нашей Службы Виктор Немоляев. Не как некоторые, два притопа, три прихлопа, а с огоньком, на совесть. По носу скатывались крупные капли пота, лицо, как у космонавта при посадке в пересеченной лунной местности. А спиной-то, спиной выделывает почище африканца племени ньям. От этого сразу жутко стало. Нельзя по доброй воле и в добром здравии так выплясывать в наших почти европейских краях. Сразу почувствовался непорядок в мозгах. Будь мы как прежде по корешам, я бы что-нибудь придумал. Хвать его за талию — и переключил бы на польку-бабочку. Авось, опомнился бы. Однако мы давно уже дружбу порвали. Я накопил большой заряд отвращения, у него, наверняка, не меньше. Этот заряд, чего доброго, сейчас и шарахнет. Не хочу, чтобы выступление продолжилось на моей спине. Но если всем миром буяна скрутить, я не против. Впрочем, остальные сотрудники Немоляева дальше двери без указаний начальства не пробирались и застревали там, слипаясь своими блеклыми личиками в какие-то виноградные гроздья. Они ничего не понимали, они растерялись. Явольский, который было пошел утоптанной тропой в кабинет задумчивости, и то преодолел себя, залез обратно. Еще бы, тот, к кому можно ставить аристократическую приставку «сам», так вот, сам Немоляев, принципиальный, грамотный, преданный работе, идет сейчас, вернее, танцует против дела своей жизни. Коллеги не могут взять в толк, чему же сейчас предан Немоляев, какое теперь его дело. Одна Шарон Никитична не находится во власти коллективных эмоций, у нее эмоции отдельные, она пытается вести свою партию. В па-де-де она кружится вокруг приболевшей персоны, кудахчет, тычет в нее бумажками: вот обоснование, здесь подтверждение, там направление.
Но Виктор Петрович уже забыл, что надо карать и миловать. Прошедшее стало для него дурным сном, он понял, что вначале был жест, что телодвижение его бог. Наконец, настойчивая Шарон Никитична Брусницына чего-то добилась. Немоляев притормозил, снял со стопки ближайший документ, начал просматривать с осмысленным видом. Даже очки достал. Мне от этого не по себе. Получается, размял кабан свое сало выше и ниже пояса и за старое. К тому же, будет над чем его товарищам-супервизорам поскалиться. Но я быстро успокоился. Взял он всю стопку бумаг из Брусницыных ручонок и давай подбрасывать распоряжения и направления по одному, и пачками. Приговаривает еще: «Я тут ни при чем… А вот не мне… И это не мое». Очки свалились, каблуком растоптал и смехом неразумным заливается, словно он Лягушонок Фима или Улыбончик. Потом Виктор Петрович продолжил свое занятие. Я так залюбовался, что не заметил, как он до меня добрался. Мимо не прошел. Я дернулся, да поздно было, Немоляев мою руку схватил, тянет и бормочет: «Давай, Шнурок, с нами вместе». Зовет меня, значит, в свой неведомый ансамбль. А кличка такая за мной действительно водилась в молодечестве. Тогда, впрочем, и Немоляев другой был — его мнение порой слегка отличалось от мнения крупного начальства и он еще мог сымитировать смелый поступок. Я, наверное, не на шутку встревожился. Что-то меня сильно задело. Я выдрал руку, да еще толчком придал Немоляевской туше ускорение. Он сам говорил, что десять кило лишних есть, но скромничал — все тридцать, а сейчас улетел в стенку, как шарик от пинг-понга. Но потом сразу обрел массу, штукатурка посыпалась, загудел железобетон. Я бойко в боксерскую позицию, правда, с чувством обреченности. Но он внимания не обратил, вернулся к своему занятию с новыми творческими силами. Зато Брусницына, образцовая общественница, подскочила ко мне с упреком: «Зачем вы так?» А он зачем так, курица ты несносная, зачем к себе звал, с какой стати мне рядышком становиться. Я никогда не был таким сознательным гадом, то есть кадром. Так я подумал, но ничего не сказал. Буду еще со всякой букашкой-поджужжалой объясняться. Ох, и облегчение по членам пробежало, когда, наконец, принесло попутным ветром команду людей в белых халатах. Не больно торопились, появись у Немоляева такая потребность, он успел бы дать здесь в учреждении всем по морде, что малым, что великим, даже «предводителю дворянства» — Бонифатьевичу. Дрянная явилась команда. Не успели они психа в смирительный каркас запаковать, как в этой конструкции что-то крякнуло. Санитар, сопливых дел мастер, наверное, слабо защелкнул замочек. В общем, Немоляев вывернулся, скользнул мимо болванского медперсонала, как торпеда помчался по коридору. Попробуй сунься наперерез — мигом расплющит. В конце коридора окно, Немоляев метра за два до него оторвался от пола, я даже заметил, как он руками прикрыл голову. Потом стекло взорвалось и стало звенящим облаком, а супервизор словно растаял в нем. Зрители даже не завизжали, словно увидели давно заезженный фокус иллюзиониста. Команда уставилась в образовавшуюся дыру тупо, как группа овец. Один странный звук привлек мое внимание. Будто щенок скулит. Я огляделся. Брусницына прижалась щекой к стене. Видать, поняла: кому резко разонравилась наша действительность, может переселиться из нее только на тот свет.
2
Мероприятия проводить и мы научились. Не прошло часа, как линейный отдел СЭЗО[1] скидывался на похороны. Покойнику воздавали должное, вспоминая его любимые изречения, вроде «не продается тот, кого никогда не покупают» и его наиболее уважаемые блюда, такие, как морковка тертая. Про пляску ни слова. Не лезло это потешное действо в рамки столь высокохудожественного события, как прощание с коллегой. Говорили только хорошее, пили чай, достали торт. Когда докушали, все быстро надоело, и сослуживцы поспешили избрать достойного представителя в крематорий на похоронное торжество. Представителем стал Явольский. У него рожа всегда проникновенная, так что он всех нас перетаскает. А мне церемониал был испорчен тем, что я думал: почему — Немоляев? Он хоть уже обезумел, но верно намекал, что среди психов скорее мне пристало быть, очень уж я подходящий. Да вот именно Немоляев, наш современник, окончил позорно свой образцово-показательный путь. Я так растревожился, что потихоньку улепетнул домой. Сейчас «новые» люди любят поговорить о гармоничном сочетании частного и общего, домашнего и производственного быта. Что-то в этом трепе есть. Если раньше своя хата совсем не походила на работу, то теперь она такой же насыщенный технологиями комбинат — кругом сетевые устройства. Сбылись бредовые мечтания. Пришепетывают даже, что дома ты тоже очки набираешь. А их потом начальство изучает. Достоин ли ты служебного взращивания или годишься только на то, чтобы слушаться других. Короче, примчался я домой на «паучке»-маршрутке, разложился на диване. «Глаз», а он к потолку присобачен, подморгнул мне, дескать, нет причин для грусти, и полил мягким пульсирующим цветодождиком. Хорошо расслабляло, но я все же попробовал напрячься не на шутку и задуматься. Отчего прокисли передовые мозги Немоляева под лихо заломленной фуражкой? Существовал ли у него в чем-нибудь неустрой и непорядок? Честно скажем, я несколько раз вползал по сети в его каталоги. Хотел пронюхать, что он там на меня держит. Женя из информационного отдела вводил в искушение, пароли подкидывал. Про себя я не нашел, это более засекречено, но увидел там такой глянец, что прямо обгадить его захотелось, И я не слышал, чтобы кто-то под Виктора копал — у всех кишка тонка была. Немоляев многим заправлял, об чем, кажется, и Региональный Управляющий Бонифатьевич не много понятия имел, например, развалом альтернативных электронных заводов. Но об этом ладно. От дефицита Виктор Петрович тоже вряд ли страдал. У суперов персональные ассортиментные карты — не чета нашим инспекторским. Харя при желании треснет, только разевай пошире рот. Тут недавно приходил инструктор по массовой психологии и популярно объяснял, почему нам на их возможности не следует слюну пускать. Сделал нам, мелкой сошке, коррекцию желаний. Говорит, у нас теперь такой принцип: чем выше сел на социальной лестнице, тем больше впитываешь благ. Оно и прекрасно, значит, наши порядки — работающие, стимулирующие. Не то, что раньше, когда мясник имел больше профессора, и даже жену академика. Итак, вещественные интересы Виктора были учтены. Впрочем, так же как и околовещественные, чрезвещественные и невещественные. Член охотничьего общества, бального товарищества, ватаги дзюдоистов, союза врачующихся, кругом член. В этом самом союзе меняют баб каждые полгода, успевай только обнюхиваться да имей «мерседес» в трусах. И с Брусницыной он на бальном деле сошелся. Кстати, я нигде не состою, не маюсь дурью. Мне хватает милых безделушек, как их кличут там, в науке, — укрепителей жизненности. «Глаз», «волна», «смехотвор», возбудитель гражданских чувств из серии «за державу не обидно». Возбудитель сделан для тех, кто не выносит шумных многотысячных компаний, но все-таки хочет ощутить свою «слитость с общим океаном народного сознания». Так в инструкции написано. Наверное, не все брехня. В моем возбудителе имеется бегущая дорожка, по которой можно чеканить шаг. Справа и слева к тебе плотно примыкают теплые пластиковые фигуры, на стереоэкране колеблются затылки «марширующих впереди». Слышен мерный топот, гавканье команд и приветствий, рев «ура», наяривают барабаны и флейты. У меня после сеанса большинство внутренностей прямо приободряется. Есть штуки и без особых претензий. Например, «перехватчик на страже воздушных рубежей». С применением тяжелой артиллерии выбивать его пришлось в кайф-конторе — так у нас сейчас кличут службу бытового обеспечения. Счетчик он, что турбину раскручивает, но ощущения, будто на таран идешь! Вначале обмишуришься, а потом блаженство. Однако лучший товарищ — «глаз», он и возбудит, и успокоит. Правда, вчера стал я у него пыль по векам, вернее, шторкам протирать и нашел какой-то сивый пух. Наверное, в форточку залетел. Едва я начал тряпочкой елозить, башка у меня поплыла, еле со стремянки слез. Еще у меня подруга дней суровых есть, допрограммирующаяся на хозяина, даже по-французски лялякает. Такую модель можно только через орденскую книжку выудить, а я ее в лотерею хватанул. Когда играю, она поет. Между прочим, у меня и духовный жирок имеется. Мой батяня умел только «почеши мне позвоночник» сбацать на губной гармошке. А я намастачился будь здоров на пиано, могу и «Лунную сонату» отбренчать. Называется подруга официально — массажер генитальный. У дам в этом ключе тоже что-то имеется, они себя не обидят. Представляю, как их там напрограммируют. Конечно, с товарищем по балу Брусницыной сам Немоляев работал наиболее добросовестной своей частью.
В общем, чтобы ума лишаться, нет причин у меня, тем более у Виктора Немоляева не имелось. Кто пуд фекалий съест, тот найдет свое счастье. Полный порядок был у него. Порядок остался, а Немоляев отсутствует. Я представил нагромождение этих каталогов без сучка-задоринки, союзов, обществ, балов, которые были для него впору. А он скинул их с себя, как хорошо сидящие туфли, и пошел себе в неведомую страну босиком.
Разнервничался я и вообразил, что все мое барахлишко сдали в какую-то богадельню, а меня самого волокут на процедуру в крематорий. Никто слезу не пускает, кроме истерички Брусницыной, и ничего обо мне не вспоминается, потому что я уже давно приятного впечатления не произвожу. Ну и фиг со мной. Структура у нас какая? Работающая. Значит, все в ней по справедливости. Каждый знает: если он сделает это и это, получит, не греша, то и то. Никакой путаницы. Однако, раз Виктор сам себя кокнул, значит, была где-то в устроении трещина. У меня в горле словно пирожок застрял и башка опять плыть начала. Хотя какая трещина? Она в нагромождениях умных словечек бывает. А у нас все железно, нас тянут через светлое сегодня в сияющее завтра приоритетные технологии. Ни мой батя, ни дедок никогда не живали так, как я, зато трепу о счастливой жизни им хватало. Правда, плевали они на всякие безделушки, шатались, где попало. Можно, конечно, и мне не тухнуть на одном месте, а куда-нибудь завалить, размяться. Например, в охотничий клуб. Нет, туда нельзя. Народ там до посинения дискутирует, в какое место зайцу стрелять. Будто зайцу от такого выбора будет ощутимая разница. Впрочем, есть учреждения посодержательнее. Вот центр «пробуждения духовности у населения». Там разные штуковины, которые помогают себя найти. Во-первых, устройство, которому надо сказать тему, про битву там или про обед, потом оно тебя несколько раз спросит рифму на разные слова, покряхтит немного и в руки ложатся стихи. Твои стихи, и слова-то все знакомые, твой неувядающий талант чувствуется. Во-вторых, спецкарандаш, закрепи руку в штатив и малюй. Сам не беспокойся. Он нарисует, что у тебя там на уме, вернее, в подсознании накопилось и просится наружу. У кого что, а из меня вылезала заявка на новый тренажер «народный суд». В-третьих, отличнейшая штука, псевдомрамор. Как ни стругай, в любом случае голую девушку высечешь с подробностями, а в руках у нее весло, или лазер, или отбойный молоток. Вариации — в зависимости от твоей профессии.
Хочу уже идти из дома — и не получается. Размазан по дивану, словно масло по булке. А «глаз» успокаивает и успокаивает слабым зеленоватым мерцанием. Находит на меня уже раскисание, движется от тапок к голове. И по ходу дела выжимает тошноту, зевоту и прочие прелести. Но у меня характер есть, он иногда проявляется, когда захочет. Встал я, подошел к выходной двери… и снова обнаружил себя в бледном виде на лежанке. Пару раз такой обман зрения, слуха и нюха повторялся. Душа, или кто там вместо, на волю рвется. Тело, как сарделька на тарелке, ждет потребителя, или уже в желудке выполняет последний долг. Тогда я решил больших задач сразу не ставить. Подрыгал ногами, потом хребтиной покрутил и другими членами. Раскатался да с дивана — скок. Вначале ползком двигался, потом на четвереньках, ну и под конец, пританцовывая, переходя на чечетку и «яблочко». Выбрался-таки из квартирки своей и дверь, как крышку гроба защелкнул. Пардон, его сейчас «трупоемкостью» кличут, чтоб не страшно было. В лифт вошел тоже красиво, как солист самодеятельного коллектива, а на улице меня морока уже отпустила. Брелочком я посвистел, «паучок» подскочил сразу, а у меня в кармане персон-карты нет и кармана нет, пиджак с причиндалами дома на стуле висеть остался. Не возвращаться же в это брюхо, не зря же икалось и стоналось. Я по привычке хотел «глазом» успокоиться, покосился наверх, а там совсем другой глаз. Солнце прорезало серость неба, пустив из него розовеющую реку в русло между разорванными облаками. Этот поток понес меня через прохладные дворы, мимо домов с заброшенными коммуналками, на границу микрорайона и на пустырь, где некогда существовала промзона объединения «Каучук». Она подымила свое, а потом объявилась приоритетная технология в этой отрасли. Тогда и издохла, завонялась мощь из-за «нехватки средств на перепрофилирование». Разложение тут теперь во всей своей красе: поваленные туши газгольдеров; пучки арматуры, бесноватые, словно волосы ведьмы; разноцветная грязь; лужи с подозрительным душком; вдобавок гудят линии действующих электропередач; еще какие-то провода тянутся невесть куда. Без особых раздумий пиши с этого пленэра картину «Поле, поле, кто ж тебя усеял…» И еще было вдосталь сивого пуха, а скорее всего, плесени, вроде той, что я заметил в своей хате. Отсюда ко мне на потолок, наверное, и занесло.
Я пару раз свалился, вымазался, как ветеринар в дизентерийном хлеву, и, наконец, понял, что нагулялся, пора и честь знать. Но политическая зрелость пришла ко мне несколько запоздало. От хилого костра, собираясь поздороваться, вставала весьма неприличного вида публика. Большинство из тех джентльменов, среди которых, возможно, были и дамы, имели одеяние халатно-больничного типа, поверх которого на манер кавказских бурок живописно лежали чехлы от станков. На головы джигитов были водружены пластиковые клапаны, несколько напоминающие шеломы наших могучих предков. Также это воинство прихотливо украсило себя останками аппаратуры разного происхождения. Например, ветхий старейшина, благообразно сидевший во главе стола, сжимал в руке, наподобие скипетра, газовую горелку. Кстати, остальным было на глаз не менее семидесяти. Или так казалось. Просто организм под кожей съежился, и она стала морщиниться.
Если происходит невероятное, то делай вид, что оно происходит не с тобой. Хотя старейшина приязненно махнул горелкой, я попятился назад, желая остаться для гостеприимных товарищей лишь мимолетным видением. И тут накололся тонким чувствительным местом между позвонков на нечто острое, проникающее. Я сделал фуэте — один из местных завсегдатаев непостижимым образом оказался позади меня и теперь, ласково улыбаясь, грозил длинным засохшим пальцем. Я почему-то представил, как он протыкает мне этим острием пупок или разъединяет спинной хребет. Поэтому решил не ссориться здесь ни с кем, а блеснуть хорошими манерами. «А-а-а», — сказал я, показывая, что просто растерялся в столь блистательном обществе, отобразил на лице радость и подсел к очагу. В самом деле, стало уютно. Булькает котелок, щедро источая зловоние, в котором угадывался аромат вареной плесени. Старейшина показал мне на карманы брюк, трофеи были тотчас переданы самому большому на пустыре начальнику. Тот благосклонно вернул мне все, кроме носового платка и при этом даже хихикнул. Он понимал комизм ситуации — кажется, с ним можно иметь дело. Судя по атмосфере собрания, предстояло раскурить трубку мира. Однако вместо этого наиболее молоденький старец принялся разливать гадость из котелка по емкостям, которые протягивали дикари в порядке старшинства. В основном, у них были консервные банки, какой-то интеллигент получил свою порцию в колбу, а один первобытный тип втянул требуемое здоровенной клизмой. Они пили, причмокивая, а я старался не смотреть и не нюхать. Добираясь до дна, они замирали в ожидании результата. Старец, ударяя по горелке, живо комментировал события:
Если здесь намек на меня, то я против. Но мое мнение никого не интересовало — в руку легла чаша с варевом. Итак, за маму… Я негордо посмотрел на старейшину. «Хороший, хороший», — сказал ветхий демон. Дескать, если я немного постараюсь, то стану хорошим трупом. А после самоупразднения продолжение обеда, можно сказать, за мой счет. От такой жизни они вполне могут включить в свой рацион человечинку. И меня ждет успокоение только в животах собравшихся. Я огляделся, сочувствующих не было. Царило грубое веселье, другое и невозможно без персон-карты. «Всех не скушаете», — кажется, закричал я, но отвар уже пронзил меня от макушки до копчика. Потом внутри стихло. Я незаинтересованно наблюдал, как мои собутыльники отбросили приличия, ерзали на земле, повизгивали. Но старец не успокоился, он задал ритм на своей горелке, и их движения приобрели некоторую согласованность. Дикари засновали вокруг костра, распустив губы и закатив глаза. Хорошему танцору никакая часть тела не мешает. Эти слова справедливо относились к нашей миленькой компании.
Рассматривал я эти ужимки спокойно, больше размышляя о том, в какой торжественный момент мне смыться и чем врезать старейшине. Немного погодя заметил, что плясуны тень отбрасывают уже не на землю, а прямо на воздух, как на экран. А от тени падает другая, раздавшаяся вширь, а там и третья, вообще круглая. Люди стали смахивать на орехи. Эти продукты, вдобавок, то ли дышали, то ли колыхались на ветру. А потом мерцающий воздух зарос по всей толще пушистой плесенью. Она облепила орехи, не оставила ни одного голого места.
— Что там еще? — я с трудом протолкнул слова сквозь затвердевшую на лице радость.
— Если мы не съедим ее, то сами станем едой, — откликнулся кто-то, кажется, старейшина.
— Звучит красиво, хотя я давно хотел сказать, что меню у вас небогатое — как в сельской столовке.
Тут содержательная беседа прервалась, потому что эта гадость стала приклеиваться ко мне. Я вначале подумал, мерещится, потом кругом заволокло сивой мглой и стало не до дум. Я там дрался с клейким врагом, но, наверное, выбрал неверную тактику, пух меня густо-густо облепил. Даже не облепил, а врос в организм, чего-то в нем сделал и вырос с другой стороны. Все ощущения неприятно переменились.
Кишечник начинается не во мне и заканчивается черт знает где, вроде водопровода. Мой мозг проходит по голове и следует дальше, как трамвай. Позвоночник вообще — длинный стержень, на который я просто навинчен. Получился из меня сиамский близнец всех сиамских близнецов, не организм, а орган. Воспоминания о работе, учебе, развлечениях ничего не давали, скорее убавляли. Дескать, ничего не попишешь, везде висеть приходится. Намучился я порядком, даже сдаться захотелось. Не только улыбка спрячется в рот, навсегда расстроишься, если узнаешь, что тело, неотъемлемое имущество даже последнего бомжа, расписано до последнего члена по разным инстанциям. Чего же остается тебе? Только долг перед обществом. Я еще поискал внутри себя и нашел огонек. А может, это он запрыгал и нашел меня. Я назвал что-то огоньком из бедности живописных сравнений. Суперсветляк, золотое яйцо, раскаленный электрод — тоже подходило. Самое главное, к нему потянулись разряды из каких-то далеких краев. Забил большой барабан, и они прорезали затхлую сивую мглу. Липкая дрянь начала съеживаться. А потом и вовсе была разметана. Еще бы, атаковала раскаленная сияющая волна. Не вынеся жара, отпрыгивал пух, взрывалась плоть, половина мозгов, словно водяной пузырь, выскочила из раскрывшейся, как орех, башки, кишки лопнули, разодрав живот в лохмотья, легкие рванулись и грудная клетка развернулась в цыплячьи крылья. Зрелищно и больно, но боль быстро сожрал огонь. Полуосвежеванная тушка завертелась в пустоте.
Очнулся от свиста в ушах на кладбище промышленных уродов. Консервная банка свидетельствовала грехопадение. В нутре ощущение помойки, будто выпотрошили, набили требухой и зашили. Покатался с бока на бок минут пять, пока не обрел желания чего-то делать, встал и пришел домой. А там — плюнуть противно, кругом игрушки для знатного маразматика. В тридцать шесть лет я оказался малышом, соплежуем. Стал их собирать, упаковывать. Но и в свернутом виде дребедень эта не меньше места заняла. Зато уютное гнездышко превратилось в склад. А «глаз» упал, выскочил у меня из потных рук и стал кучкой. Не будет тут больше моргать. Барахло сплавить — тоже проблема. Комиссионок давно нет, любую безделицу, полученную по персон-карте, может изъять или списать только компетентная комиссия. По техсостоянию или решению суда, если оказался бандитом. Ничего, покамест задрапирую, а потом, может, сымитирую грабеж, буду правдиво рыдать, бить себя в грудь перед ментами.
Значит так, остался я у разбитого корыта. Структура-то у нас все равно самая справедливая. Каждую минуту, даже когда ешь или дрыхнешь, очки все равно набираются или убывают. А мне просто справедливость надоела. Я тот, ныне редкий элемент, который где-то, когда-то, почему-то, зачем-то честно жить не хочет. А хочет он пробраться на разнузданный Запад и свистнуть изобретения, которые господа и дамы украли в свою очередь у наших кулибиных, споив их джином и сакэ. Нет, нововведения даром не нужны, от них распыление средств и истощение сил. Или желает элемент спасти жизнь хозяйственного стратега, засмотревшегося далеко вперед и упавшего в омут на рыбалке. Впрочем, стратег не ловит пиявок. Сидит с удочкой у бассейна с холуями, переодетыми в акул, в тех местах, куда ни олень, ни общественный транспорт не пройдут. И вообще, наша структура не зависит от таких случайностей. Вот если трудовой экстаз и радостное прилежание — другое дело.
3
До обеда экстаза не случилось. Более того, прежние интересы вызывали зевоту. Две пятилетки убил, чтобы отточить свое мастерство, свой нюх, чтобы жучить неприоритетных засранцев и держать в порядке надзорные и отчетные сведения, и вдруг такая скука. Взгляд стремился из закутка куда-то на волю. В самом деле, у нас не зал, а кишечник. Все — вместе, а чувствуешь себя кишечным паразитом. В щель был виден эстетически законченный кусок Явольского. «Новый» человек что-то старательно и счастливо вдувал в терминал. Экран висел на носу. Вокруг него была полная ясность. Я пожевал бумагу и ловким плевком из переоборудованной ручки прилепил ему метку на передовую голову. Он заерзал, но из-за своей просветленности не врубился. Я еще покрутился и в другую щель увидел тоненькую лодыжку Брусницыной, которая болталась туда-сюда, будто этот помощник инспектора мурлыкал что-то себе под нос и рисовал в тетрадку принца и принцессу. Генитальный массажер так бы не смог. Когда-то она сошлась с Немоляевым на почве стервозности. Являлась на работу, как чертовка, пуговицы блестят, губы поджаты, взгляд птицы, питающейся падалью. Потом эти танцы в юбочке из веревочек маленько перенастроили ее. Может, подобраться да рассмотреть, чем она занимается. Нет, пожалуй, решит, что я из тех, кто подсматривает в банях.
Пискнул терминал, я приблизил экран к глазам. Управляющий региональным отделением СЭЗО Станислав Бонифатьевич вывел крупными буквами первоклассника:
«Антон Антонович, поищи мне Явольского или Брусницыну. Надо срочно выстрелить химика на «Сверхполимер».
Я привстал. Действительно, только что сидели две химеры и вдруг занулились. Если Явольский сейчас где-то Брусницыну налаживает, то я ему бубенцы откручу, хотя, с другой стороны, пусть дерзает. Вдруг выскочила невесть откуда задумка, и я с ходу принялся претворять ее, как будто совершенно нечего было делать.
«Станислав Бонифатьевич, Явольский второй час из уборной не вылезает, бедняга. Весь в мечтах. А Брусницына рыдает с утра в коридоре. У нее генитальный массажер упал с полки и разбился. Можно я?»
«Твоя фамилия, случаем, не Леонардо-да-Винчи? Химика же положено».
«Положено инспектора. Тем более, чтобы подписать акт о согласии, надо только уметь подписываться».
Пауза была краткой.
«Ладно, лети, голубь. Только лишний раз зубы не разжимай, чтобы тебя не разоблачили. Храни многозначительность, молчание тебе идет. А вообще-то в курсе надо быть, согласен? Тем более, есть мнение компетентных инстанций, что пустое место супера можно и заполнить».
За разрешение машем хвостиком, а за намек на повышение отсылаем в известные срамные места. Опоздали, товарищ управляющий зоопарком. Возьмите Явольского, мастера свинцовой задницы.
Так я отправлен на «Сверхполимер», самый приоритетный приоритет. Первенец и махина Терсходбюро[2] Геракл, передушивший еще в колыбельке возможных и невозможных конкурентов без исключения. Почему у нашей Службы такая любовь с этим переростком? Почему контрольно-измерительная аппаратура всегда скромно помалкивает? Или там не пурамин, а нектар с амброзией стряпают? Надо вооружиться получше, если явлюсь налегке, то и получу разве что по чайнику. Портативные станции мониторинга у нас забрали лет пять назад, якобы на освидетельствование — да забыли вернуть. Но минитестеры еще есть, как же мы без них мелюзгу душить станем? Своим-то приборчиком я с утра орехи колол. Это стыдно, бесспорно. Зато, пока шел по коридору, отдал честь светлым фотографиям дураков, павших за СЭЗО в эпоху ста тысяч грязных производств, когда летопись злодеяний и подвигов велась сама собой. Мученики поглядели с мудрой тоской на мое начинание из своего дома вечного отдыха.
4
В директорате «Сверхполимера» было светло и пусто. На столике оптическая скульптура, акты распечатаны, секретарша, манекен ходячий, принесла жидкий кофеек, причем, одному мне. Эти трое уселись напротив, как три крепких грибочка, генеральный и его замы. Самые-самые из «новых» людей. Порода сразу чувствуется. Я заметил, что один из них, не более, обязательно вылупится на меня, как баран на новые ворота. Поют по очереди, подхватывая одну мелодию, но на разные лады, скрипка, альт и виолончель хреновы. Они все знали, могли, например, рассказать, что случится в следующем году, как будто это уже произошло в отчетный период. Прямо так, с подробностями: Петров подумает то, Сидоров сделает се. Интересно, как эти кореша друг к дружке относятся. Наверное, у них заранее известно, что Саша пойдет на место Коли, Коля заменит Васю, а Вася обязательно отбросит коньки. Так надо, учитывая, что Саша более усовершенствованный образец. Жизнь была для них резьба с известным шагом. Ну, я им покажу кофеек. На замордованных заводиках администрации без рюмки водки стыдно даже в глаза инспектору смотреть. С этими нахалами я буду тверже месячного пряника.
— Что, не боитесь? — перешел я к делу.
— Зачем нам бояться. Забота-то у нас общая, — проникновенно сказал зам. по технологии.
— Тоже верно. По форме общая, а по содержанию разная.
— Что? — каркнул генеральный. Оживился, кукиш в галстуке.
— Не что, а где. Где, в самом деле, декларация об опасных выбросах по пунктам Международной экологической конвенции.
Трехголовая гидра зашуршала мозгами, там что-то не сошлось.
— Как, как, — с нарастающей интонацией забормотал первый зам.
— Да вот так. Кончилась ваша счастливая жизнь — я пришел. Согласно территориальному соглашению вы можете не есть и не пить, но экологические обязанности должны справить первыми, как самые естественные.
— Вы, кажется, не химик, — брезгливо поморщился зам. по технологии. Все знают, заразы въедливые.
— Ошибаетесь, милейший. Вам не химик, а кивала нужен. Вы тоже, кстати, не электронщик. Так что мы оба рассуждаем на гемы, о которых не имеем никакого представления. Бывает?
— Бывает, — после моей клизмы жалобно заблеял зам.
— Например, имеется свое законченное суждение о том, как может работать контрольно-измерительная аппаратура. А ведь может и так случиться. У вас из сопла вылетает одно, а она шукает совсем другое. Все зависит от программной перестройки. Вот помню, снимал я с участка прибор, который путал аромат конфет шоколадных и запашок, извиняюсь, помета. Правда, потом оказалась загадка в другом. У них там на фабрике крысиное подполье было, будь здоров. Тут уж привезли команду враждебно настроенных собак.
Я еще кое-что наплел, сам запутался, но ребятам дал обделаться, чтобы жизнь сахаром не казалась. А потом гибко пошел на попятную, закорючку свою поставил. Все равно, в нашей конторе давно перестали записывать текущие показания КИА[3]. Ждут происшествия ужасного, превышения ПДК[4], так что пригвождать к позорному столбу нечем.
Головы опять согласовались, одна подписывает, другая хает алкашей-смежников, третья зазывает во внутренний магазинчик, где хорошему человеку без всяких персон-карт кое-чего подбросят. Это вам не палкой колбасы подавиться и не бутерброд украдкой сожрать, это солиднее. Выдали они мне стрекозу-секретаршу в провожатые и попрощались особо проницательным взглядом. Я уж хотел расслабиться, но у меня по дороге опять затея возникла, простая, как пятилетний план. Пунктом первым значилось избавление от милой спутницы, которая, кстати, как две капли была похожа на генитальный массажер, будто их лепили с одного эталона. Даже захотелось нажать на кнопочку. Но такие «безделицы» полагались по персон-картам лишь генеральным директорам. «Ой», — сказал я, привалился к полупрозрачной стене, за которой корпели клерки, и стал скрести ногтями пиджак.
— Чем могу быть вам полезной? — взвешенно спросила девица.
— Чем, чем, за доктором сходите, многого не надо, — скрипнул зубами я.
— У нас не ходят за доктором. В случае дискомфорта следует обратиться к руководителю, который выработает пути работы с вами.
— Это к вашим куклам относится, а инспектор на выезде сам себе руководитель. Что со мной делать — я уже сказал.
— Хорошо, я схожу за доктором. Оставайтесь на месте.
Как же, останусь, не привинченный. Неброская внешность мне пригодится, это агента «07» любой узнает по квадратной челюсти. Спустился по черной лестнице во двор, замаскировался проезжающим погрузчиком и проскочил мимо зевающего медведя-охранника на производственный участок, сел в подвернувшийся электробус вместе с новой сменой. И работяги здесь были странные, не давали разнообразных характеристик начальству при помощи комбинаций из трех емких слов, а, наоборот, осуждали менее сознательных своих товарищей. Я так заслушался, что чуть не проехал фильтры. Там и должно быть хозяйство Службы, причем КИА устанавливал наш супермен Явольский, он и замочек люка нашифровал. Для начала надо код разгадать. Попотел, перебирая памятные даты по блокноту. На народном празднике довольствия и труда погребок-таки открылся. Еще повозился, соскребая шматки полимеров и окислов с петель люка. Затем, прямо в упор, взглянула удача — индикатор опасности налился багровым светом. Багровый — совсем плохо, хоть святых вон выноси, долговременное превышение ПДК. А мы ничего не знали. Мы смотрели не под ноги, а устремлялись взглядом за горизонт. Теперь уже вообще непонятно, ведется ли опрос датчиков. Но сейчас этот заорет у меня на весь мир, запишу только на кассету тестера выходные сигналы внешнего цифрового контура.
Один разъем у аппарата был, как грязный нос, во второй штеккер влез охотно. И тут начались веселые картинки. ПДК далеко сзади остался — по пяти, шести, восьми параметрам… Только успел я записать эту петрушку, как цифры давай чудесным образом преображаться прямо на моих глазах. Я чуть с ума не сошел. Думал, сейчас и фильтр заговорит человечьим голосом. Шутка ли, на экранчике вместо реальных замеров идеальная страница из Госстандартов. Еле-еле ум сохранил, догадался, что внешний контур датчика взят кем-то под контроль. Успеть бы записать аналоговый сигнал из внутреннего контура и установочные параметры проверить, не переключили ли аппарат в режим автотестирования. Мысли хорошие, но тут свежий ветер перемен подул в мою сторону. Здравствуйте, давно не виделись. Навстречу шла еще одна тройка. Если прежняя, в директорате, олицетворяла разум, то эта, с небольшими головками на холмистых плечах, представляла силу и сноровку. Они направлялись ко мне от дороги, от пикапа, из которого колол пронзительный взгляд первого зама. Зашухарила меня-таки сука-секретарша, во имя светлой жизни обратилась насчет моего странного поведения к властителю ее дум. Ладно, ребята, привет и до свидания, сегодня я почему-то в настроении, попробую оторваться.
— Стой, недоразвитый, — мы уже зашли в корпус цеха, и можно было сквернословить и все такое. Я прикинул, что моим тестером дадут по моей же башке. Моим — мне. Дескать, сам себя ударил. Или скажут, отведал справедливого рабочего кулака. Может, вообще покладут под какой-нибудь пресс. Прибежит потом Бонифатьевич: «Где инспектор, где, не перегорел ли в борьбе?» А ему в ответ: «Да вот он, твой инспектор. Хорошо сохранился. Видишь, даже улыбается. Отскобли и забирай».
Кавалерия пошла на рысях и оказалась в каких-то джунглях. Бесшумными привидениями носились стокубовые вагоны на магнитной подвеске. В них опускали свои хоботы слоны-пневмоперегрузчики. Были там и другие «звери», которых я не знаю по имени-отчеству. Тем временем охотники на вертлявую дичь, то есть на меня, выглядывали там и сям из-за стальных зарослей. Я засновал, пытаясь еще ненадолго потеряться. Среди стада перегрузочных машин помельче я выбрал одного страуса и сунул ему кассету в какое-то отверстие. Попался я около воздушного носорога — тот уже кинулся на меня, но спасибо бойцам, вытянули в последний момент.
— Я в самом деле очень тронут, — говорю им, — оказывается, вы не какие-то держиморды-охранники, а просто хорошие стриженные парни.
В ответ они меня скрутили, чтобы я еще куда-нибудь не влез, и отвезли в свою караулку, к черноусому капитану. Пока в соседней комнате местные грамотеи проверяли мой тестер, капитан угостил чаем — дескать, ты делаешь свое черное дело, я свое передовое, не будем устраивать дешевых сцен. Потом, поглядывая на экран терминала, стал объяснять мне, кто я такой.
Взятку у администрации вымогал. Иначе не завел бы прозрачный разговор об иностранных декларациях, не напрашивался бы в спецраспределитель. На территорию закрытого объекта проник незаконно и вероломно, таясь, как мокрица. Для того и сыграл на гуманизме начальника гостевого режима — вот, оказывается, кто такая секретарша. К тому же совершил взлом опечатанных средств мониторинга, пытался их перепрограммировать. Капитан сказал, что мог бы продолжать повесть о моих грехах еще два часа, но почему-то остановился. На него было приятно смотреть. Он не воззвал к моей совести и сознательности, а беззлобно сказал: «Ну, дружок, сам понимаешь, чик-чирик тебе, с кем связался». Потом с дисплея чего-то надудели, и он открыл мне возможность скрыться обратно в темный угол темной пещеры. Кассеты в тестере нет — значит, она была — я отдаю ее, а в обмен «Сверхполимер» отдает меня. Мы с капитаном выпиваем по кружечке пивка и расходимся, как в море корабли. Честный служака уже хотел щелкнуть пальцами, и вошла бы прекрасная охранница с подносом. Но пронырливая бестия, каковой я предстал перед офицером, вдруг обернулась тупым ишаком. Тогда вместо красавицы вошла следующая тройка собеседников. Жлобы перенесли меня в караулку, чтобы никому не мешать своей тонкой работой. Я вырвался, бился в закрытую дверь, наскакивал и отскакивал, одного даже клюнул в глаз, как хищный воробей. Тот обиделся, что-то сделал, и я упал. Трехпудовая задница водрузилась на мою голову, как памятник на пьедестал. Еще одну подобную тяжесть положили мне на икры. Теперь я был не против, чтоб меня проверили на наличие страшного предмета. Я даже не возражал, когда кто-то повторил на мне подвиг Самсона, раздирающего пасть льву. То есть, возражения были похожи на страшное рычание. Потом тяжести встали и ушли.
Я только с пола, сразу к зеркалу. Голова какая-то не моя: волосы вбок растут, на лице разыгрались свет и тень. И походка прыгающая. Что говорится, себя спасти не удалось. Тем временем ребята доложили о результатах. Вскоре появились, не замешкались любители здорового труда и быта, осененные красным крестом. Один из них водрузил на мою обшарпанную голову элегантный космический шлем, другой посмотрел на экран в своем портфеле, третий причмокнул языком, дескать, ага, клюнуло.
— Так и есть. Не в порядке ваши ритмики, будем лечиться.
— Нечего меня лечить, проще будет кокнуть, новый работник вырастет.
— Лечиться — не сидеть, — подбодрил вошедший капитан, — везучий ты. Все-таки определилось, что чушь в твоей голове не изначально присуща, а образовалась от несоответствия занимаемому положению. Бывают еще ошибки в кадровой политике. Вот подправят — и в охранники, приходи ко мне…
— Спасибо, я вам из больницы пирожные пришлю. А ты, лепила, гони карету с ветерком.
Действительно повезло, подумал я в машине. Вот рядом люди, желают мне успешного выздоровления, хотя для них я просто вредитель. Самые главные тайны все-таки те, которые никто не хотел узнавать.
5
Вечер и ночь скоротал в «отстойнике», беленькой каморке в три кубометра, похожей на популярное похоронное приспособление. Владей — не хочу. Утром, только открылись мои глаза, ввалился санитар, будто я пустил из зрачков инфракрасный луч дистанционного включения.
— Сейчас в уборную, потом мыть руки, рот и лицо с помощью мыла и зубной пасты, завтракать и к Андрею Ивановичу.
— Это вы очень хорошо объяснили. Да и я не такой дурак, как кажусь на первый взгляд. — Тот, слегка скрывая брезгливость, отвернулся. Я понял, такой незаметно прибьет — глазом не моргнет, а потом скажет: «Ой, как неловко-то у него получилось, недавно его видел — вполне дышал».
У Андрея Ивановича под синей шапочкой был высокий лоб со следами мыслей и тонкие жилистые руки. Настоящий врач. Минут десять он задавал вопросы с подковыркой. Согласился бы я с указанием начальства переливать воду из одной бочки в другую. Буду ли я протестовать, если мне отрежут мой несовершенный нос, а вместо него пришьют идеальный от только-только скончавшегося артиста. Командир отправляет меня ночью разведать дорогу и я проваливаюсь в открытый люк — буду ли я ненавидеть командира. Мои ответы дали неглубокую почву для размышлений, и доктор некоторое время подпирал голову руками.
Задумчивость Андрея Ивановича обернулась такими делами. Санитар проводил меня в палату, да не прежнюю одиночку, а туда, где пруд-пруди товарищей по несчастью или по счастью. Весельчаки там тоже имелись. Различные личности попались, с разным мироощущением, что проявлялось в том, как они лежали на койках: и словно мертвый кавалерист через седло, то есть поперек, и демократично — ногами на подушке. А если товарищ не лежал, то предпочитал подвижные игры на несвежем воздухе. Они жили в своих мирах, сумасшедших вселенных, сужающихся, качающихся, опрокидывающихся. Старик Эйнштейн с Сашей Фридманом от зависти бы поперхнулись. Я решил обделить себя их вниманием. Дошел на цыпочках до своей койки, устроил наблюдательный пункт под одеялом. Либерализм пустил в палате глубокие корни — больничное пространство комнаты, предназначенное для благоприятного усвоения процедур, пересекали движения диких танцев шаривари. Товарищи трудились ногами и туловищем не меньше балерины, причем без материальных стимулов. При этом плясовая психология и технология здесь достигли определенного совершенства. В этом бальном кружке давали друг другу возможность проявиться. Был лишь один случай, когда два солиста разошлись во взглядах на природу танца. Каждый из них показывал, какие коленца допустимы, а какие нет. Дело дошло до драки. Один стал бить стену и видимо победил ее, второй ударил совершенно постороннего храпуна подушкой. Время от времени, поистратив скудный заряд палатной энергии, танцоры обвисали на месте, словно на ниточках, и начинали как-то странно вздрагивать, словно отряхиваясь. В ходе конвульсиума кое-кто из них приближался к моей койке, но, наверное, принимал ее за могильный холмик.
В полной безопасности неживого предмета, обливаясь потом, я провел сутки, а потом меня засекли и разоблачили.
Это был типчик с морщинистой шеей птицы и маленькой зеленоватой головой динозавра. Он подвалил ко мне походкой ящера из фильма и, глядя в сторону, тихим конфиденциальным голосом сказал:
— Кончай притворяться землей. Ты оттуда?
— Отсюда, коллега.
— Ага, понятно, — спокойно отозвался он и вдруг возбудил аудиторию хриплым клекотом. — А-а-а. Он пришел!
Привлек гад не только внимание, но и искренний интерес. Ко мне потянулись руки с пальцами, как клещи, как суфле, как сосиски. «Разве Он такой?» — протянул некий пассивный романтик. «Он любой», — патетически завыл его активный собрат. Я отодвинулся к стене и замолотил пяткой. Нет, подслушивание не входило в кодекс чести джентльменов-санитаров. Ящер вдруг скомандовал напирающей толпе: «На колени». Все попадали, вроде как поклоняться стали.
— Да что вы, ребята, ну вас, — засмущался я.
— Забери наши остатки отсюда, они — твои, — попросили они.
— Взаимно. Мои остатки — ваши. — Порыв разделен, но что поделаешь. Туда, где за тучей белеет гора, мы будем отправляться индивидуально, по мере отрастания перьев.
Ящер недовольно зашипел на меня.
— Что ты слушаешь говорящую еду. Скоро от них только скорлупа останется. Выведи меня одного. Я живой тут один. Хочешь, скажу страшную тайну?
— Может, не надо?
Он приблизил рот с торчащими тремя зубами к моему уху — ухо болезненно напряглось.
— Я выпустил на волю тварь, я разнес ее гнезда по всей земле. Она проросла сквозь все. Кто пробовал сопротивляться, оказался здесь. Я как ученый сделал что-то такое. Пытаюсь вспомнить — и тошнит. — Он напрягся. — …Экск… Эксп… Да, я сделал экскремент, и теперь тварь рождается везде, где захочет.
Узнаю образы. Оказывается, гадкой наружности пух — хороший предлог, чтобы сшибиться с ума. Люди как бы готовы: от Немоляева до меня. Может, хорошая жизнь кое-кому противопоказана? Можно было б порассуждать на досуге, да где он, досуг?
«Ученый» предложил отвадить тварь от него путем выжигания, и непрогрессивная общественность сразу засуетилась: «А от меня?» Виновник всего пытался установить порядок сдачи мной огня. Но большинство недвусмысленно полагало, что я вслед за героем известного произведения должен немедленно вырвать из своей груди пламенный орган. Они не понимали, что писатель сочинял такое, просто чтоб попугать товарищей по длительному отдыху.
— Мы сами не можем найти огонь, только мы пойдем к его гнезду, тварь посылает на нас тошноту и людей с каменными кулаками.
Увы, друзья, таких людей насылает Андрей Иванович собственной персоной. Все он видит и знает, «глаз» тут тоже висит, но сейчас не торопится санитаров запустить. Если что, у доктора полный порядок, официально никаких подсматривающих и поднюхивающих устройств в палате нет.
— Великий не хочет… нет, просто стесняется… поможем ему сделаться светилом… когда внешность великого исчезнет, тогда огонь сможет прийти к нему…
Поделиться книгой: