Russian Disneyland

Он кинул ключи помощнику, но Похватилин умудрился не поймать их.

– Тьфу! – смачно плюнул Белохлебов, закуривая плохо тянущиеся «Родопи», предлагая пачку Серёжке и Шывырочку. Обычно он не курит…

– И вообще всё какое-то уж не такое… Видаки у всех – фильмы любые, порнография везде продаётся – к чему это приведёт? В той же школе вы уж что называется (прозвенел звонок) в отказ пошли – в наше время такого не бывало…

– В отрицалово попёрли! – Сажечка возвернулся, довольный.

За ним показался и Морозов-старший, совсем в тему напевавший «Со мач траболь ин зе ворльд».

Узрев вновь вошедших к нему, Белохлебов не поленился повторить свою проповедь и для них. Причём, начиная обобщение, сбился на очередной проступок своего «любимого родственничка и профонда».

– Уж прикинь, Серёж, сучка-то вот эта опять к Генуркам летал. Ночью, хороняка хромая, выждал, как все уляжутся, завёл трактор – причём К-700 ведь! – и поскакал! Выжрал у него, но смекнул – всё ж я-то не зря его настращал! – что ежели завтрева на работу не явится, капец им обоим… И типа, не сильно, глаза налил и поехал обратно – авось, думает дубок-то, к утру доеду… (Вот каков ведь человек-от бессовестный, а!..) И как раз по пути решил заправиться – «всё равно утром заправляться, а то Лёнькя скажет заправляться, а я скажу: уж заправился, поперёд тебе!» – а там у меня, ты знаешь, в посадках бочка стоит с соляркой… И хорошо хоть по колхозному полю… – залил, сука, все 600 литров и давай колесить – круги нарезать! Нет, по полю! Всё поле прикатал – живого места нету! Как нечистая его кружила! А искатал-то – 500 литров! Это надо всю ночь кружить непрерывно и плюс день до обеда! Всё пожёг! Я приехал: стоит, дрыхнет – как так и надо!

В предвкушении принятия спиртного помощник с поразительным равнодушием выслушал и про себя, и всё прочее, но под конец белохлебовских излияний его рудиментарное и угнетённое классово-историческое сознание, сжимавшееся как пружина, всё же не выдержало:

– Ты уж как бабка старая – причитаешь! Там было-то литров сто, а сжёг полтинник от силы. И видак пока у тебе одного!.. ну, от силы человек у восьми. А компьютор точно уж у одного, как у барина! А эсли б колхозы-то не разваливать да Лётку не растаскивать – чё и тебе б досталось?! Всё чё получче выгадываешь, сквалыжничаешь, хапаешь!.. Уж вся ваша порода известна: и батяня такой тоже деловой был, а уж деда, всем уж известный, до того уж додельный, мелочный – кажную щепку, провылъку какую-нибудь на дороге подымал, отковыривал – домой тащил! А где он теперь?! Горб токо нажил, а в дело не пустил!..

– Молчи, щенок пузатый! – отмахнулся Белохлебов от помощника-правдоруба, как от надоедливой мухи или и впрямь как от треплющего за штанину маленького щеночка, толкнул стул с ним ногой, и тот брыкнулся на спину – благо, что на спинку.

– Как там сказано-то было, Леонид? – обратился он теперь к Морозову.

А Леонид, надо сказать, слушая, сочинял уж в уме некий текст – вроде «начало нового романа о фермерах»:

«У всего человеческого зла и пороков есть второе название: деньги; и у всего людского добра и приятностей жизни сей тоже есть другое название – деньги. Они, мои любимые и хрустящие (нет, лучше зачеркнуть!), появились давно, и это было крупнейшим шагом в развитии общества, как, скажем, изобретение колеса. Они, портреты царей, президентов и вождей, кругляки-таблетки, растворяющиеся с аспириновым шипеньем только в царской водке, или даже раковины и шкуры, по идее суть средство, а не цель, то есть мерило труда, сотворённого тобой добра или зла. Теперь же – впрочем, как и тогда, и протогда, и пропротогда – они явились целью жизни каждого человека, скинув эту «жисть» в пропасть беспозвоночного существования. И вся теперешняя человеческая жизнь представляет из себя игру в урывание денег. Кто как может. Некоторые хоть играют в эту игру как бы нехотя: мол, вот работаю я, мне платят деньги – не могу же я их не брать или выкидывать прочь – жить-то надо! Другие уж прямо говорят, что «бабки» – вещь необходимая, в хозяйстве завсегда пригодится, и вследствие этого стараются побольше играть, иногда – краплёной колодой. Третьи, а может тридцать третьи, берут доллар, вешают его на грудь, на гвоздь в красном углу (уже даже не «Чёрный квадрат»!) и гордятся им и молятся на него; и оное доставляет им удовольствие; причём, чем больше долларов, тем больше удовольствия… и тогда они тебя, честный гражданин… из двух первых категорий… проиграют в рулетку… – как Герасим Му-му!.. или как Сажечка Жулечку!..

…А вот к какой категории относятся все граждане фермера во главе с дядей Лёней Белохлебовым, вопрос туманно-спорный, однако… однако…»

– И последние станут первыми, – напомнил сочинитель, вдруг осознав, что, возможно, всё, что он пытался сейчас изложить, есть лишь косноязычное подведение к тому, что он только что сказал.

– Во-во! – поддакнул с полу Подхватилин, чья обида была сразу же пересилена тем, что он, волею судьбы оказавшись на полу, кое-что тут обрёл, а именно: бутылку с остатками самогона, граммов до пятидесяти.

– И что?! – Видимо, не понял фермер. – И что там дальше?

– Те, кто выставляет себя благочестивыми, то бишь приличными и бескорыстными, на самом сами молятся золотому тялку!

– Какому ещё, в рот, телку?!

– Я видел, видел! – катался, насмехаясь, по полу Сажечка, тоже ничего не понимавший, – смотрю: а он, кхя-кхя, огляделся, что никого, мол, нет, и прям перед тялком своим на колени бух! И давай яму… (Тут оратора стали несколько перебивать удары пинком, но он всё равно продолжал, а укатывался – и в прямом, и в переносном смысле – всё пуще.) …ему кланяться… а… акх-ха… А он-то… мбёкает, слюнявится… а он – всё… ахк-ххя… всё… кланится… а!!!

38

Дальше, естественно, пошло ещё дальше.

Сажечка, осознав новый плацдарм для своей страсти, стал наведываться в школу не только в свободное от занятий фермерством время (не знаем, как у фермеров, а у колхозников такового не бывает), но и в рабочее. Дважды бывал тут даже Генурки, и однажды Белохлебов их накрыл. Это было уже что называется публично, и директор обратился уже в сельсовет и в милицию…

Уже в тот день, 16 марта, пьяненький Сажечка, не вняв предупреждениям Сержа (заради гостей оставившего занятия), выбег по нужде («Ды я ментом – нихто и не заметит!..») во время урока. Как раз шла физкультура – построенным по росту шестиклассникам дана была команда «Бегом марш!», и они по обычаю шеренгой начали кружиться по коридору… Малорослый чудо-фермер как раз пристрял последним и для чего-то, не отставая – хоть и был в раздуду – и от души по хлопку подпрыгивая, нарезал три круга! А когда он всё же попытался отделиться и выскочить из строя по направлению к раздевалке, то был принят училкой за Подхватилина-младшего, и она долго орала ему вослед (в том числе пугая отцом с его ремнём с именитой уже бляхою-подковой, что Сажечке показалось совсем нестрашным, потому как уже давно покойным, «а ремень-то вот он, у меня на штанах!..»); а потом, когда он, средь бела дня обдул угол школы, после чего так же зажмурившись и не обращая внимания на окрики и команды и смех детворы, вернулся, и пробежав полкруга, нырнул в крыло коридора, пошла жаловаться директору…

Яха же в этот день, ведя параллельный разговор со Шлёпой – а на самом деле такое подозрение, что с самим собой! – помимо прочего ещё и провозгласил: «…И кобылу свою приведу сюда, Звёздочку!! Сбрую всю привлаку и вилы… Отсюда буду на работу ездить!..»

Друг наш Яхин был уже никакущий, и затем своим чередом началось такое, что сие заявление, конечно, мало кто запомнил… Кроме Морозова! Он после сказал брату, чтоб тот ненавязчиво напоминал об этом атитектору и «внушил Яшке, что почему бы и нет?» И некоторые ничего особо странного не увидели в том, что вскоре у порога школы всё было в навозе, а потом и у одного из окон выросла целая куча… А когда уж – несмотря на все старания С-ора! – свежие куски конепродуктов стали валяться по коридору, а из седьмого кабинета вонять конезаводом, а вечером и поутру, поговаривали, у школы – а что самое страшное: и прямо в ней! – стал видеться призрачный силуэт всадника – кому без головы, кому с копьём или трезубцем, кому одинокого купальщика, мальчика-коновода…

Всё это, как вы догадались, объяснялось вполне себе прозаично. Яха, который бросил ученье, чтобы работыть, обрёл в стенах школы свой новый кров, свою идеальную жизнь и счастье. Когда пару раз Ган заметил его в школе в конской одежде (то есть той, в которой он занимался единственным приемлемым в его представлении трудом – возжанием с лошадьми: их кормёжкой, снаряжением, объездкой и прочим обучением, ездой на них «по делам и просто», а в основном, конечно, чисткой от них навоза, «а акромя того и от бардяных тялков» – и сие, конечно, равно дома и на работе), старом грязно-засаленном шмотье-рванье, заправленном в кирзачи и кожаные рукавицы, в кепке с козырьком на глаза, что делало кудрявого егозу-подхалима выглядящим совсем по-цыгански, лихо-залихватски (наверно, потому, что это были ещё первые годы такой деятельности – в противовес, например, его бате Левону, от того же давно-давным усохшего, сгорбившегося и потускневшего), спецодежда сия настолько сильно воняла и даже пачкала пол и мебель, что даже попытался немного попенять ему, что «может уж не стоит уж совсем…», а Бадору передал через Сержа, чтоб «лучше следил за санитарным состоянием здания».

Понятное дело, что Яха, который, как известно, был необычайно горазд на подобные штуки, своего не упустил. Он ныл Сержу, что «Левон мой Тер– Петросян не даёт житья… да и матря заколебла уже…» – мы забыли упомянуть о сопутствующей современному колхозному коневодству страсти… Которая рудиментарно проявляется даже у фермеров-идивидуалистов, занимающихся земледелием… А если вдуматься, может, это и есть сама суть профессии – ведь человек, как и по Фрейду, занимается самообманом-самообменом: думает, что жру, потому что работаю, дескать, работа такая, а на самом деле наоборот – это только способ ежедневного пьянства. Да что Фрейд! – на русских он, говорят, не действует – два каких-нибудь коневода, скотника или сторожа, едва оставшись наедине, сразу понимают друг друга с полуслова: «Ну что?» – говорит один, а второй уж знает, об чём речь, как будто всё предыдущее, вся их профдеятельность была только ширмой для людей и начальства, с отговорками для жены, прелюдией к тому, что необходимо начать в любой свободный момент. И не секрет, что работе как таковой сие не мешает, а подчас даже и помогает…

В общем-то, вскоре наш Яха ввёл кобылку в класс и собственноручно отгородил ей своего рода угол, выставил нижнее стекло окна, чтоб выбрасывать навоз. Привёз также, как и обещался, свой рабочий инструмент: вилы с особенной самодельной ручкой, обмотанной в нужных местах изолентой и вырезанными на ней инициалами владельца и ещё словом «КАР-МЕН». И как и полагается, несмотря на очередную бардель до трёх утра каждое утро в шесть часов утра «как штык» выезжал на ней на работу, а вечером опять…

Правда вскоре он стал опаздывать, и даже прям сильно. Костерил на чём свет стоит Бадора, заставлял его будить без пятнадцати шесть, не взирая на свои утренние протесты, а утром ещё пуще ругался, брыкался и даже и до рукоприкладства… потом тужил и опять строго наказывал будить…

А матря же его приходила в школу – отчего-то прямиком к Сержу, который переадресовал её к учителю математики, причём на дом. Как потом передавали, оному было высказано всё «за Яшку мово!», и «устроили тут шалман!», и конечно, «усы повыдеру!», а потом даже смахнула с тумбочки знаменитую троичную скульптуру, в которой природа, по мнению автора (С-ора) запечатлела в своих замысловатых коряжниках три стадии развития человека – только почему-то без высшей, и посему уж больно напоминающую процесс превращения её Яхи в Левона и далее в расчудесного японского крокодила, а в коридоре ещё и оборвала – «шоб неповадно была!» – оба кашпо!..

И вот раз, когда Яха, просыпаясь, подумал, что Куржо пришёл его будить, в дверь «конюшни №7» сильно и настойчиво стучали – выпучив шальные ягнячьи, налитые кровью глаза выкрикнул: «Ёксель-моксель, птеродоктиль!» и зачем-то сразу натянул штаны – но впопыхах и спросонья задом наперёд – так, что ширинка была на заднице (на самом деле, как вы видели, надевать их таким макаром ему было уже не в первой, и они уже растянулись, промаслились и изгваздались в говне настолько, что не было уже решительно никакой разницы), подскочил на шатких ножках к двери и вскоре, приговаривая про птеродактиля и крокодила и сполупьяну не обращая внимания на голоса снаружи, попытался открыть её торчащим изнутри ключом… Но никакого ключа не было… И тут он понял, что Бадор должен открыть его оттуда, и вообще разбудить и одеть, и вообще… и…

В дверь ударили так, что посыпалась штукатурка, а в пол ударила струя мочи от Звёздочки – так и полетели брызги…

Это и была милиция из района.

***

Через полчаса делегация уже ломилась в дом к учителю математики, и вскоре даже вломилась… Каково же было удивление, когда оказалось, что он сбежал: вместе с женой, всеми своими пожитками и поделками – исчезла даже новая очищалка, которую он три дня тому себе вкопал!

Делать нечего, в федеральный розыск уж за какую-то мелочёвку подавать не стали, потом некоторые даже его видели – живёт себе в другом селе. Морозовых потеребили немного, но они-то причём, а Белохлебов, человек в районе известный, и хоть и жадный, но кое-куда всё же вхожий, сразу всё замял: говорят, что менты приезжали потом бардеть в той же школе: гармонь, шашлыки, водочка, самогон, всё такое…

39-ep

И вот мы вместе! Нас грузят в уазик… Или, пардон, скорее всё же в москвич-пирожок мужа нашей училки по русскому. Эта будочка-пирожок вообще-то не предназначалась для перевозки людей, но мы, конечно, частенько в ней ездили в район. Такая поездка называлась «ездить в бункере», потому что будочка железная и там внутри абсолютная темень – может, только крошечная дырочка у пола, да над ней ещё узкая щёлка от дверей – душно и жарко. Там было два сиденья по разным сторонам с полметровым прогалом между ними, на который обычно клали доску, чтоб сел третий пассажир; одно сиденье было сделано из сиденья автомобиля или, лучше предположить, вынуто из коляски мотоцикла, и потому довольно большое и мягкое, второе – просто из досок или ящика. Но самое главное, всё это можно было определить только на ощупь, потому что темно… (Хотя, по идее, я должен же был видеть интерьер «салона» при свете, когда садились, а вообще-то и раньше – но отчего-то убей не помню.)

Итак, Яночка заняла, конечно, лучшее место, детишки уселись на второе, тоже относительно неплохое, а я по своей стеснительности приловчился на доску, как питушок на шест, сгорбившись, упираясь башкой в какую-то железяку. И мы поехали – было невыносимо. Физически-то ладно, а внутренне прямо совсем. Лох и трус, твердил я себе, даже не мог… И ещё невыносимо тяготило меня, что у меня с собой был плеер – предел тогдашних моих мечтаний, почти воплощённая мечта. Почти потому, что это была китайская фуфлыжная штамповка с красненьким обтекаемым корпусом. И ещё потому, что когда я скопил на него бабушкины подарочные деньги, и наконец-то купил, братец Серж стал активно ныть, и настолько, пупок сопливый, сильно, что ему тоже купили точно такой же. Но он, как водится, сразу свой изломал. После чего стал ныть опять, и ещё пуще (несмотря на свою чуть не с пелёнок проявившуюся самостоятельность, в таких случаях он предпочитал методы прямо-таки младенческие, впрочем, бывшие наиболее эффективными). Тогда знакомый нам Рыдваньер подсказал, как приделать к сохранившемуся моему плееру ещё и Серёжкины наушники, чтоб слушать вдвоём. Дома это мешало, но не очень, в школу я чудо техники не брал, а тут решился – вроде поездка, олимпиада, Яна, и я «типа крутой пацан», – а вот и никак!..

Двое наушников – это абсурд. И хоть и шумно и темно, всё равно заметят, что я включил, заскрипит механизм, польётся музыка, последуют вопросы… может, просьбы!.. И скорее даже – от второклассников-хорошистов – вот обида будет! Ведь вообще-то я и взял его «на всякий случай» – чтобы самому предложить ей послушать. Но мы ехали всё дальше, времени было всё меньше, молчание всё суше, стук сердца всё чаще… Наверно, уже полпути!..

Я решил сделать ладно уж не на пятёрку, так хотя бы «на тройбан», и всё же просто включил его, а потом последовали вопросы. Я дал пацану одни наушники, потом вторые девчонке. Тут Яна спросила сама, и я долго впотьмах изымал, передавал, искал где что (хоть дома часто пользовался им во тьме перед сном, а вернее, перед тем, что ему предшествовало -воображаемым путешествием с Яночкой…), как включить…

Вдруг она, бывшая такой равнодушной и далёкой (даже в ночных фантазиях она была отстранённо-холодна и слегка высокомерна, что возбуждало ещё больше!..), – вдруг она оттаяла и сама предложила мне сесть на её место, а она – о, грёзы, моя мечта!! – ко мне на коленочки, «и будем слушать вместе»!

Бессознательная потребность (хотя во многом и на основе сознательного стереотипа-слогана «надо расслабиться» и предлагаемых способов как это сделать) откинуться в кресле или развалиться на кровати, выключить свет и заткнуть уши музыкой, и желательно, чтобы при этом кто-то ещё «орально стимулировал»… А для меня лучше всего этого было особое состояние покоя, когда ты одновременно ещё находишься в движении – едешь на машине или лучше на поезде. Движение довольно размеренное, мерно и мирно стучат колёса, жизнь имеет однозначно направленный вектор – к пункту назначения, спешить некуда и нельзя, и выбора почти что и нет. Разве что сесть или лечь, попить или не попить чаю… Впрочем, и совокупляются в поездах довольно часто – даже в сортире…

Сначала, когда она села собственно на колени всем весом, я уже через минуту жёстко отяготился и был уж не рад и сильно на себя злился. Меня и тогда выводили из себя все эти послабления себе, и я решился взять себя в руки – и взять в руки её. И я решительно и хватко взял её за мягкие тёплые бока и притянул к себе, подвинув ее попу ближе к себе – с коленей на ляжки и таз. Лился Ace Of Base, стучала и прыгала дорога, стучало сердце, сердца, я впервые – если не считать той поездки на велике – почти обнимал её, легко, но крепко, вдыхал её ближний запах…

Эх, я ещё не задумывался тогда, что вполне возможно уже тогда у неё в глазах стояли и распускались-разрастались, как всепожирающая махровая приторная желтизна одуванчиков, порнокартинки от «любезно» показанных ей «продвинутым» Гонилым (за компанию с её сестрёнкой, его подружкой, и неизменным Мирзой) видеофильмов. А в ушах, быть может, уже стояло полуосознанное, расслабленно-нетерпеливое, вырывающееся наружу, прорывающее пелену школьной серости-скромности, как остро пришедшая весна, как моя животная природа и сверхчеловеческое неосознание-нео-сознание её и мои штаны, такое неестесвенно естественное оно: «Come on, fuck my ass, please! Stick it in my fucken dirty shithole!»

Внутри меня всё замирало и сжималось, впереди твёрдое с напором, с жёстким натяжеием ткани утыкалось ей в промежность – туда, куда устремлялись все мои взгляды – реальные дневные и виртуальные ночные, все стремления и мыслеобразы, все виртуальные интимно-глубокие проникновения!.. Вскоре я почувствовал (и она!), что он не просто уже тикает, мерно, а потом толчками, а прямо-таки бьётся, устремляясь «навстречу своей мечте» – такой уже близкой… горячей… – и склизкой!.. – через четыре слоя ткани, почти-почти преодолённых, насквозь пропитанных юношеской слизью, – казалось, двойной хлопок и двойная синтетика вот-вот расползутся, прожжённые страстным желанием, как будто раскалённым металлическим штырём!..

Я перевёл руки ей на живот – горячий, гладкий, погладил его, стиснул… Меня сильно трясло, зубы чуть ли не стучали. Она стала поёрзывать на мне, опираясь, отталкиваясь ногами от пола, тереться…

Не сговариваясь, мы сняли дрожащими руками наушники и отдали их и плеер детишкам…

Взять её за грудь я не решался; то, что можно в таком положении целовать в шею, в ухо и даже в рот, я не знал… Я тыкался только в волосы, которые, супротив моих ожиданий, оказались для лица не «шелковистыми», а какими-то уж очень неприятно-колючими…

…И потом я высвободил из своих спортштанов и семейных трусов, а она сдвинула свои спортштанишки и бело-школьные трусики с окантовкой и широкой резинкой, надвинулась, раздвинула, больно опираясь на мои ляжки своими… И я как-то сразу попал куда надо!.. Сверхжелание грёз – наяву! Спереди у неё было мокро и жёстко-волосато… а там – горячо! Она как будто просто села и замерла. Я кусал её шею…

Через несколько мгновений, на каком-то особенно большом толчке, всё кончилось, она – кажется – заорала, впившись ногтями мне в ляжки, я прикусил язык, и тут же мы остановились, и едва мы успели надвинуть штаны, как уж распахнулась дверь… и грянул свет, и с молниеносной вспышкой мысли «Постойте: а что, если наушники мы надели сами (ведь непонятно, был ли шум мотора или тишина: такой был гул в ушах и передоз эндорфинов!..), а детишки, наоборот, всё слышали?! – представляю!..» я проснулся…

Длинное предисловие (теперь уже послесловие) автора о рукописи, найденной в стене (во сне), и (не) много о себе

Итак, как мы помним, в начатом предисловии мы остановились на том, что юношу и начинающего писателя Морозова, как и всякого подростка, привлёк феномен винопития.

…Но скажу сразу, что заинтересовало оно меня не само по себе, а как алгоритм некоего альтернативного поведения и восприятия реальности, то есть, ни много ни мало, открытие новых горизонтов бытия – ну и конечно, и творчества – ведь теребить котов далее стало вовсе никак невозможно22.

Уже тогда, в старшие школьные годы, проявилась в моей писанине социальная критика, замешанная на ироничном, почти презрительном отношении к природе человека – однако, исконно не без сочувствия и лиризма (отчасти, наверное, всё же привитых на уроках литературы), а главное поскольку и ещё-ещё раньше именно прозревал в интересных личностях её, натуры, неоднозначность и двойственность, если не тройственность; ещё вроде проявилось немало от смехового начала, от хоть чего-то читанного – из классики и детективов – экшн-сюжетность, а далее откуда-то – вездесущий эротизм (даже в кошачих гисториях к двенадцатилетнему возрасту автора явилась некая кошечка Дымка!..); рефлексия уже присутствует, а вот метафизика и богоискательство едва-едва только проклёвываются.

Именитых уже в узких или не совсем кругах «Чертей на трассе» я написал 13 марта – 1 апреля 1995 г. (по другим данным, ’93 или ’94, что всё же маловероятно); рукопись с лит. правкой начала – август 1997. Этот рассказ я перепечатал потом на машинке, пытался куда-то посылать, с ним же фигурировал на филфаке… Конечно, талант мой никто не оценил23. Оценила его только Репа (О. Т.) – так мы с ней, с ним, и познались (месяца через три бессловесного сидения за соседними партами) – он даже друзьям своим его «зачитывал», и «все дохли» (кажется, среди них как раз был Санич). Потом О. К., О. Фролов, другие… – и именно «Черти…» зачитывались на наших самодельных литературных вечерах (пьянках) кружка «имени Зелёной бутылки с бычками» в так называемом «курятнике». Поэтому сам этот «настр»24 некоторого всё же постгоголевского, шаржированного изображения, но всё же и позитивного в чём-то, художественного отношения к жизни сей, её пародирования, театрализации (от скуки да немощи наверно?!..), а дальше почти кастанедовского служения, в особенности описанного сим сказителем/документалистом метода «неделания», по-нашему «профанации» (термин переосмыслен в идеологии-эстетике «ОЗ»), пошёл именно от расписываемого здесь сочинения. К тому же новелла оказалась созвучна (я не отрицаю, что и под влиянием) великому роману «Мастер и Маргарита», по которому мы все (О. К., О. Ф. и я) писали выпускные сочинения, дипломы и рефераты, и который особенно сильно и избирательно ценил О. К., не особенно ценивший наш с О. Ф. творческий поиск, а особенно и избирательно – мой. Видимо поэтому я и считал это произведение хронологически первым, а про другое почти забыл. Но суть не в этом.

…К обеду третьего дня я не выдержал – встал (был уже оч. слаб) и выжрал в сенях заржавевшую воду из умывальника – там её было ровно две протекающих пригоршни. Хочется сказать, что это меня и вернуло к жизни, но вообще-то процесс был более длительным… Но тут я вспомнил, что может вернуть меня к ней – вспомнил, что «в последний раз» (в сентябре 1999 года, когда я приходил в пустой дом уехавшей, увезённой родственниками, бабушки – как раз забрать рукописи стихов, а после написал стих «Автобиография/автогеография») за печкой (а вернее, плитой) я припрятал книжку одного психолога или мага, «дающего положительную установку». Книженция была формата А4, на плотной бумаге и с большими белыми полями – и я пару раз уж начинал её использовать для записей каких-то своих произведений, а потом и открыл для себя оригинальный жанр – отвечать на высказывания оригинала и комментировать их. Ответы были, конечно, афористичными (ну, условно говоря, на нечто среднее между «Жить надо по благодати» и «Ради успеха надо трудиться с максимальным напряжением всех сил» писалось «Вот и х… й-то, б… ть!» – что поделаешь, молодой был, не понимал…), а какие были комментарии, я уж и представить сейчас не могу.

Так вот… Я оную нашёл и продолжил заполнять её ещё более корявым почерком (а под конец, помню, писал каким-то огрызком угля) и, думается, в ещё более радикальном ключе. Потом я вспомнил, что должны быть и другие рукописи – более ранние, и даже совсем, да ещё и катушки магнитных плёнок – широких и ломких, образца ещё 60-х годов – мы с братцем выполняли из подручных средств музыку (причём как записи, так и концерты) и делали по моим произведениям, а равно как и экспромтом, радиопостановки года так тоже с 1987-го25. И я стал всё обыскивать, но ничего не нашёл. И тут меня пронзило – такой досадой – Мастера (а вернее, там-то, в романе, типа Марго, конечно, а не его) за утерянное произведение – неужель всё же горят??!!!… Я вспомнил, конечно, что сгорело! (Дело в том, что нашёл я только разрозненные обгоревшие клочки в каком-то ведре с золой и шлаком и ещё какие-то совсем юношеские отрывки, которыми было выстелено на полке – две полки по 2 м! – которые тут же с досады сжёг.) А искомого – нема! Повесть «Российский Диснейленд», 1993 – впрочем, оч. короткая, ученическая, из которой интересна только задумка, и в которой, как утка в яйце, находилась завязка её продолжения – «Russian Disneyland – 2»! – вполне себе повести, разросшейся в целую общую тетрадь (которую мы с братцем стырили – в результате долгого лыжно-диверсионного похода – из вагончика фермеров, где и происходит действие 1-й части и о которых она и её продолжение и повествуют!), в которую я потом на изоленте вклеил ещё немало листов и получился целый пухлый брульон-фолиант! Я вспомнил: чуть не каждое слово там было гениальным!!! Сейчас уж так мне не стоит и пытаться! Молодость! Свежесть! Но нет.

Я даже решил заглянуть на чердак. Нет-нет, вы не правы – там и никогда ничего не было, как в старых домах и в романах про них, даже света, только навоз и валящиеся оттудова чёрные жуки, да ещё там испражнялась и котилась чёрно-белая наша кошка Коха. Лестница туда находилась в сенцах в отдельном закутке, отгороженном шторкой-занавесом, и кроме лестницы там стоял ещё ларь (кто не знает: это как бы большой ящик для зерна, прибитый к полу или просто отгороженный). И я полез, а потом и в ларь свесился с лестницы – посмотреть что там. Там был какой-то хлам, и я увидел и вспомнил, что задняя стенка ларя, бывшая собственно уже задней стенкой дома (сеней), была какая-то странная (сделана из досок, пустота между которыми была заткнута тряпками – довольно частый случай: при постройке не хватало кирпича), и тут же вспомнил, какая странная – двойная. Там был своего рода тайник. Свесившись туда, прям внутрь ларя и дальше запуская руку вовнутрь стены, я нащупал там свои сокровища. Сокровища детства и его продолжения, «завязи наших барышей». Два пакета – и кассеты, и тетрадки. Правда, достал я, кажется, не всё – так что, несчастные будущие литердиггеры, дерзайте! Пока дом ещё стоит, и буквально недавно вот я узнал, что его продали товарищу Сибабе (тоже где-то у меня упоминался сей персонаж, неужели производное от Саид-Бабы?!) – за 10 тыс. руб.! Мне хотя б половину этой суммы получить за публикацию и то счастье. (Кстати, где ж и сборник афоризмов с комментариями на полях – неужто так и пылится, периодически разогреваясь, за печкой?! Честно говоря, я не хотел бы, чтобы его нашли.)

Надо ли говорить, что текст оказался не так гениален, как я себе представлял и надеялся. Правда, весь его я так и не прочитал (не могу перечитывать свои произведения полностью!..), и сейчас, когда я, ваш – а точнее даже не ваш, но его – без щегольства – покорный служитель, перепечатываю его и одновременно пишу вот читаемое вами сейчас предисловие26, мне остаётся в силу этого полумифического текста только верить. Я помню и верю, что в нём что-то есть, что в нём есть всё, что нужно для литературного произведения и даже шедевра.

Что касается литературной обработки/переработки текста. Естественно, сначала я хотел «оставить всё как есть». Но начав читать, сразу вспомнил, что манера изложения у меня тогда была простоватая, с перепадами (короткие предложения, описывающие действия героев или передающие какие-либо примитивные мысли, с редким, но, как говорится, метким вкраплением путано-длинных, претендующих уже на какую-то почти толстовскую глубину мысли или почти достоевскую неопределённость и самоцельность-самозначность действия… и плюс диалоги, которые у меня прям с детства блестящи!..), но уж шибко своеобразная – начиная с каких-то вычурно-новаторских деталей вроде пропуска некоторых слов и замены их двойным апострофом (как, напр., я потом увидел у А. Цветкова-мл.: «Я вышел из и поплыл…», а предыдущее предложение было про лифт, поэтому и так понятно, откуда вышел), и кончая необычной пунктуацией и расстановкой акцентов, не говоря уж о словоупотреблении и лексике. Но, может быть, я и преувеличиваю… В итоге, я остановился на том, чтобы в основном оставить всё как есть, передать, где возможно, максимально близко к оригиналу, только лишь по возможности сделав текст более адекватным – чтобы написанное было понятно не только мне27. Конечно, с той поры прошло тринадцать годков, и многие вещи, мысли и темы нынешнему автору давно не близки, поданы наивно и прописаны не детально, как у Репина, но, как сейчас мне кажется, сказочно-олеографично, будто на репродукции Васнецова… но что поделаешь: логику произведения соблюдать надо, и вообще действительно ведь – правдыстинно, как говаривала бабушка, – сейчас так уж и не напишешь!

Вся моя надежда на то, что почтенная публика оценит мой рискованный жест: после почти тысячи страниц «взрослых» опусов выпростать из большого брутального мешка истории самые зелёненькие-неокрепшие ростки ошепелёвизма и не почтёт сие за какую-нибудь несуразно постмодернистскую выходку. Тем более, что «фишка уж старая»: на сопоставлении подлинного подросткового текста и комментирующего его современного, как вы помните, построена повесть «Настоящая любовь/Грязная морковь» (1994/2001), дающая, кажется, и ключ к разграничению, так сказать, героя и автора… Однако!.. Только вот сейчас отрыв в рукописях начало названной повести, чтобы указать дату, удостоверился в том, что я почему-то предполагал и чего боялся (ведь тогда и предисловие надо было б писать по-другому): обе повести написаны в том же самом 94-м году! Ну что я могу сказать? – наверно, в хронологии собственного творчества я, как и многие графоманы, не сильно так силён, я не литературовед, не критик, моё дело написать, ну ещё, может, издать… Могу добавить к вышесказанному только ещё некоторые сведения, о которых только что вспомнил и которые, пока рядом архив, могу уточнить.

В августе 1995-го, готовясь к поступлению на юрфак, меж усиленных занятий, сбиваясь, я накатал небольшую повесть «Козырной валет», с криминальным, можно сказать, сюжетом. Поступив (всё же) на другой факультет, я показывал её упомянутым кружковцам, а также С. Е. Бирюкову (руководившему куда более благообразным кружком), но все как-то не реагировали, и я сам что называется сказал на неё рашпиль, благополучно забыв. Но однажды, на тетьем уже курсе, мне пришла гениальная (?) идея объединить «Валета» с «РосДиснейлендом», а заодно и добавить туда всё, что возможно, про бабаню, её домик и проч. И этим убивался не один заяц: в «Диснейленде» как-то до конца непонятно (вернее, в начале, где отсутствуют первые две главки), из-за чего учитель служит ученикам – и, увы, отнюдь не в евангельском смысле. Просто говорится вроде, что он совершил какое-то преступление, которым юные следопыты его и шантажируют, и раз он так старается, то видимо что-нибудь серьёзное, может быть, даже и убийство (это теперь-то я могу представить и понимаю, что судя по всему нечто более тривиальное, напр., прелюбодеяние с несовершеннолетней или кражу) … А в «Валете» напротив, героя-протагониста, юродиво-тёпленького мыслителя-мага от сохи, насколько помню, кто-то в конце повести убивает (или, что ли, он просто загадочно исчезает, и, по-моему, даже с намёком на то, что самоё автор тоже может быть в подозрении причастности к этому – «дабы завладеть его знаниями», почерпнутыми сим интригующим Валетом в прочитанных, а изложенными в написанных им книгах, да ещё в таинственном его ноу-хау – некой доске навроде шахматной с вписанными в клеточную иерархию символами; по сюжету что-то наподобие рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Наследство Пибоди») – а кому это нужно (неужели автору? птьпфу, бяка!), никак не объясняется. Тогда пришло мне на ум сделать небольшую инверсию: учитель укокошил дурачка-философа, «дабы ЗЕЗ» (сцена в стиле убийства Троцкого, подсмотренная через набоковское окошко-щель), а ученики (те же самые в основном!) этим его и шантажируют – т. е. начать с «Козырного» (а там почитай вся жизнь героя описана, начиная с бурной молодости), продолжить «РосДиснейлендом», а закончить ещё кое-чем. Вот вам и роман. Тогда исполнил только с дюжину страниц начала. Не знаю, может ещё и напишу.

Ещё одно: первая вставная главка (13-я) – подлинный отрывок из романа, который я тоже начал писать, датированный 93-м годом. Стихи тоже подлинные, написанные, правда, не в шестнадцать, а в тринадцать лет, причём для этих моих лет это был факт фактически единичный (данное стихотв. написано ночью 18—19 августа 1991 г.!); на создание поэтических текстов-миниатюр вместо прозаических я как раз стал переходить в шестнадцать лет. Что поделать, наивно-слюняво-дегенератского лиризма и я был не чужд (правда ограничился всего дюжиной текстов, не больше); но текст этого отрывка ещё читается как плохой перевод потому, что был зашифрован. Году в 92-м, начав писать «про девочек», я изобрёл для вящей конспирации собственный шифрованный алфавит – криптограммы его довольно похожи на прописную латынь, или на её польскую или чехословацкую какую-то поросль… Но чтобы его было труднее декодировать, я сразу ввёл в него гениальный принцип «от гриба» (естественно, тогда он ещё не имел такого названия): некоторые буквы имели не одно обозначение, а два или три, все абсолютно равноценные, могущие в тексте варьироваться как угодно безо всякой закономерности. Шифр помешал прозрачности, наглядности строф.

Вообще всё действие обоих «Диснейлендов» было подготовлено как раз реальными нашими с братцем акциями (мы обряжались в самодельные костюмы ниндзя, шпионили и проказили…) – сие отражалось в записках, даже может в дневниковых записях или подобии отчётов (по-моему, это не сразу был роман), которые я вёл, если не ошибаюсь, с 1 мая 1992 г. Потом нас едва-едва не поймали (чудом! – вот бы мы за свои «диверсии» – ставшие почти уж без кавычек! – нарвались на очень крупные атата!), и мы не стали долее играть в «Неуловимых мстителей» и сразу прекратили. Наверное, вскоре после этого я начал роман «Russian Ninja», но не хватило духу и сил, да и текст, сами видите, довольно беспомощный. Всё это сообщаю не для того, чтобы похвастаться и напустить вам в глаза какой-нибудь пыли, а просто вспоминаю, констатирую факты – ведь так и было…

Тематика произведения, надо сказать, действительно специфическая. Подзаголовок «О становлении российского фермерства», в принципе, соответствует действительности, но даёт нам не так много, как в нём торжественно заявлено. Это всё равно, что гениальный судя по всему (напр., по первой экранизации) «Тихий Дон» читать как повествование «о становлении» – «о коллективизации у казаков и о борьбе („их“) с контрреволюцией». Вторую тему можно было бы обозначить как «о кризисе (советской) школьной системы» и произведение рекомендовать для ознакомления работникам наших приснопамятных школ. Ведь автору уже сейчас понятно, что не избежать ему упрёков в натурализме изображения, а вместе с тем в его же, натурализма, искажённости, извращённости, да и вообще общей негуманистичности или даже откровенной (по другим источникам, сокровенной) антигуманности самого создателя произведения, причём во первых рядах зачнут выступать именно людишки из этой категории (перед ними я и привык оправдываться). Заявляем сразу: всё это неправда, мы утверждаем традиционные гуманистические ценности. Впрочем, очевидно наверно, что и на «становление» и на «разложение» молодому автору довольно-таки наплевать, что для него важнее всего личность (и больше всего своя собственная, в чём он подражает своему герою), а с остальным (более глобальными и значимыми процессами!) критики-кьрётики уж разберутся.

Так, наш друг Виктор Iванiв, хоть и не критик, а настоящий поэт, выдал рецензию на мой первый роман и на первый роман Наташи Ключарёвой «Россия: общий вагон» под названием «На фуражке моей серп, и молот, и звезда» с подзаголовком «Новые радикалы и новые мученики» (!). И то, что он пишет там об «Echo», можно отнести и к рассматриваемой нами повести: «В начале 90-х годов… последние дни переживает советская школа – ослабленный механизм подавления изблёвывает один за другим шаблоны массового сознания. Школьный фольклор является, прежде всего, лексикой травмы, и это – одно из составляющих школьного театра насилия. Сколько его безымянных, безгласных жертв разбрелось по земле! Насилие идёт от игры – от невинной „американки“, где проигравшего поворачивают спиной, заставляют садиться на колени и стараются попасть в него футбольным мячом. Меновая ценность союзной монеты ещё не девальвирована – так юбилейный рубль обменивается на коллективное гомосексуальное изнасилование – такова печальная история одного мальчика». Я всё думал насчёт гомоизнасилования, и понял вроде, что оно символическое, а не реальное (хотя и таких полно), и понял ещё, что всё равно, хоть вроде и не должен был бы страдать особой гомофобией виртуально, не могу его соотнести с собой даже символически. Возникает вопрос: что же тогда сделала со мной ненавистная «барда», школьная система?! Неужто, как выражается мой старший товарищ, бывший педагог, и кстати, заслуженный и любимый учениками, «хрен уже довольно близко к заду поднесли», и всё? Да нет, насилие было (в широком смысле, конечно, а не сексуальное, и в нешироком – не только символическое), но не было никакого релакса и инджойитинга (если только в обратном, символическом, мазохистски-художеском смысле??!!…) – были сопротивление и контрмеры – как раз то, что описано, и то, что написано.

Вот какие пассажи сразу бросились мне в глаза, когда я попытался худо– бедно ознакомиться с наследием ситуанистов, можно сказать, предшественников (поскольку самый знаменитый из них, Ги Дебор, автор термина «общество зрелища»). «Что это за иллюзия, – задаётся вопросом Р. Ванейгем в трактате „Революция повседневной жизни“, – которая не позволяет нашему взгляду разглядеть разложение ценностей, развал мира, фальшь, разъединённость? Может это моя вера в собственное счастье? Вряд ли! Подобная вера не может выстоять ни анализа, ни приступов боли. Скорее это вера в счастье других, неиссякаемый источник зависти и ревности, который негативным путём даёт нам чувство того, что мы существуем. Я завидую, значит я есть. Определять себя по отношению к другим, означает определять другого. А другой, это всегда предмет. Поэтому жизнь измеряется по шкале пережитого унижения. Чем больше кто-то выбирает своё унижение, тем больше он „живёт“; тем больше он живёт упорядоченной жизнью вещей (выделено нами. – А. Ш.). В этом хитрость овеществления, благодаря которой она просачивается, словно кислота в варенье».

С другой точки зрения, уже активности и ответа на вопрос «Что делать?», это выражено в ситуанистском же «Докладе о конструировании ситуаций»: «Настоящая экспериментальная направленность деятельности ситуационистов состоит в гармонизации более или менее осознаваемых желаний и времени/места для их реализации. Именно гармонизация окружающей среды и этих примитивных желаний способна спровоцировать осознание их примитивности и привести к спонтанному возникновению новых желаний, для реализации которых нужно будет создать новую реальность. Таким образом, можно себе представить вид ситуационистски ориентированного психоанализа, который по контрасту с разнообразными фрейдистскими последователями должен будет выявлять подлинные желания в данном месте и в данное время исключительно для их реализации (а не для сублимации, как во фрейдизме). Каждая личность, каждый человек должен находить то, что он хочет, что его привлекает…

Наши исследования могут быть интересны, в первую очередь, для индивидуумов, практически работающих в направлении конструирования ситуаций. Подобные люди все – и спонтанно, и сознательно, – являются предситуационистами – индивидуумами, участвовавшими во всех предшествующих экспериментальных движениях и почувствовавших объективную необходимость этого вида конструирования через осознание сегодняшней культурной пустоты…

Сконструированная ситуация обязательно коллективна в своей подготовке и развитии. Тем не менее, может показаться, что на период первых сырых экспериментов данная ситуация требует на главную роль «режиссёра» одного человека. Если мы представим конкретный проект ситуации, в котором, например, исследовательская команда создаёт эмоционально подвижное собрание нескольких человек на один вечер, мы без сомнения должны различать: режиссёра или продюсера, ответственного за координацию основных элементов, необходимых для создания декора и для выработки определенных инвенций в событиях (как альтернатива, несколько человек могли бы разрабатывать свои собственные интервенции, будучи в той или иной степени не в курсе планов друг друга)…»

Как будто описание зарисованных мной «экспериментов»!

Впрочем, не знаю – от таких текстов у меня иной раз рябит в глазах, «всё позволено» будет короче, но опять же без нюансов… я выражаю подобные вещи, надеюсь, не менее тонкие и глубокомысленные, косвенно – в художественной форме.

Вот, к примеру, уже упомянутый и всячески мною и всеми уважаемый старший товарищ поведал такую историю. Когда он работал в школе, то коллега его, вполне взрослый, адекватный и ничем не уродливый дядя, ставший за свои заслуги завучем, повадился… ссать в руковину. Это была обычная эмалированная раковина в коридоре – мыть руки. И он туда наладился в достаточной степени регулярно – так что вот даже об этом стали прозревать посторонние лица – в основном вроде особо прозорливые сослуживцы, а может даже и ученики. Дело в том, что санитарный сей пункт находился в особенном месте – на нижнем полуподвальном этаже на пересечении путей в спортзал, душевые и в столовую и из них – так что как только раздастся звонок, магистраль сия мгновенно заполняется людьми (среди которых есть, кстати, и разгорячённые порозовевшие старшеклассницы, полуголые или в прилипших к телесам – особенно к складке-впадине между полупопиями! – спортивных штанах), и главное тут – успеть приладиться и сделать своё дело за этот всё же существующий в данном (да и в других) случае материальный временной эквивалент понятия «мгновенно». Работаем, так сказать, на контрастах и на грани фола: «Здравствуйте, здравствуйте, девочки! Как ваши дела? (а я вот руки мою, обмывая вот заодно и края руковинки, кем-то видимо неохалюзно оплёванные…)» Вот ведь… «То ли адреналина ему не хватало…» – с серьёзным видом рассуждает над курьёзным феноменом старший товарищ, а я уже дохну чуть ни до слёз, про себя думая, что такие случаи, конечно же, говорят о природе человеческой куда больше и выразительнее, чем многие километры писанного в терминах отвлечённых.

Некоторые сравнивают «Echo», например, с фильмом «Детки» («Kids»)28, вызывающим чувство отвращения (и в то же время сочувствия), тревоги и боли за своих детей, реальных и гипотетических; вызывается из запасников памяти немного подзабытое выражение (почему, интересно?!) – «опасение за будущее всего человечества». Автору же этих строк кажется, что он запечатлел некий новый период лишь в его начале (и самое начало – это конец 80-х, гласность и перестройка, начало 90-х, крушение Империи – т. е., у меня на сегодняшний день это именно вот эти тексты), а вообще я, конечно, мало представляю, чем и как живут современные подроски, никакого Советского Союза и не нюхавшие, – я таращу глаза на список признаков «компьютерной болезни» – «неужели ж этъ не прикол?!», потом нахожу некую их внутреннюю общность с определениями «детей индиго», а уж при рассказах матушки, как ведут себя нынешние немногочисленные ученики нашей видавшей лучшие времена schule (где она сейчас работает), просто плююсь, негодую и с трудом сдерживаюсь от а-ля старческого брюзжания… Вот докатились! – вот докатился!..29

Особенно ещё меня поразил эстонский фильм 2007 года «Класс», посвящённый той же проблеме, о которой я и пишу, – так называемом насилии в школе (отрадно, что как-то без акцента на времени, когда это происходит), весьма сходный со знаменитой лентой Гаса Ван Сента «Слон» (который в сопоставлении с «Классом» кажется туповато-слюняво-америкосной побарденью), только я, так сказать, перенаправляю векторы. А вообще такое прямое разрешение конфликта (ответ насилием на насилие) – самое простое, должны только совпасть воедино некоторые факторы, и тогда – о ужас! – бойтесь возмездия!

Повторю ещё раз: сам я подобного, равно как и описанного в настоящей повести, не оправдываю. Пусть эти произведения служат своего рода предостережением для тех, кто является говном, и своего рода арт-терапией для умных, талантливых и угнетённых. Однако, сводить всё к развлекаловке и эстетизации уж никак нельзя, потому что красота здесь вполне условная, и не только здесь, и вообще она вещь зело хрупкая. Ведь вот, например, что такое Диснейленд у нас все уже давно знают, хотя кто не бывал, представляют его наподобие Макдональдса и даже иногда путают (что, возможно, даже и оправданно), но вот по каким-то странностям судьбы построить в России нечто подобное никто, кажись, и не пытался!.. Как вы знаете из произведений классики, традиции развлечений у нас богатейшие, однако между карнавальностью западной и нашей есть, нам кажется, большая разница. В нашем бытии мало культурности, серьёзности, методичной скучности, меры как таковой, а есть воля, экстрим – «дойти до последнего предела», плюс некоторая мужицко-народная лукавость, такая доля шутки во всём, даже в самом горьком. Как видно, оба эти качества порождают и более глобальное третье – метафизическое измерение самого отношения к жизни. И посему выходит, что карнавал наш не запланированный и регламентированный, а чисто спонтанный, гулевой – уж куда вывезет! Подчас страшный, даже сакральный – именно русский… В формулировках веет бредом, но нам понятно: мы это чувствуем, мы в этом живём. Кому-то этого никогда не понять, но я вас призываю! Ведь акромя уж всех знаний о медведях в ушанках и с бутылками водки (что от действительности подчас не так уж и далеко), недавно, говорят, официально было введено в американский английский прилагательное «russian», означающее что-то типа нашего «смурной»: «I’m so fucken russian today!» Вот вам и русско-американские горки! А для теперешнего русского мальчика – мальчика-андроида с android’ом в руках – всё-это, боюсь, смурное, скучное, не больше.

Раньше, ещё в пресловутое (но далеко не всегда вислоухое, несмотря на пример чуть ниже) наше время, всё было до смешного по-другому. Источник информации и развлечений был не всегда в кармане: приходишь на дискотеку (допустим, в той же школе), тут тебе врубают кассету с новым альбомом новомодного «Кар-мэна» (которую ещё надо было специально достать – съездить в город купить или у кого-то переписать), и вот на тебя несётся (и вместе с тобой): «Эй, танцуй веселей Рок индийских королей!» (ну и там «Вновь заиграл рассвет, Пусть у нас минаретов нет» или «Падишах, шах, Пригласил в Бомбей меня…») – и ты скачешь и до хрипа голосишь, ничуть не задумываясь, откуда в Индии короли, минареты и падишах – поют ведь люди центровые, «экзотик-поп» называется, они уж стопудово бывали и в Бомбее, и в Лондоне и Фриско. Меж тем буквально в двух шагах от орущих колонок – неприметная дверца в школьную библиотеку – она работает в друом режиме: днём, но эти два шага за книжкой про Индию ещё надо сделать…

Однако «Echo» – во многом попытка чего-то европейского, всеобщего, первое индустриальное, урбанистическое сочинение. А ранние рассказы и повести совсем другое, в них сельская стихия, дыхание, почва.

Что же касаемо правдивости или вымышленности представленных событий – то, по-моему, они говорят сами за себя. А вот что говорят и как, я об этом и думал, и пишу, и думаю. Впрочем, во избежание двусмысленности юный автор-хроникёр, начав своё сочинение с эпохальной даты 12 декабря 1993 г. и монументального предложения (достойно наследующего «Мяве с Мурзиком…», конечно же!) «Россия выбирала», предпослал ему предуведомление: «ВСЕ ОПИСАННЫЕ СОБЫТИЯ ВЫМЫШЛЕНЫ И НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К ЖИЗНИ СЕЛА НЕ ИМЕЮТ. АВТОР ПРОСИТ ИЗВИНЕНИЯ (даже так?!) ЗА СОВПАДЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ФАКТОВ».30

Моя деревня вообще мифическая, и никто из моих друзей никогда здесь не бывал. Прочие многие даже и не верят в само её существование.31 Но однажды одной моей подруге довольно сильно суровых моих дней периода «Дью с Берковой» посчастливилось. И увидела она наяву, как бедный О. Шепелёв, абсолютно трезвый и бледный, указал куда-то, где кончалась расчищенная грейдером дорога, и виднелись во тьме одни сплошные необъятные снежные заносы, сугробы да заросли. Взобрался на почти в рост человека бугор от расчистки, встал там на колени, провалившись в снег, и долго стоял так неподвижно в тиши под блистающими звёздами, только что-то подвывая и всхлипывая, несмотря на мороз и на увещевания уж затеребившей свой суперраскладной телефон розовощёкой журналистки. Он её заранее упредил: ты городская, не поймёшь. Вот и вы не поймёте (разве что самые некоторые), чего в принципе и не надо; хорошо, если прочитаете юношескую повесть сию – поразвлечётесь, узнаете много нового…

Я бы, конечно, как тот же Набоков хотел написать: воссоздать весь этот мир по крупицам, «оцифровать», перенести в образы на бумаге всё до посленей былинки, букажки, листика… но я не Набоков32, и повести мои будут скорбныя и длинныя (Асару Эппелю ещё лёгкая слава!). Я уж и начинал, да бросал… Можть потом продолжу… А пока – первый и массированный удар прото-«Общества Зрелища», анархии и не-согласия, жизни как искусства, «явления явлений себе и сильно» и проч. – из первых рук – пли! И никаких позёрства и мистификации!…»

Место силы», «намоленное место» – есть такие понятия. Бабушкин дом действовал и действует на меня на расстоянии, когда я к нему приближаюсь, – как дольмен (и даже кажется, что и не только на расстоянии самом близком, зоны видимости, но и вообще любом). Каждый раз, десятки тысяч раз, подходя к нему, к бабушке, или уходя от неё, от них, считал взглядом туда-обратно боковые окна школы, довольно зловеще стоящей по пути, а тут уже, здесь вблизи, – докасывался, считая их с особым нумерологическим порядком – 12, 7, 4, 3, 2, 2, – до колышек калитки оградки – своего рода самоизобретённая защитная магия. Заклинал судьбу и местность, чтоб были мы с бабаней вдвоём («а потом чтоб и не с ней»), – и помогало. Хотя конечно, всё это бабушка надвое сказала и вилами по воде (обратите внимание на сами эти выражения). Укореняешься в жизнь и в судьбу самоуверенно-самонадеянно – будто в первый раз входишь в штормящее море… А оно возьмёт и нахлынет всей мощью мутно-изумрудной пахучей стихии – просто берёт тебя, сбивает с ног, бросает, ударяет об острые камни, накрывает мутной холодной водой и ещё протаскивает, да и таскает-терзает себе по каменьям рёбрами и бёдрами, поигрывая, подсмеиваясь… – лучше уж выйти, да и вообще не входить! Другое дело – вёдры…

…Всё не давалась мне даже первая фишка из Кастанеды – найти во сне свои руки (т. е., если не ошибаюсь, через это осознать, что ты спишь, т. е. находишься в параллельной реальности, весьма похожей на нашу, и начать действовать там по своему усмотрению), но однажды я случайно заснул прямо часа в четыре дня, и получилось. Я пришёл (во сне) к бабушке, стал стучать в дверь, потом в окно, но она не открывала, и у меня так и защемило сердце (что уж не раз было): «А вдруг она умерла?!». Вскоре я полез в форточку (а она высоко и маленькая). Просунул в неё голову (памятуя о каком-то правиле, что, мол, ежели голова куда проходит, то остальное уж тоже пролезет), и осознал, что плечи уж точно в такой квадратик никак не пройдут… прислушался: ни дыхания, ни сопения бабушкиного не слышно… да и голову назад никак не высунуть… И тут я вдруг внезапно понял, что сплю. Мне стало так страшно (метафизически, онтологически), как никогда в жизни, как только при ясной мысли о смерти, или поти так же, когда на 1-м курсе проснулся оттого, что перепивший сынок квартирохозяйки, уголовничек и алкаш, Ауар Колчижинал Френд, поднёс мне к глотке нож, или как когда понял внутреннее устройство экзистенциальной Матрицы бытия в бэд-трипе, описанном в «Дью с Берковой». Я выставил руки на подоконник (вот они!), легко от них отпружинил, и прям с ногами стремительно впрыгнул чрез форточку в дом!.. и проснулся33.

март – август 1994,июль 2007 – октябрь 2008.