Трудно быть чёртом

– Разумеется, нет, – всхлипывая, сообщила Настя.

– Чего именно нет? Паспорта?

– Ну да. Он всегда его во внутреннем кармане куртки держал, так куртки-то на вешалке и нет.

– А документы на квартиру?

– Ой, это я даже не знаю, куда он их упрятал…

– Ладно, Настя. Не раскисайте. Тут что-то успокоительное есть?

– Валерьянка, наверное, в холодильнике…

– В общем, разведите сейчас капель тридцать, глотните. И я сейчас отвезу вас с Артёмом домой. Если можно, оставьте мне ключи, они понадобятся моим Шерлокам. Да, вот что ещё – ребятам, видимо, потребуется Федина фотография.

– Здесь вряд ли, – задумалась Настя. – У меня только в компьютере дома есть, летом на даче снимала.

– Вот и прекрасно, запишу на флешку.

Дома он начал с того, что заварил чай. Мята, зверобой, имбирь… Полезные травки, улучшают сон. Даже и обычный.

Но прежде чем сниться Вадиму Александровичу, надо было посмотреть почту. «Девушка вашей мечты исполнит любые, самые изощрённые фантазии» – и как это прорвалось сквозь антиспамерский фильтр? «Быстро и недорого – ликвидация фирм», «Подпишись на нашу рассылку – и ты познаешь всё». Ну прямо так уж и всё… Интересно, а способен был бы Искусник двенадцатого круга обезопасить свой комп от спама… при условии, конечно, что у него есть комп?

Вопрос из детской серии – кто кого поборет, лев или кит? Единорог или василиск? Не было здесь, на этой стороне, Искусников старше девятого круга – Смотрителей земель. Высшие круги настолько погружены в неведомое, что занимать их делами и заботами Надзора – это всё равно что бриться мечом Наставника. Или, как сказали бы здешние, забивать гвозди микроскопом.

А вот и более интересное послание. «Господин Ястребов, истекла вторая неделя после назначенного Вам срока. Что вынуждает перейти к более серьёзным мерам. Вам настоятельно рекомендуется воспользоваться последним шансом».

О, да. «Пахнуло пылью канцелярий и серой гнилью кабинетов, где победивший пролетарий извёл на мыло всех поэтов». Из молодого Бирюкова. В позднейшие сборники он это постеснялся включать.

Однако шевелится ещё губернатор. Рекомендует. Значит, окончательно доказано, что взрыв «паркетника» – не его рук дело. Впрочем, это и так очевидно. Что ж, забавно будет посмотреть, какой пакостью думают напугать его кроевские люди. На всякий случай надо бы выставить Сигнальную Сферу. Силы жрёт самую малость, от прямого попадания из гранатомёта не спасёт, да и, честно скажем, от «калаша» тоже не очень… но зато всё время начеку.

А вот и письмо от Насти, с фотографиями. Цифромыльница средней паршивости, но изображение довольно чёткое, этого хватит. Не портрет же в золочёной раме на стену вешать.

Разумеется, никаким Шерлокам и тем более Холмсам Игорь звонить не стал. Хотя они и существовали в природе – Ваня Климентьев и Андрей Лапотников. Он даже не слишком соврал Насте, рассказывая о них. Но тут явно не их компетенция.

Теперь глотнуть чаю – и выбросить из головы всё лишнее. Приглушить звуки за окном – лязг трамвая, писк чьей-то сигнализации, бесконечный гул потока машин. Теперь – свет. Гасить незачем, достаточно убрать краски. Смягчить пространство, размыть острые тени, затупить углы… вот так, уже хорошо. Уже можно вызывать Свиток.

На самом деле Федина фотография была не слишком и нужна. Образ его и так стоял перед глазами – вытянутое лицо, морщинки у глаз, разлохмаченные слегка волосы. Но когда одним глазом смотришь в мерцающую поверхность Свитка, а другим – на изображение искомого, ответ приходит быстрее.

Свиток колыхался на расстоянии вытянутой руки – бесформенный, синевато-белый, и Свитком назывался только по традиции. Куда более напоминал он сгусток тумана, какие плывут на рассвете в низинах. Верхушки холмов уже подсвечены солнцем, а в оврагах – молочное марево.

Этот, впрочем, вскоре изменил окраску – синеватая бледность начала желтеть, потом зеленеть – и замерла на цвете первой тополиной листвы.

Игорь судорожно вздохнул и развеял Свиток. Затем разрешил пространству вернуться в прежние пределы. Тотчас заверещала за окном сирена «Скорой», зашумели трубы – топить в доме начали больше месяца назад, но до сих пор что-то у жэковских сантехников не срасталось.

Ну, можно расслабиться и со вкусом допить остывающий чай. По крайней мере, ясно, что Федя жив и даже здоров телесно. Испытывай он сейчас боль – Свиток окрасился бы алым, голод или жажду – лиловым, ну а уйди он за грань Первой Жизни – Свиток так и остался бы белым. Белый – цвет смерти. Знак того, что одно кончилось, а другое только начинается. Строки жизни смыты с одной страницы – и начинают писаться на другой.

Но ничего большего Свиток не сказал. Искусники высоких кругов увидели бы что-то ещё – настроение, желания, страхи. А с пятым на такое и надеяться смешно.

То, что Федя жив, ничего ещё, однако, не объясняло. Могли похитить… или Таволгин сам мог изобразить своё похищение. Зачем? Вариантов масса. Но и похитить могли… кто?… да многие могли бы. Начиная от бандюков, промышляющих на рынке недвижимости, и кончая штатовской разведкой. Или в обратном порядке… Если Федя ещё кому по пьяни рассказывал свои идеи… а помимо Игоря как минимум был Миша Беломорцев… тогда вероятность получается ненулевой. Тем более, недавнее предложение от американского друга… Или здешние конторы? Нет, здешние иначе бы действовали. Мягче, незаметнее. Позволили бы человеку ботинки надеть…

Была у Игоря и ещё одна мысль, но очень уж не хотелось её обсасывать. По крайней мере, до сна.

Глава 8

На сей раз он оказался на заднем дворе собственного замка. Жаркое полуденное солнце заливало мир белым огнём, короткие иссиня-чёрные тени напоминали скрещённые клинки. Некошеная трава пожухла, стала острой и ломкой, да и листву на старой берёзе тоже тронуло желтизной. И только разросшейся у крепостной стены крапиве хоть бы что – тёмно-зелёная, с фиолетовым отливом, она вымахала в человеческий рост и ничуть не боялась жгучего солнца. У самой жгучести в избытке.

Надо бы велеть подзаботным навести порядок – видать, совсем разленились за последние годы. Да и раньше нечастые наезды в пожалованную твердыню как-то не способствовали образцовому ведению хозяйства. Если мужики в приписанных ему сёлах трудились как муравьи – своя-то ноша не тянет – то эти, дворовые, чувствовали себя как… как в санатории, пришел ему на ум потусторонний образ. А стыдить их тоже не очень ловко. Образцового порядка может требовать только образцовый домохозяин. А у него в квартире пол не мыт с прошлого года, раковина обрела мутно-серый оттенок, в ванной штукатурка потрескалась…

Игорь сейчас же представил на своём месте какого-нибудь средневекового английского графа или немецкого барона. Этот бы не постеснялся. Картинка вышла настолько зверская, что её пришлось тут же выгнать из ума. У каждой стороны свои недостатки, но свои – как-то милее.

Подзаботных, кстати, вокруг не наблюдалось – видать, где-то дрыхнут. Жара, безделье, безопасность, всех неприятностей – мухи да клопы. И сны у них обычные, людские. Не изгибают структуру.

Вадим Александрович обнаружился сидящим на огромном, три охвата в поперечнике, пне. Пень обычно использовался для колки дров, дари девятого круга сидели на нём редко. И был он сейчас – не пень, а князь – одет в потустороннее. Пиджак застёгнут на две пуговицы, чёрный, с серебристыми нитями галстук затянут у кадыкастой шеи, стрелки на брюках ровнёхонькие, чёрные ботинки как минуту назад начищены, сверкают на солнце. В таком виде князь, должно быть, входит в школьный класс – последние двадцать лет дари Алханай преподаёт на той стороне алгебру с геометрией. Учитель он строгий, порою безжалостный, дети стонут – но почему-то без всяких репетиторов поступают в вузы, где математика – профилирующий предмет.

Тихий человек, незаметный, скромный труженик – идеальная норка для Смотрителя. Это Искатели должны внедряться в элиту или крутиться возле. Бизнесмены, силовики, телеведущие, писатели, актеры, журналисты… А Смотритель – он как паук в центре паутины. Дёргает когда нужно за необходимые ниточки, и движется дело.

А сам Игорь сейчас был одет по-человечески. Широкие, не сковывающие движений синие штаны, лёгкая льняная сорочка, короткий – до колен – зелёный плащ. Голубая повязка на лбу прихватывает волосы за ушами, на широком, расшитом бисером поясе – меч Амидай в походных дубовых ножнах. Игорю такие больше нравились.

– Что-то случилось, Гарран? – поднял на него водянистые глаза Вадим Александрович. – Я вообще-то ещё и не ложился, мне поурочный план до конца года к понедельнику нужно нарисовать… у нас новая завучиха, мечтает выслужиться…

Игорь почувствовал, что мягко и дипломатично сейчас не получится. Очень уж мучила заноза в душе.

– Мой князь, – без предисловий спросил он, – исчезновение Таволгина – это ваши люди сработали?

Вадим Александрович моргнул.

– Что? Таволгин исчез? Ты это серьёзно? – Игорю показалось, что князь даже на мгновение подскочил, будто из пня выдвинулась острая щепка. – Когда это случилось?

– Не более трёх дней назад, – объяснил Игорь. – Вы простите меня, мой князь, но первой мыслью было, что после моего прошлого отчёта вы решили погасить Таволгина по самому жёсткому варианту.

– Игорёк, ты что? – ахнул князь. – Похоже, не долечился? Мы же условились – наблюдаем твоего физика и дальше. И какое бы решение по нему ни приняли бы – только сообща. Не подозревай меня в зверолюдстве. Вроде как не заслужил.

– Простите, князь, – твёрдо сказал Игорь. – Плохо, что я так о вас подумал, но ещё хуже было бы, удержи я эти мысли в себе.

– Разумеется, – кивнул Вадим Александрович. – А теперь изложи все подробности по дяде Феде.

Выслушав Игоря, он надолго замолчал. И всё молчало вокруг – не шелестел ветер в листве берёзы, не трещали кузнечики в траве, не гомонили в кустах птицы. Сон замер, точно фильм, когда жмёшь на пульте кнопку паузы.

– Да, – пожевав губами, изрёк свой вердикт дари Алханай, – это очень серьёзно. Ты, мальчик, даже не представляешь, насколько это серьёзно. Впрочем, тебе и не надо. Ты Фёдора ищи. Можешь использовать Искусство, как тебе заблагорассудится. Я тоже пошевелю своих людей, подключим ГСУ, ФСБ… пройдёмся широкой сетью…

– Я сперва всё-таки сам попробую, – возразил Игорь. – Есть у меня одна мысль… вернее, есть один человечек, если уж у него не получится, тогда давайте сетью.

– Вот, кстати, возьми, – князь вынул из кармана пиджака серебряное кольцо, протянул. – Это на несколько дней повысит твоё Искусство. Чувствую, пригодится.

Игорь поклонился и надел кольцо на средний палец левой руки. Наяву, конечно, ничего на пальце не будет, кольцо – всего лишь символ, но символ в истинном смысле: канал между Сутью и Воплощением. По каналу, точно электрический ток по медному проводу, заструится сила.

– Жарко тут у тебя, – вздохнул князь, поднимаясь с пня и отряхиваясь. – Ну ладно, ступай.

Из внутреннего кармана пиджака он вынул авторучку – старомодную, заправляющуюся чернилами. Видать, немало двоек было выставлено ею в классные журналы и дневники. Точно саблей в прошлый сон, Смотритель взмахнул ею, описал в горячем воздухе круг. Игорь скользнул взглядом по бурой замковой стене – и быстро шагнул в прохладную сгустившуюся тьму.

По ту сторону ему уже было семнадцать лет. Мокрый весенний ветер – а весна выдалась холодной и тусклой – ударил в лицо, взлохматил длинные волосы, залез невидимыми пальцами за ворот куртки. Плотное сукно, синий окрас – такие полагались ученикам столичных Врат Мудрости.

Гарран шёл по вечерней улице. Ещё не темно, масляные фонари зажгут через час, но видно, что день подходит к концу. Закрываются лавки, меньше становится прохожих – когда зацветет слива, их будет много, гулять до звёзд под сливами считается хорошим тоном. Но сейчас, когда в воздухе даже не дождь, а зябкая водяная взвесь, мало кому хочется вылезать из тёплого дома или из тёплого трактира. Трактиры призывно светят красными лампами по обеим сторонам улицы – обещают подогретое вино, копчёную свинину, жареную на берёзовых углях рыбу.

Но мысли о рыбе и свинине надо немедленно выкинуть из головы. Могут помешать. Сколько бы он ни твердил себе, что готов – при каждом шаге страх только растёт. Недаром ведь говорят, что Вторые Экзамены куда тяжелее Первых. Со взрослого ведь и спрос больше, чем с двенадцатилетнего мальчонки…

Тяжёлая, в полтора человеческих роста дубовая дверь. Её и сейчас-то надо с немалым трудом тянешь на себя, а уж тогда-то, в детстве, приходилось напрягать все силёнки.

Лиловый Зал освещён множеством факелов, укреплённых в медных кольцах. Эти факелы горят, но никогда не сгорают. Здесь Искусство, которое Гаррану пока не понять.

Высокий потолок загибается куполом, но свет его не достигает – и потому кажется, будто над головой – ночное небо.

А Старцы-Наставники уже сидят в резных креслах из гранатового дерева. Их, как и положено, восемь. Четверо в белых плащах, знаменующих смерть, четверо в чёрных – это жизнь. Прямо как шахматные фигуры – мелькает в голове чья-то чужая мысль. Старцы смотрят не мигая, не шевелясь, и поначалу кажутся статуями, как в Хранилище древностей. Но вот один из них, тот, что сидит слева, чёрный, негромко произносит:

– Гарран Миарху, дари Первого Круга! Готов ли ты подвергнуться испытаниям? Твёрд ли твой дух, бодра ли твоя душа, здорово ли твоё тело?

Старец не размыкает губ, слова звучат у Гаррана в голове. И бегают по коже мурашки, и кажется, будто чья-то невидимая рука легонько тянет тебя за волосы.

Странно, что не видно других ребят – а ведь не один же он сдаёт сегодня Экзамены. И не то чтобы зал был пуст – просто никак не удаётся удержать взгляд на чём-либо, кроме Старцев.

– Да, господа мои и наставники, – голос Гаррана дрожит и срывается. – Я готов.

– Тогда подними голову, дари Первого Круга, – говорит белый старец справа.

Гарран задирает подбородок, взгляд его пересекается со взглядами восьмерых – и вспыхивает лиловая молния, пространство зала разрывается, точно ветхая ткань, и мир вокруг оказывается совсем другим.

…Возвращение даётся с трудом – будто выныриваешь из глубокого омута, когда в лёгких уже не осталось воздуха, в висках дёргается тупая иголка-боль, а вместо сердца – тяжёлая ледяная глыба.

Всё тот же Лиловый зал, только свет факелов сделался тусклее, и воздух сырой, почти как на улице. Восемь пар глаз не мигая смотрят на его взъерошенную фигурку. И никто не произносит ни слова.

Радостное возбуждение, охватившее его в первые секунды после возвращения, гаснет. Вместо него где-то внизу живота сгущается тревога. Что всё это значит? Почему они молчат? Неужели?

В этот момент раздаётся голос одного из белых Старцев. Не в голове – сейчас он отчётливо произносит слова, звук расплывается в пространстве зала и накатывает едва заметным эхом.

– Гарран, бывший Миарху, бывший дари Первого Круга. Ты не справился с испытаниями. Твоя душа оказалась дырявой, и сквозь дыры эти в неё вошла порча. Благородство твоё было подобно дому, построенному на прибрежном песке. Первая же морская волна смыла его. Достоинство твоё было подобно фальшивому золоту, которым расплачиваются в варварских землях извратители Искусства. Доброта твоя была подобна яблоку, красному снаружи и изъеденному червями изнутри.

Тревога внизу живота взрывается – не огнём, а льдом. Острые коготки холода бегут вверх по спине, вниз по бёдрам. Становится тяжело дышать, но воздух всё равно как-то проникает в лёгкие – только теперь в нём отчётливый запах гнили.

И ещё – отчаянно хочется в отхожее место.

– А посему, – подхватывает слова белого Старца один из чёрных, – ты, Гарран, лишаешься своего дари. Сними одеяние ученика и облекись в одёжу подзаботного. Ибо теперь ты вновь подзаботный князя своего, и должен предстать перед ним, дабы получить повеление о дальнейшей твоей судьбе.

Бороться с мочевым пузырём меж тем становится почти невозможно. Этот ужас – обмочиться прямо перед великими Искусниками – сильнее даже, чем обида. Как же так? Ведь ничего же этого не было! Не было! Гарран ведь помнит – Вторые Экзамены он сдал блестяще, и его дари увеличилось на один круг, и все поздравляли его, и князь Ваурами подарил ему кинжал с вделанным в рукоять искусным изумрудом – зелёный камень наливался кровью, если кто-то поблизости замышлял злое. И ещё подарил мешочек серебряных монет – «молодым людям должно быть, на что повеселиться с друзьями». Мешочек он, конечно, отослал в деревню, матери и дяде Миэзерю.

Почему же так?! Чем он заслужил такую несправедливость? Прошёл он испытания или не прошёл? Разве возможно, чтобы и то, и другое одновременно оказались правдой? Так не бывает!

– Так не бывает! – заорал он юношеским баском и сейчас же дал «петуха». – Так не бывает, – пробормотал он взрослым своим голосом, выбираясь из цепких зарослей сна.

В комнате было прохладно – сквозь открытую форточку проникал сырой ветер, шевелил занавеску. Светился экран ноутбука, вставало там над зелёными холмами огромное розовое солнце. Одеяло почему-то обнаружилось на полу.

Ничего не осталось от Лилового Зала, черно-белых Старцев, ужасного их приговора. Всё это, выходит, сон. Просто сон! Бывают же и простые сны.

И только одна ниточка протянулась в явь. Та самая. Игорь едва успел добежать до туалета.

Ресторан «Январь» – заведение весьма и весьма средней руки. Здесь могут заказать зал для свадьбы, могут и для поминок. Тут отмечают дни рождения владельцы рыночных ларьков, сюда приглашают не очень молодых девушек не очень крутые «папики». Но здесь, конечно, чище, чем в обычной забегаловке. Сюда не пускают явных алкашей. Здесь высокие потолки, дубовые панели и удивительно много зеркал – наверное, владельцам ресторана кажется, что это модно. Здесь играют живые музыканты – саксофон, бас-гитара и скрипка, и здесь редко бывают уши, способные уловить фальшь. Готовят здесь сносно, а цены явно ниже, чем где-нибудь на Новом Арбате. Так ведь и не Новый Арбат – Фили. Почувствуйте разницу.

Игорь выбрал столик у дальней стены, увешанной зачем-то фальшивыми рыцарскими доспехами. Наверное, такие клепают в ближайшем автосервисе.

Три часа назад он вызвонил Ваню Скарабея, и тот, помямлив в трубку, назначил ему это место. Игорь скривился, но выбирать не приходилось.

– Что будете заказывать? – возникла перед ним юная официантка в белом передничке. Приглядевшись, можно было обнаружить, что и дева не столь юна, и передник многократно застиран. А можно было и не приглядываться.

– Для начала – чашечку «капуччино», коньяка араратского граммов пятьдесят, – распорядился Игорь, – и каких-нибудь сухариков. Найдутся у вас сухарики?

Дева кивнула и удалилась в сторону кухни. На висевшем возле барной стойки электронном табло высветилось 19:00. На это время и договаривались.

Игорь вытянул вперёд ноги, сделал вид, что расслабился, и принялся ждать. Дипломат он на всякий случай поставил между ног – не хотелось провоцировать местную публику, среди которой могли быть и совсем уж отмороженные личности.

Всё это было довольно пошло и довольно глупо. Да и вероятность, что Скарабей чем-то поможет, явно не превышала двадцати процентов. Тем не менее, не следовало пренебрегать и ею.

Итак, Ваня Скарабей. Когда-то его называли «Скоробей» – бил он действительно очень быстро, на излёте советских лет стал даже кандидатом в мастера по боксу. Легковес. Но потекла другая жизнь, и спортивная карьера сама собой прервалась – перед Ваней открылись более вкусные перспективы. Правда, в олигархи не выбился. В девяносто втором сел за рэкет, в девяносто четвёртом вышел по УДО и резко поумнел. Во всяком случае, в девяносто шестом всего три недели отсидел в СИЗО – адвокаты проплатили по всей цепочке и дело было закрыто. В последующие годы Ваня, крышевавший к тому времени два оптовых рынка и несколько респектабельных фирм, предпочитал откупаться. Или научился не попадаться.

До уровня «законника» он, ясное дело, не дотягивал, но кое-каким авторитетом у криминала пользовался. Масштаба у него не было, фантазии его не хватало измерений. Но этот внешне хлипкий человечек знал всех и вся. Чуткий его крысиный нос мог унюхать то, что не по зубам оказывалось старым, битым жизнью операм с Петровки. Чаще всего, впрочем, это не приносило Скарабею особой прибыли – распорядиться найденной информацией он либо не умел, либо побаивался. Его голова представлялась Игорю огромным складом, забитым совершенно неожиданными вещами. Вот тянутся скучные штабеля ящиков с тушенкой, вот коробки с итальянской обувью, вот – гниющие персики из Узбекистана, а вот – библиотека Ивана Грозного или технические алмазы в ящике с углём.

На просвет Скарабей был густо-фиолетовый, тусклый, дырок в его душе зияло немерено, и тянуло оттуда, из дырок, то ли гнилым сеном, то ли слезоточивым газом.

В общем, неприятный человечек, с которым Игорю физически противно было находиться рядом. К счастью, пересекались они редко. Его, Скарабея, вместе со всей своей сетью сдал Игорю предшественник, пожилой Искатель Шуммаги дари Онарг, седьмой круг, в миру – Шарафутдин Ильясович Меркитов. «А ты пальцами нос зажми, – советовал Шарафутдин, – жучок-то и не будет пахнуть». И действительно, пару раз Скарабей оказался незаменим.

Вместо юной официантки к его столику неторопливо подошёл пожилой толстый дядька в зелёной ливрее – пошлость владельцев ресторана доходила даже до ливрей.

– Уважаемый, тут с вами хотят побеседовать, – сообщил он, предупредительно наклонившись к уху Игоря. – Пойдёмте со мной.

Игорь поднялся, ухватил дипломат – и вскоре уже шагал вслед за лакеем по узкому, плохо освещённому коридорчику. Пронзительно пахло котлетами, кислой капустой и, почему-то, дешёвой парфюмерией.

Скарабей ждал его в маленькой комнатке, по виду – подсобке. Во всяком случае, задняя стена вся, до потолка, была заставлена продолговатыми картонными коробками. Засиженный мухами плафон на потолке, стены выкрашены масляной краской – снизу салатовой, сверху – белой.

– Ба, какие люди и без охраны! – скалясь зубными протезами, приподнялся ему навстречу Скарабей. Сидел он, как выяснилось, на деревянном ящике.

– Здравствуй, Иван, – сдержанно кивнул Игорь. – Куда бы тут можно было сесть, чтобы не запачкаться?

– А вот, на ящик пожалуйте, – изогнувшись, показал рукой Скарабей. – Мы люди маленькие, мы в журналах не пишем, можем и постоять.