Запах цветущего кедра

— Ты уверен — её рука? Она писала?

Стас вспомнил, что и почерка Лизы не знает, никогда не видел. С этой сотовой связью и электронной почтой писать-то можно разучиться.

— Листок из её блокнота, — сказал он.

— Значит, добровольно ушла? А если насильно увели? А записку продиктовали?

— Вряд ли. Заманили и обманули — поверить можно.

— Может, они сговорились с Дворецким? — предположил участковый и потряс головой. — Нет, это уже шиза какая-то.

— Христю трясти надо, если поймали. Он знает, куда увели.

— Ты искать пробовал?

— Сначала вгорячах... Читай: она просит не ходить за ней!

— Говоришь — женщина увела? А где мужик?

Рассохин огляделся.

— Со мной был и недавно ушёл. Ментов за версту чует.

— Связал бы!

— Он вроде заложника остался.

— А если журналистка не вернётся? Тут хоть было с кого спросить!

— Он молчун — не спросишь. Как немой — только кивает. ..

— Ничего, у нас бы разговорчивым стал, — пригрозил Гохман. — Мы бы его, как в гестапо... Что же происходит, Станислав Иванович? У тебя из-под носа уводят... журналистку... Уводят неизвестно куда... А ты мужика этого отпускаешь и сидишь на берегу? Что-то я тебя не понимаю. При всём моём уважении... Ты опытный зрелый человек. К тому же нечто подобное в твоей жизни случалось. Теперь опять похитили?

— Лиза ушла, когда я разговаривал с Галицыным! — возмутился Стас, услышав в словах участкового некую подозрительность. — Она бы и на моих глазах могла уйти! Потому что своенравная, как её мамаша! Христофор знает, куда увели!

Участковый это будто бы принял к сведению, но подозрений в голосе не снял и своего ментовского взора не погасил.

— Ну а полковник где?

— В лагере у амазонок.

Тот посмотрел на другой берег.

— Тоже сам остался? Просто беда с этими... добровольцами!

Рассохин молча достал расписку Галицына. Гохман превратился в немца или оконченного криминалиста. Изучил текст, бумажку и даже почерки сличил с запиской Лизы!

И это возмутило Стаса окончательно, нервы сдали.

— Ты что хочешь сказать? — прорычал он. — Ты на что намекаешь?!

— Да не волнуйся так, Станислав Иванович! — Будто бы добродушно воскликнул сын пленного фашиста. — Там Кошкин с профессором достали, здесь — ты. Какие вы нервные, господа учёные! И что же делать станем?

— Я буду ждать! Почему-то верю им.

— Кому — им? Кто заманил твою... журналистку? И увёл?

— Я молчунам верю. То есть погорельцам.

— Ого! — ухмыльнулся Гохман. — С каких это пор?

— Они меня спасли от смерти.

— И Христофору этому веришь? А он из молчунов, только говорливый. Знаешь, он ведь подтвердил, что ты застрелил отроковицу, которую они прежде у тебя украли.

— Всё правильно, Христя видел, присутствовал...

Участковый огляделся как-то беспомощно и разочарованно.

— Станислав Иванович... Ты что, не понимаешь? Ты же себе срок подписываешь. Кошкин — мужик вечно холостой и потому зловредный. Он хоть баб и терпеть не может, но принципиальный. Грозится дело возбудить по вновь открывшимся обстоятельствам. На убийство срока давности нет, а свидетель теперь есть. Да ладно Кошкин! Тут другие силы вмешались, московские.

Стас мрачно хмыкнул, послушал ласточкин щебет.

— Опять встанет проблема — трупа нет.

— Будет тебе и труп, — пообещал Гохман. — Христофор место захоронения укажет. Сдаёт тебя с потрохами, а ты веришь.

— Повезёт указывать и сбежит. Он уже сбегал так один раз.

— А если не сбежит и будут останки?

— Значит, буду сидеть, — обречённо сказал Рассохин. — Может, и к лучшему.

— А сейчас узнают — Елизавета пропала! Соображаешь? Дочь убитой тобой женщины. И что подумают? Мотивов но горло! У тебя же, кроме записки, ничего... В общем, тебе надо на время смыться!

Участковый завернул автомат за спину и достал топор из-за пояса.

— Как — смыться? — запоздало спросил Рассохин. — В каком смысле?

— В прямом! — он огляделся, что-то прикидывая, и принялся смахивать редкие молодые берёзки. — Давай думай: у тебя времени в обрез!

Ста с понаблюдал, как Гохман одну за одной валит берёзы.

— А это ты зачем?

— Разрубаю вертолётную площадку. Ждём борт с высоким начальством.

— Когда?

— Сегодня после обеда! Соображай быстрее, Станислав Иванович!

— Я тугодум.

Участковый деловито осмотрелся, прикидывая, как будет садиться вертолёт, и принялся смахивать высокие кусты бузины и крушины.

— Лодку я заберу, — между делом сочинял он легенду. — скажу: приехал, а тебя на Гнилой нет. Моторка стоит, а тебя нет. Придумай, где сховаться надёжнее. Ты места знаешь. Лучше всего к амазонкам в лагерь! Они там спрячут мужика — полк МВД не найдёт. И туда никакой ОМОН не сунется. В прошлом году мы всем отделением пробовали взять. Так они знаешь что устроили? — он даже рубить перестал. — Разделись и в чём мать родила на нас пошли! Стыдно признаться, но мы драпали, как немцы... Вот что ты станешь делать против толпы голых баб? А они все молодые, красивые!

Что-то вспоминая, он мечтательно понаблюдал за ласточками в небе, потом смахнул несколько берёзок и распрямился. За рекой, возле лагеря амазонок, завыл лодочный мотор, однако, судя по звуку, лодка ушла по курье куда-то в противоположную сторону.

Когда всё стихло, Гохман продолжил:

— До сих пор думаю, почему красивые чаще всего несчастные? Не от хорошей жизни сюда запёрлись. В принципе, мы не их брать ходили. Баб вообще нам трогать не велят: демократия, свобода... Мужиков давно хотели пощупать, которых прячут. По оперативным данным, половина — беглые алиментщики, половина — сброд. В общем, пришлось отступить. Амазонки своих не сдают. Сховайся у них в лагере.

— Не буду я ховаться! — возмутился Стас. — С какой стати? От кого? От Кошкина, что ли? Или от мести Дворецкого? Я всю жизнь не прятался. Да и не хочу к амазонкам!

Гохман воткнул топор в огарок бревна, сел и уставился в землю.

— Если бы от Кошкина, ладно. Он дурак полный, поэтому его женщины не любят. Слушай, Станислав Иванович... Ты мне скажи, что такое ЦК? У вас в Москве?

— Центральный комитет.

— Нет, про это ЦК я слышал, но его давно упразднили. Теперь есть другой. Этот при каком-то совете, то ли при администрации. Центр какой-то... Но не врублюсь, а у мужиков спросить неловко. Да они и сами толком не знают. Вы там, в Москве, напридумывали всякого, в нашем назьме не разберёшь. Это что за организация? К ФСБ относится?

— Откуда я знаю? А тебе зачем?

— А затем, что область на ушах стоит! В Усть-Карагаче начальства — туча! Жена говорит — полная Сорокинская гостиница. Из этого ЦК прилетели уполномоченные. Будто из-за твоей экспедиции, Станислав Иванович. ОМОН подтянули из УВД. Соображаешь? Что-то готовится.

Рассохин слов подходящих не нашёл — выматерился, хотя в последнее время делал это редко. Участковый послушал и ухмыльнулся:

— В общем, ловить тебя станут как государева преступника. Так что прячься, учёный! И я тебя не видел и не слышал. А иначе как скажу, что журналистка твоя пропала? Ты же меня подставляешь! В общем, обласок оставляю. На худой случай плыви в разливы и сиди там. Островов много, замаскируйся и затихарись, пока суть да дело. Но лучше тебе в лагерь.

— Не надо обласка... Лиза может вернуться в любой момент, а меня нет!

— Гляжу царапнула она тебя, — озабоченно проговорил Гохман. — По твоим глазам понял — седина в бороду.

— Это не она царапнула, — признался Рассохин. — Это старая царапина заболела. Как наваждение. Или проклятье. Будто тридцати лет и не было. И опять на Карагаче, опять в мае.

— Неужто мамашу её вспомнил? Ничего себе...

— Ладно, переживём.

— Уходи! — приказал Гохман.

— Куда?

— Они сегодня здесь будут, на Гнилой! И встретишь тогда и мамашу, и дочку! Где-нибудь в областном ИВС, на нарах. Обложили тебя, Станислав Иванович. Если ревнивый профессор не стрельнёт из кустов, эти из ЦК церемониться не станут, разберутся по полной.

Гохман выдернул топор и принялся крушить березняк. Стас брёл за ним следом, испытывая редкостное состояние какой-то невесомости мыслей — ни одной толковой не приходило. С немецкой аккуратностью участковый расчистил площадку в полгектара, хотя на Гнилой Прорве после пожара и без того можно было садиться где угодно.

— Эх, обещал жене на кладбище сходить! — вспомнил он. — Чую, будет мне дома Сталинград! Она и так из-за этих голых амазонок меня на Карагач не пускает. Слух-то разнёсся ... А узнает, что тебе не помог, — всё, труба. Ты же для неё — икона. Память юности! И что у баб на уме? Раз с ней потанцевали — всю жизнь помнит.

Вода в Карагаче резко пошла на прибыль: так бывало, когда в гористых верховьях начинал обильно таять снег, а где-нибудь на заломе вставал ледовый затор. Вчера ещё наполовину вытащенная на сухое лодка теперь болталась на цепи в сажени от берега. Участковый поднял отвороты голенищ сапог, осторожно забрёл и положил вещи.

— Нынче посёлок зальёт, — сказал он определённо. — Вон как вода попёрла... Так что не высидишь на Гнилой.

Рассохин молчал, безнадёжно озирая пустынный берег. Участковый разозлился, выдернул ломик с цепью, с грохотом бросил на дно и запустил мотор.

— Сдаваться на милость не советую! — прокричал он. — Нынче слова такого не знают!

Включил скорость и неэкономно, нерачительно дал полный газ.

Стас побродил по берегу, слушая удаляющийся вой мотора, и тут показалось — Гохман возвращается. Почти исчезнувший характерный звук стал приближаться: верно, забыл сказать что-то важное. Однако из старицы напротив вдруг выскочила дюралька! Видно, услышали и решили проверить, что за движение началось на Гнилой Прорве. За румпелем маячила одинокая мужская фигура. Рассохин стоял на обрыве, не скрываясь, и лодка, выписав круг под самым берегом, унеслась обратно: убедились, что он на месте. То есть его пребывание здесь Матёрая всё-таки контролировала, не исключено, что за ним наблюдали откуда-нибудь из залитых прибрежных кустов. Правда, что происходит на другой стороне, разглядеть было трудновато, мешали береговой вал и заросли; если что и видели, так дым от костра или когда Стас ходил по самой кромке либо спускался к воде. Однако н течение этих двух дней амазонки никак не проявлялись: то ли совещались, что делать, то ли что-то выжидали. Впрочем, Рассохину на них уже было наплевать, иногда, одержимый своими мыслями, он забывал о соседстве, пока его не начинало раздражать ночное их мычание.

Когда на Карагаче всё стихло, а от невыносимости ожидания стало тошно, он вспомнил, что тоже ещё не бывал на кладбище: где-то там похоронили Репу. Всё заросло после пожара и высокого паводка, улицы определить можно лишь по колеям, да и то не понять, которая и куда ведёт. На поселковый погост когда-то существовала дорога, хотя из-за вечной распутицы покойников таскали на руках или возили на трелёвочниках за полкилометра от посёлка — там было самое сухое место, древняя дюна, выступающая из болотистой равнины. Он вспомнил примету: мимо могилок тянулась электролиния на лесопилку. Высмотрел обгорелые столбы с упавшими проводами и пошёл по ним, как по компасу.

И, очутившись на лесистом холме, вдруг подумал, что это самое подходящее место, чтоб жить, но уже раз и навсегда занятое мертвецами. Песчаный бархан не тронули ни ветра, ни нынешние ползучие болота, и даже пожар обошёл стороной, отыскав лучшую пищу — терриконы прелого горбыля возле пилорамы. Молодой сосновый бор на погосте лишь по краям прихватило огнём, и то не насмерть, только кора обуглилась, и сейчас солнце пробивало частокол золотистых взрослеющих деревьев. И кругом мох — на земле, могилах, крестах и оградках, кособоких, но ещё стоящих, брусника цветёт да ветерок пошумливает в кронах.

Стас побродил по кладбищу, пощупал ногами мох в подозрительно выпирающих местах, попробовал прочитать надписи на крестах и ржавых тумбах со звёздами — и тут всё стёрлось. И вдруг наткнулся на высокий, голубоватый от лишайника и грубовато обработанный камень — ни креста, ни звезды, зато стальными скобами пришпилен геологический молоток и медный горный компас! Ещё не очистив надпись, угадал — здесь и лежит Репа, погибший на рыбалке!

Достал нож, соскоблил звёздчатый лишайник с имени и ещё ниже — с эпитафии. Должно быть, тесали камень, резали буквы и сочиняли мужики из отряда, скорее, все вместе, ибо это напоминало буриме, а орудовал долотом Галя. Только он отличался рукоделием, вязал на спицах, точил из яшмы кабошоны, письменные приборы и прочие безделушки.

«Твой маршрут — небеса, а костры твои — звёзды в созвездии Рыб...»

— Здорово, Репа! — вслух проговорил Стас. — Вот ты где приземлился...

И огляделся, поскольку голос под кронами бора зазвучал гулко, как в храме. С обеих сторон от могилы стояли две замшелые скамьи, а в ногах — остатки кострища, затянутого мхом: видно, отряд приходил сюда частенько, сидели, поминали, играли на гитаре... Он опустился на одну из них — и оказался на земле: толстая и на вид ещё крепкая доска сгнила в прах, держалась за счёт мха и переломилась беззвучно.

— Ну, Репа! — ему стало смешно. — Не даёшь ты расслабиться!

Встал неуклюже, отряхнулся и вдруг увидел тощую облезлую медведицу. Всего шагах в сорока, на склоне кладбищенского холма: стояла на задних лапах, слушала — эдакий трёхметровый сурок! А рядом кувыркались во мху два крохотных медвежонка. Стас тоже замер, и благо, что оказался с подветренной стороны — не учуяла, а близорукая — так и не увидела. Настороженно опустилась и, поглядывая в его сторону, принялась разрывать муравьиную кучу.

Рассохин медленно пригнулся, спрятавшись за надгробие Репы, и осторожно попятился. Хорошо мох влажный, глубокий — глушит шаги. Спустившись так со склона дюны, он развернулся и пошёл с оглядкой, сдерживая желание побежать. Весной медведица с детёнышами может напасть даже не от голода, из опасения за своё потомство: однажды на Сухом Заломе техник Кузя отошёл от лагеря на полсотни метров по нужде и со снятыми штанами на дерево заскочил. Несколько часов продержала, и когда пришли выручать с двумя карабинами и собаками, так огрызалась ещё, не желая оставлять добычу. Над головой стреляли — не боится, отскакивает и рычит! Хотели уж грохнуть её и медвежат переловить, но тут паровоз на узкоколейке загудел, так убежала.

Всю обратную дорогу он шёл хоть и без оглядки, но спину знобило.

И ещё издалека узрел дым на стане: костерок, разведённый Гохманом, давно прогорел, а тут столб стоит, и сразу же трепыхнулась надежда — Лиза вернулась! Он проломился сквозь малинник и, чтобы не напугать её треском, позвал:

— Лиза?.. Это я!

У костра сидел немтырь, сушил портянки, бродни и одежду: должно быть, где-то накупался. Стас поглядел, как он вертит перед огнём свои тряпки, и непоколебимость молчуна вдруг его разозлила.

— Христофора поймали и допросили. И он подтвердил! Жени Семёновой нет — убита. А твоя жена увела Лизу. Будто бы к матери! Теперь говори: где Елизавета?

Немтырь выслушал, глянул как-то страдальчески и согласно покивал. Одежда не досохла, однако он оделся в полусырое, захватил пестерь и пошёл в сторону приисковой дороги!

Рассохин, догнав его, схватил за шиворот.

— Ты куда?!