Лоуни

— Иди и подожди в фургоне, — сказал Клемент.

Старуха не шевелилась.

— Я сказал, подожди в фургоне.

Клемент легонько подтолкнул мать, и она пошла в нашу сторону, опираясь на палку. Мы расступились, образовав клин, и старуха, проходя мимо нас, подняла очки и посмотрела на меня молочно-серыми глазами, блестящими, как брюхо слизня.

— Не желаете войти в дом? — спросил Клемент.

— Хорошо бы. Тут сыровато, однако, — заметил отец Бернард.

— Хотя грачи утверждают, что будет хорошее лето.

— Как это?

Клемент показал в сторону рощи за домом, где несколько десятков птиц кружились над гнездами, то влетая в них, то вылетая.

— Вьют гнезда прямо на верхушках деревьев в этом году, — сказал он.

— Так это хорошо, — улыбнулся отец Бернард.

— Да, но так не положено, — пробормотал Клемент.

Он свернул на дорожку, ведущую через подобие аллеи из яблонь, все еще по-зимнему голых, с покрытыми грибком ветвями, к входу. На земле чернели полусгнившие яблоки, также зараженные грибком. Было что-то очень печальное в этих деревьях, подумал я, в том, как послушно они приносят урожай каждое лето только для того, чтобы, никому не нужный, он почернел и сгнил на земле.

Все движения Клемента были медленными, неловкими, и ему потребовалась целая вечность, чтобы найти нужный ключ. Как только дверь была открыта, Мать протолкнулась вперед и повела всех через прихожую, где, как и прежде, пахло сигарами и жжеными спичками, а в воздухе ощущался какой-то плотный, прямо-таки осязаемый холод.

— Гостиная, салон, уборная, — перечисляла она, поворачивая ручки дверей.

Мистер и миссис Белдербосс последовали за ней через прихожую и обратно, в восторге от того, что нашли все вещи на своих местах, а также от того, что есть новые люди, которым можно все это показать, хотя мисс Банс как-то не очень стремилась заходить дальше старинных напольных часов, остановившихся навеки. Она с беспокойством смотрела, как лампочка без абажура сначала потухла, а потом снова зажглась, причем ярче, чем раньше.

— Это всего лишь ветер, — сказала Мать.

— Он раскачивает провода, — вставил Клемент. Он все еще медлил у порога.

Я только что заметил, что он носил на шее деревянное распятие. Судя по его виду, он сделал его сам — две лучины, отколотые от полена и связанные вместе бечевкой.

— Именно, — согласилась Мать, — он раскачивает провода.

Клемент поправил шапку и собрался уходить.

— Я через пару деньков принесу еще дров, — сообщил он, кивая на мешки в коридоре.

— Ты уверен, что они понадобятся, Клемент? Тут на месяц хватит, — усмехнулся отец Бернард.

Клемент нахмурился с очень серьезным видом:

— Совершенно уверен, преподобный отец. Когда ветер вдувает в трубу, тяга в секунду сжирает пламя.

— Грядет плохая погода? — спросил отец Бернард.

— Она здесь всегда плохая, — хмыкнул Клемент.

Мисс Банс натянуто улыбалась, когда он в последний раз окинул нас взглядом и закрыл за собой дверь.

— Ну, перестаньте, Джоан, — улыбнулся мистер Белдербосс, когда Клемент ушел. — Нет никаких причин беспокоиться.

И он взял девушку под руку и провел вдоль коридора с отставшими обоями и холстами с видами штормового моря в гостиную, чтобы показать ей коллекцию ценностей, оставшуюся от чучельника, — нечто, вызывавшее в нем восхищение и недоумение в равной мере. Следуя приглашению мистера Белдербосса, остальные прошли за ними — послушать, что он скажет об изящных безделушках стоимостью в несколько сотен фунтов каждая.

— А вот… — говорил он, вынимая из деревянного ящичка на подоконнике небольшую глиняную трубку. — Это интересно. Все еще можно увидеть следы от зубов на мундштуке. Смотрите!

Мистер Белдербосс протянул трубку Матери, но она нахмурилась, и он положил ее туда, где нашел, и устремился прямиком к мисс Банс, внимание которой было поглощено книжками на изящном бюро палисандрового дерева у окна.

Среди них были первое издание «Острова доктора Моро» в кожаном переплете — на нем могла бы стоять подпись Лонгфелло, — а также детская книжка-раскладушка «Златовласка и три медведя», которую мисс Банс принялась читать, осторожно переворачивая хрупкие страницы. Поздневикторианский период, определил мистер Белдербосс, примерно тогда же был достроен «Якорь».

— Его строил тип по имени Грегсон, — сообщил мистер Белдербосс. — Он был владелец хлопкопрядильной фабрики. Они все здесь этим занимались, правда, Эстер? Производили хлопок.

— Да, — отозвалась Мать. — Хлопок или лен.

— Здесь где-то есть его фотография, его и его благоверной, — улыбнулся мистер Белдербосс, оглядывая комнату. — У них ведь было семеро детей, да, Мэри? А могло быть и больше. Думаю, немногие из них дожили до пяти лет, представьте. Туберкулез и прочее. Вот почему Грегсоны строились в таких местах. Чтобы малыши выжили. Они считали, что морской воздух их вылечит.

— Строили на века, — заметил Родитель, проводя рукой по штукатурке. — Толщина стен не меньше ярда.

Мисс Банс огляделась, а затем посмотрела в окно, явно сомневаясь, что тот, кто пожил здесь какое-то время, мог покинуть это место в лучшем состоянии здоровья, чем до приезда.

С ее точки зрения, не было ничего удивительного в том, что, как рассказал мистер Белдербосс, дом много раз переходил из рук в руки с тех пор, как был построен, и каждый новый владелец менял его название в попытке выразить то, что дом, окруженный лесом, мог выражать.

Грегсон окрестил его «Солнечной долиной», затем он стал «Розовым коттеджем», потом «Мягкими песками», «Морским ветерком», пока, наконец, чучельник не переименовал его в «Якорь».

— В лучшие времена здесь должно было быть славно, — предположила миссис Белдербосс, отдергивая шире шторы. — Такой красивый вид… и все такое.

— Викторианцы недурно разбирались в ландшафтах, — заметил Родитель.

— Да уж, — согласился мистер Белдербосс, — такой вид от всех болезней вылечит, правда?

— Есть здесь что-то такое… вечное, — сказала миссис Белдербосс, вглядываясь в море. — Вам не кажется?

— Ну, это же самая старая часть страны, — заявил мистер Белдербосс.

Миссис Беллдербосс закатила глаза:

— Глупый ты, возраст страны везде одинаковый!

— Ну, ты же знаешь, что я имею в виду, — отвечал он. — Здесь нехоженые леса. Некоторые из многовековых тисов в лесу растут со времен Беды Достопочтенного[5]. Говорят, здесь есть места, куда нога человека не ступала со времен викингов.

Миссис Белдербосс снова презрительно фыркнула.

— Это правда, — продолжал мистер Белдербосс. — Сотня лет в этом месте вообще ничто. То есть вполне можно вообразить, что эту книжку, — он взглянул на руки мисс Банс, — какой-нибудь маленький бедняга-туберкулезник читал только вчера.

Мисс Банс бросила книжку и вытерла руки о шерстяное пальто, а мистер Белдербосс отошел на другой конец комнаты и принялся восторгаться картинами морских пейзажей с крошечными суденышками под тяжеленными штормовыми тучами, за работой над которыми чучельник провел свои последние годы. Его кисти все еще стояли в банке из-под варенья.

Краски на палитре покрылись корочкой засохшего темного масла. А под слоем пыли — тряпка, обгрызенный карандаш, какая-то мелочь, ходившая еще до приведения фунта к десятичной системе… Все это дополняло то неприятное чувство, которое всегда появлялось у меня во время поездок в «Якорь»: что чучельник просто вышел покурить одну из своих дорогих сигар и может вернуться в любую минуту, заглянуть в дверь, как один из трех медведей из старой книжки, и обнаружить в каждой комнате по спящей Златовласке.

Глава 5

Мы с Хэнни делили комнату наверху, там, где грачи в поисках насекомых, прячущихся во мхе, процарапали щели в черепице. Постоянно какой-нибудь из самых наглых грачей садился на подоконник, совершенно не беспокоясь о том, что мы наблюдаем за ним, запускал с отвратительным скрипом острый, как карандаш, клюв под стекло и выклевывал всяких тварей, живущих в полусгнившей деревянной раме.

И только когда я стукнул по окну, он наконец улетел, махая крыльями в приступе насмешливого хохота, и одним плавным поворотом в парении вернулся в лес к своим. Хэнни расстроился, что птица улетела, но я не мог позволить, чтобы она осталась. Мать не особенно жаловала птиц этого вида — ворон, галок, грачей и прочих подобных. В Лондоне она даже шугала соек и сорок из дальнего конца сада. В ее деревне ходило старое поверье, что эти птицы не дают больным выздороветь, а когда они сбиваются в большую стаю, смерти не миновать.

— Прости, Хэнни, — сказал я. — Мы можем выйти попозже и посмотреть на них, если захочешь.

Брат отвернулся от окна. Стекло запотело в том месте, где было его лицо.

— Нам нужно распаковать вещи, — сказал я и кивком головы показал на спортивную сумку у ног.

Хэнни поднял ее и отдал мне, глядя поверх моего плеча. Лицо его неожиданно просияло при виде массы всякого интересного старья, заполнявшего комнату. Думаю, для брата все было внове, но, на мой взгляд, тут мало что изменилось. Только протечки на потолке стали шире. Темные пятна принимали форму иностранных государств на карте, а следующие один за другим контуры протечек свидетельствовали о расширении с каждым годом империи сырости. По сравнению с последним разом, когда мы здесь были, ее территория заметно увеличилась.

Я взял у Хэнни одежду, повесил его пальто за дверью и положил его книжку «Жизнь святых» на столик рядом с кроватью. В Пайнлендс воспитанника поощряли самостоятельно делать такие вещи, но сейчас Хэнни был слишком возбужден тем, что видел в комнате, чтобы обращать внимание на что-то еще. Он забирал один за другим различные предметы и рассматривал их: все эти разноцветные камешки и мелкие ракушки, щепки от выброшенных на берег коряг, бутылки, крупные раковины, окаменевшие водоросли, завитки высохших кораллов, русалочьи кошельки[6]. Целая полка была уставлена безделушками, вырезанными из остатков морской фауны. Здесь были моржовые зубы, отполированные так, что они просвечивали, как китайский фарфор. Выгравированные на них изображения шхун и боевых кораблей поражали затейливостью деталей. Напротив одной из стен стоял комод с ящиками, наполненными образцами птичьих яиц, каждое из которых было снабжено этикеткой с названием на английском и латыни и датой, когда оно было найдено. Возраст некоторых из них исчислялся десятилетиями.

На полу и поверх длинных шкафов были расставлены разные диковинки викторианского периода под пыльными стеклянными колпаками, которые в детстве пугали меня до смерти. Жутко яркие экзотические бабочки, пришпиленные к березовому пеньку, две белки, играющие в крикет, в кепках и наколенниках, паукообразная обезьяна в феске и с курительной трубкой.

Там были шарманки и сломанные заводные игрушки, ухмыляющиеся марионетки, оловянные заводные волчки, а между нашими кроватями стояли напольные ходики, цифры на которых были представлены изображениями апостолов. Мать, конечно, находила их чудесными. Когда мы были маленькими, она рассказывала нам историю каждого: как Андрей предпочел быть распятым на косом кресте; как Иаков был избран быть с Иисусом во время преображения и как по возвращении в Иудею он был обезглавлен Иродом Агриппой; как Матфей сменил предателя Иуду и обратил в христианство людоедов Эфиопии. Все они страдали и тяжко трудились, так что мы должны делать то же самое. Ибо Божий труд никогда не бывает легким.

Я слегка тронул Хэнни за плечо, и он обернулся ко мне.

— Мать говорит, что я должен тебя искупать, — сказал я.

Я изобразил, как скребу себя под мышками, и Хэнни улыбнулся и направился к полке, где стояло набитое чучело кряквы.

— Ее нельзя брать в ванну, — сказал я.

Он надулся и крепко прижал утку к себе.

— Ты ее испортишь, Хэнни.

Я достал полотенца, и брат последовал за мной через лестничную площадку к ванной комнате. Утку он отказался оставить и пристроил ее на край ванны, а сам погрузился в пену, прислушиваясь, как ветер завывает в трубах и стоках. Он кивнул, послушал, потом снова кивнул.

— Это просто ветер, Хэнни, — сказал я, — он не разговаривает с тобой.

Хэнни улыбнулся и сполз под воду, вызвав на поверхности целую шапку мыльных пузырей. Брат оставался под водой чуть дольше, чем это, с моей точки зрения, было бы нормально, и уже когда я собрался вытащить его наружу, он вынырнул с открытым ртом и моргая. Мокрые волосы налипли на уши и шею.

Я извлек Хэнни из ванны через полчаса. Вода остыла, и вся пена пропала. Я не спеша вытер брата в той последовательности, к которой меня приучила Мать. Это был один из многочисленных ритуалов, которым мы должны были следовать ради нашего здоровья, так же как чистка зубов горячей водой и обработка ногтей через день.

Как только Хэнни полностью высох, я стал помогать ему надеть пижаму. Но брат перестал улыбаться. Все его тело стало твердым и неподатливым, и я с большим трудом смог продеть его руки в рукава и застегнуть пуговицы. Я заметил, что Хэнни смотрит поверх меня на темнеющее небо за окном, и тогда мне стало ясно, что не так. Он понял, что мы остаемся здесь, и это ему не понравилось. Он хотел уехать домой.

Я уложил брата в постель и разрешил взять с собой набивного зайца, к которому Хэнни был привязан, надеясь, что он отвлечется от своих мыслей и заснет. Хэнни, прижав зайца к себе, гладил его по ушам, а я отошел от него и сел у окна, стараясь рассмотреть сквозь собственное отражение быстро исчезающее в сумерках море.

В комнате стало вдруг совсем тихо. Грачи замолкли. Вокруг воцарилось безмолвие, и я ощутил тревожность.

Ночь поглощала Лоуни. Я такого нигде больше не видел. Дома, в Лондоне, темнота держалась на расстоянии, съеживаясь за уличными фонарями, прячась за административными зданиями, и ее легко можно было рассеять мгновенной вспышкой света от проходящих поездов метро, пронзившей наш сад. Но здесь все было по-другому.

Здесь нечему было противостоять темноте. Холодная луна была далеко, звезды излучали тусклый свет, такой же тусклый, как и крошечные огоньки от рыбацких лодок далеко в море.

Подобно тени хищной птицы, темнота медленно перемещалась по холму, за «Якорь», по болотам, вдоль берега, через море, пока видимой не осталась только бледно-оранжевая полоска на горизонте — последний свет во всей Англии, уносимый отливом.

* * *

Я уже собирался задернуть шторы, когда увидел, как кто-то пересекает дорожку, ведущую к дому, и направляется через поле в сторону того места, где находится «Танк». Минуту спустя появился другой человек с большим рюкзаком, он догнал первого, и я увидел, как оба направились к зеленой изгороди в дальнем конце поля. Фермеры, подумал я, срезают путь к дому. Я пытался увидеть, куда они идут, но стало уже слишком темно, к тому же снова зарядил дождь.

Я услышал, как за моей спиной Хэнни вылез из кровати и принялся скрести пол, проводя ладонью по некрашеной доске и постукивая костяшками пальцев то в одном месте, то в другом.

— Что ты делаешь? — спросил я. — Ты должен быть в постели. Мать будет ругаться, если увидит, что ты не спишь.

Брат показал на пол.

— И что там?

Он снова показал на пол.

— Нет, Хэнни, ты не пойдешь вниз.

Брат улыбнулся и потянул меня за рукав, так что я вынужден был, как и он, опуститься на колени рядом с изъеденным молью розовым ковриком, лежащим посреди комнаты.

Хэнни перевернул коврик. Под ним в половице я увидел дырку от сучка, проткнутую насквозь. Туда мы когда-то прятали всякие вещички, которые хотели скрыть от Материных глаз. Я совершенно забыл о тайнике.

— Можешь открыть? — спросил я, и Хэнни просунул палец в дыру и приподнял половицу.

Соседние доски заскрипели, но эта половица легко поддалась, и Хэнни переместился к отверстию и заглянул в темноту.

— Залезь туда рукой, Хэнни, — попросил я и показал жестом, что нужно делать.

Хэнни засунул руку в нишу под полом и пошарил там. Из тайника были извлечены заржавленный перочинный ножик, совершенно тупой, порнографические картинки Билли Таппера, которые он сунул мне в руку в тот день, когда мы встретили его на автобусной остановке, пяток крысиных чучел, которые Хэнни, глазом не моргнув, вытащил и сложил в кучку.

Он мог теперь протянуть руку дальше, чем тогда, когда мы были здесь в прошлый раз. Пошарив еще, брат вытянул кожаный ремешок. Хэнни потянул за него, и мы услышали, как что-то крупное стукнулось в половицы снизу.

* * *

M1Garand[7] — вот что выудил Хэнни. Из «Коммандо» я помню, что все янки стреляли из этой винтовки во время войны. Пули в обойме вставляются в магазин, и, когда все патроны использованы, обойма вылетает с громким щелчком — совершенно лишний сигнал для врага, говорящий о том, что вы остались без боеприпасов. Однако это был единственный недостаток винтовки. Она может пробить пулей ствол дуба.

Защищенный покрывалом, в которое была завернута винтовка, светло-коричневый деревянный приклад по-прежнему блестел, напоминая прочными полированными изгибами мускул ноги скаковой лошади. Прицел, прикрепленный сверху, выглядел так, будто винтовка была способна выстрелить дальше, чем на тысячу ярдов.

Бог знает, откуда чучельник взял ее.

Я протер ствол рукавом, и мы принялись по очереди передавать винтовку друг другу, просто чтобы подержать. Затем, не зная, что делать дальше, положили ее на кровать и уставились на нее.

— Она наша теперь, — сказал я. — Она принадлежит тебе и мне. Но ты не должен касаться ее без меня. Договорились?

Хэнни смотрел на меня и улыбался.