Времена и люди

— Не отобьет, будь спокойна.

Впрочем, разве этот человек не беспокоит и его самого? Вторжение Сивриева в Югне (бай Тишо иначе и не называл про себя приезд Сивриева в хозяйство) поначалу даже испугало. Не потому, что тот мог оттолкнуть от него людей — это председателю и в голову не приходило! — просто мучили сомнения: не пойдут ли все эти новшества вкривь и вкось, не отвратят ли крестьян от хозяйствования? Сейчас, на третий месяц после приезда Сивриева, председатель понимает: кое-какие нововведения были нужны. Даже то, что табак — не на разбросанных грядках, а на больших участках, оказалось на удивление простым (как сами не додумались?) и разумным. Дела с рассадой и в Ушаве, и в Хиляднове идут отлично. На последнем окружном совещании похвалили Югне, а секретарь Давидков несколько раз в своем выступлении упомянул имя Тодора Сивриева. И все-таки — что он за человек, Главный? Почему всегда хочется сравнить его с ежом, выставляющим колючки раньше, чем ты к нему приблизишься? И вообще невозможно понять, сколько в нем хорошего, сколько плохого.

Однажды председатель поделился этими мыслями с Нено. «Купи себе счетчик Гейгера», — посоветовал шутливо партсекретарь. «Тебе легко говорить, — сказал бай Тишо, — не на твою голову он свалился. А вот спроси-ка меня — я только и думаю, как бы не ляпнуть что-нибудь не то. Уж и не знаю, какой счетчик завести…»

Этот разговор состоялся месяца три назад. Тогда Сивриев еще изучал хозяйство, сидя в канцелярии, по бумагам. Сейчас бывали дни, когда он и не заглядывал в свой кабинет, но это не делало его более доступным и понятным.

Подымаясь на железнодорожную насыпь, бай Тишо замечает, что трава лоснится, а гребень Ограждена скрыт прозрачным туманом, размывающим далекую линию горизонта. Воспарит туман облаками, потянутся они над долиной, опустятся на село — того гляди дождь зарядит.

Перед дверью правления он видит Нено — тот присел на верхней ступеньке, ждет.

— Раненько, раненько. Опять пожар какой-нибудь?

— Слушай, — говорит партсекретарь, преграждая ему путь, — ты должен немедленно назначить комиссию!

— Для чего это?

— Были у тебя вчера бригадиры из Верхнего и Нижнего Хиляднова?

— Были. Их поля — через реку, не с руки им. Договорились, что поменяем им участки, дадим в Потоке и Свирчовце.

— А дальше-то что было?

— Дальше-то? Не знаю.

— Они к Сивриеву пошли!

— Я их сам послал. Негоже решать через голову главного агронома. Вишь, как получилось-то с назначением Фильо.

— Тебе негоже, а Сивриеву — гоже!.. — Нено усмехается. — Запретил Главный менять участки. И, заметь, после того, как ты сказал людям «да», он выругал их, обозвал чурбанами, лентяями и отправил несолоно хлебавши. Назначь комиссию, бай Тишо, пусть она на месте разберется. Бригадиры правы: зачем работницам время терять на дорогу — час утром, час вечером? Надо дать им поля в Потоке и Свирчовце… Или, может, и ты считаешь, что несколько сот килограммов перца стоят больше ежедневной усталости десятков женщин?

— Нет, — говорит бай Тишо, — я за то, чтобы обменять участки. Но зачем весь этот шум — комиссии, осмотры, протоколы? Ведь можно…

— А затем, — перебивает Нено, — что время такое. Это нужно всем — хозяйству, людям, тебе как председателю. Да и Сивриеву… Пришла пора ему понять, что Югне не овечий загон.

— Как бы нам его не обидеть, а, Нено?

— Сладких лекарств не бывает. Председателем комиссии назначь Голубова. Он, конечно, стопроцентный юбочник, но на работе честный, надеюсь, не подведет.

Бай Тишо вздыхает, оценивающе посматривает на западный край неба: туман над хребтом поднялся, и ветер уносит его на юг.

— Не будет сегодня дождя, — вполголоса говорит председатель и раздраженно бросает шоферу Ангелу, чтобы тот немедленно разыскал агронома Голубова.

В тот же день члены наскоро сформированной комиссии, бай Тишо и Нено садятся, тесня друг друга, в джип и отправляются осматривать участки, на которых столкнулись противоположные мнения и интересы многих людей.

VI

Когда комиссия заканчивает работу, Симо Голубов отводит в сторону партсекретаря, взяв его за локоть, и они шагают вдоль поля, оставленного под пары.

— Ну, у вас, кажется, нет оснований быть недовольным?

— Да мне что! Это для людей. И для бай Тишо. Не могу спокойно смотреть, как Сивриев топчет его у всех на глазах. Знаешь, для нас, югненских, бай Тишо не просто председатель хозяйства…

Они идут рядом: Нено — высокий, худой, с серыми, по-заячьи круглыми глазами, и Симо — чуть выше среднего роста, широкоплечий, с мечтательным взглядом. Голоса их далеко слышны в вечернем весеннем поле. Ноги проваливаются в рыхлую землю по щиколотку, и оба то и дело останавливаются, чтобы вытряхнуть обувь.

Облака, которые с утра, к сожалению бай Тишо, уплывали на юг (те же самые, а может быть, и не те же самые), снова садятся на гребень хребта. Вместе с ними из-за Желтого Мела вырастает другая громада облаков и вскоре закрывает половину югненского небосклона.

Симо и партсекретарь спешат к стоящему на обочине джипу.

По дороге Голубов размышляет, зачем, к чему понадобилась эта скоропалительная комиссия с актами, протоколами. И является ли она выражением силы — или, напротив, слабости? Не затеял ли ее сам председатель? Это, в общем-то, в его характере: взорвется, а потом остынет и забудет. Но как объяснить усердие Нено? Мало сказать — усердие! Упрямство, полное нежелание ограничиться компромиссом. А ведь партсекретарь всегда считался тонким психологом и линию свою вел гибко…

Джип останавливается на хозяйственном дворе, и Симо сразу пересаживается на мотоцикл, который ждет его под навесом. Возле бакалейного магазина он догоняет Сивриева и тормозит, ждет, пока тот сядет.

— Я слышал о какой-то комиссии, — говорит Главный. — Ну что, вышло?

— Вышло.

— Прекрасно. От добра добра не ищут… Данные почвенной карты, однако, говорят совсем другое.

— Механический состав почвы — не постоянная величина… Здесь сойдешь?

— Да, спасибо.

Голубов разворачивается. Если бай Тишо и Нено, думает он, считают, что подобными мерами они напугают Сивриева, они заблуждаются: его амбиции станут еще больше. Симо представлял себе таких людей бирюками — небрежно идут и по улице, и по жизни, и их совершенно не интересует происходящее вокруг. Таких не напугаешь ни окриком, ни ударом колокола. Симо не может пока сказать, нравятся ли ему приемы Сивриева, но в одном он абсолютно уверен: они эффективны. Вот пример с двухминуткой. Югненские бригадиры, хитрецы, год за годом работу посложнее перекладывали на плечи бай Тишо, оставляя себе труд полегче да хлеб помягче. Сивриев вызвал их на двухминутку — и для чего? Всего лишь чтобы сказать: «Я не хочу, чтобы меня беспокоили из-за всякой ерунды. Мои, а также и председателя, обязанности заключаются не в том, чтобы ходить по домам и агитировать людей вовремя выходить на работу. Обязанности наши — в том, чтобы направлять экономическое развитие района. Впредь каждый из вас должен выполнять свою работу, не ожидая, пока другие ее сделают». Или случай с табаком в Моравке и Водилцах. Раньше табака там не знали, и бай Тишо очень гордился, что сумел расширить его площади. А мысль о том, чтобы поднять табак в горные села, нашептали ему опять же югненские бригадиры. Эти расчетливые мужички очень умело плели свои сети — лишь бы самим было полегче. А что табак осенью спустится с горных склонов черный, недосушенный, заплесневевший и снизит цену всего урожая, это их мало волновало. Лишь бы их бригадам премии получить.

Голубов видел все это, но помалкивал. Платой за молчание был ему план бригадиров, которыми он руководил: план всегда был на уровне. Но вот приехал Сивриев, такого действительно ничем не напугаешь — ни окриком, ни…

Бай Тишо машет ему: мол, остановись. Симо притирается к бордюру.

— Думаешь, таким и должно было быть решение? Может, на тебя что-то повлияло, а? К примеру, то, что мы с Нено именно на такое решение и рассчитывали…

Его грызет совесть. Боится, не стал ли (благодаря своему участию в этом фарсе) невольной причиной утверждения неправды.

«Эх, председатель! Весь ты как на ладони!»

Решительно опровергнув предположение бай Тишо, Голубов отъезжает. Вслед ему — поднятая в прощальном приветствии рука с грубыми, заскорузлыми пальцами.

«И как мало человеку надо, чтобы он развеселился… Ребенок, большой ребенок!» — думает Симо.

VII

Две тучи, одна сизая с закругленными краями, другая черная и какая-то рваная, сталкиваются — и небо над Югне грохочет.

Проводив агронома, бай Тишо спешит домой. Последние метры по двору преодолевает уже бегом и едва успевает ступить на цементную площадку, как начинается дождь.

Жена встречает его на лестнице.

— Был в теплице?

— Не добрался, другие дела закружили.

И рассказывает ей историю с обменом хилядновских участков.

— Как думаешь, правильно я поступил, положившись на Нено? Он мужик разумный. Тот-то, Главный, конечно, мрачный да нелюдимый… Но ведь все-таки человек, а?

Славка отвечает уклончиво, и это еще больше бередит ему душу. Дождавшись, пока кончится дождь, он спешит в центр села: в это время Сивриев ходит в ресторан ужинать.

Бай Тишо хочется еще сегодня, прямо сейчас, лично от Сивриева услышать, что комиссия и обмен участков его не обидели.

Главный с бригадиром огородной бригады разговаривают около лужи, оставленной только что пролившимся дождем.

— Ты куда смотришь? На каком свете живешь — на земле или на небе? — спрашивает Сивриев.

— Между небом и землей, — в тон ему отвечает бригадир. — Так живу, чтоб, если дров наломаю, чокнутым притвориться. А с чокнутого и взятки гладки, верно?

— Не крути, говори прямо.

— Так ведь ты ж это… Ты меня искал, чтобы сказать мне, почему, дескать, бригада еще не укомплектована. Да потому, что забрал ты у меня лучших людей и отправил их обучать моравчан, новое звено. А мне дикарей подсунул, из тех самых, из новоселов, которые, если им скажешь: иди рассаду пикировать, смотрят на тебя, как с луны свалились.

— Это не причина.

— Ага, не причина! Вот даже как? — щурится бригадир. — А вот тебе и причина: никто не хочет работать на огородах. Бегут на виноградники, в крайнем случае в садоводство или в полеводство.

— Почему?

— Да я всего-навсего исполнитель! Есть ведь главные, под ними — замы, под ними — еще и помзамы. Пускай они вам и думают.

— Слыхал? — обращается Сивриев к председателю. — Пойми, и на вопросы нормирования труда время нужно. Время, время!.. А Нено надумал, чтобы я ему еще и семинар по экономике вел.

— Это не его прихоть, бюро так решило. Все-таки ты самый подготовленный.

— Не будет этого, так секретарю и передай! — нервно бросает Сивриев.

Он исчезает за стеклянной дверью ресторана, а бай Тишо возвращается домой с еще одной заботой. Что же на этот раз станет перекраивать Главный? Нормирование?..

Тревожился председатель недаром. Дня через два проскальзывает в канцелярию, не постучав, дед Драган и, сияя, рассказывает, как квартирант его Сивриев посетил виноградарей и поставил на свое место «хитрованов этих из третьего звена во главе с Софронием».

— Они себе работают, а наш-то все рядышком, рядышком идет, — квохчет дедок. — Мужики шуточку какую подбросят — он ответит, он им словцо кинет — они отвечают. Так и идут все вместе. Да, а потом Главный-то замолчал. «Ха, иссяк наш-то!» Это виноградари решили, посмеиваясь над ним. А он себе стои-ит, только усами шевелит. И под конец: «Спасибо, — говорит, — вам за все. Приятно было послушать таких разумных мужей. Так с вами полезно беседовать, что вскоре опять загляну». Остряки сзади: «Хи-хи-хи!» А он: «Однако, — говорит, — советую впредь поменьше болтать да побольше работать. Потому что, к вашему сведенью, распорядился я проверить нормы на виноградниках. Смекайте сами: сейчас пять часов, а вы уже в три имели по норме с четвертью. Чтобы такой трудодень выработать, овощеводы спины гнут от зари до зари. Впрочем, вы и сами это знаете, до прошлого года половина из вас были овощеводами и именно из-за низких заработков с огородов ушли. Знаете это, однако помалкиваете: так вам выгоднее. Вот и все, что я хотел сказать. Правда, я не такой заводила и весельчак, как вы, даже совсем не весельчак — для этого дар особый нужен, не так ли?.. А сейчас — счастливо оставаться».

— А наши?

— Языки прикусили. Слова не могли вымолвить.

И дед Драган выбегает на улицу, где его окружает толпа слушателей.

На другой день бай Тишо высказывает своему главному агроному восхищение по поводу «хитрованов этих с виноградника».

Сивриев спрашивает:

— Бывает в селе что-нибудь, чего бы ты не знал? — И еле заметная улыбка приподнимает кончики его пышных усов.

— Пожалуй, не бывает, — простодушно отвечает председатель. — Что поделаешь, приходят люди, рассказывают, а я слушаю. Так и о тебе… Ты вот ничего мне не говорил о семье своей, о том, что каждый месяц половину зарплаты в Хасково посылаешь, однако я это знаю. Не говоришь, почему их оставил, — и не надо, это мне будет доложено рано или поздно, ты уж мне поверь…

VIII

Пустовавший месяцами и годами дом снова распахивает окна и двери, оживает.

Когда Филипп видел отца в последний раз, тот уже истаял в болезни — лицо стало маленьким, как у ребенка. Очень просил, чтобы до последнего его часа окно держали открытым, — хотел слушать журчание реки.

Струма и сейчас поет вековые свои напевы, и стены старого дома бай Лазара привычно их принимают.

Филипп сидит, облокотившись на стол, слушает эту музыку и мысленно переносится к прежним временам. Может быть, только люди не совсем такие, как когда-то, а все остальное — такое же: дом, и улица, и Струма, которая засыпает к вечеру в тени холма, и голуби… На месте конюшни, где они раньше гнездились, строится нынче хлебозавод. Но голуби, переселившиеся в заброшенный соседний дом, здесь. Они все так же грациозно переступают тоненькими своими ножками по стрехам и подоконникам, так же порывисто вертят головками и посматривают вверх — не обманывает ли ветер? — беспокойные, трепещущие. А потом, словно по сигналу, вдруг одновременно взмахнут крыльями, взмоют в небесные выси — и только ржаво-коричневое перышко планирует в воздухе над крышами.

И сейчас (сколько лет с тех пор минуло?) повторяют они то, что делали когда-то их далекие предки.

По поводу такой вот пасторальной картины Филипп вопросил себя однажды, в дни юности: не является ли все живое только повторением того, что было раньше? И люди, которые явятся после нас, — не должны ли они пройти нашими путями-дорогами? Мы ведь тоже, послушные странным, неведомым внушениям крови, повторили жизнь тех, кто был до нас? Должны были пройти годы, чтобы он понял: каждая жизнь сама по себе неповторима, но всегда в ней есть и будут вещи, которые повторяются. Цветок розы — часть целого куста, самое замечательное, то, без чего куст не был бы розой. Но каждое лето он умирает, исчезают эти цветы, удивительные, неповторимые, а куст все-таки остается. Он растет, он неистово стремится утвердить себя, самое свое главное, самую свою суть. Пока однажды и он не ляжет в землю, туда, откуда к нам и явился. А все эти рассуждения о путях-дорогах — наверное, из книг. Нахватался…

По улице спешит куда-то Ангел-Белешак, он поднимает руку в приветственном жесте:

— Поздравляю! Вот ты и на своем месте.

Помощник бригадира огородников в Югне — конечно, понижение, и все-таки Ангел говорит ему, что он — на своем месте.

А бай Тишо! Пришел сообщить ему о новом назначении и все время охал, как напутал тогда, необдуманно направив его в Ушаву. А Филипп в это время думал, какие из этих слов («напутал», «необдуманное решение») его и какие — не его. В Югне сегодня лишь один человек может позволить себе обвинить председателя в чем-то, известно кто — Главный. Это он предложил работать учетчиком на огородах или помощником бригадира огородников — чисто производственная деятельность. Филипп выбрал второе. Не хотел, чтобы какая бы то ни было работа связывала его с этим человеком. Ненавидел его всеми фибрами души. Не надо от него ни меда, ни жала, ни кнута, ни пряника…

По дороге в сад он заглядывает на хозяйственный двор, встречает Илию.

— Эй, Филька! — кричит тот. — Привет!

Снисходительно-шутливый тон настораживает Филиппа.

Он не думал заходить сегодня на птицеферму к Марии, но вдруг испытывает непреодолимое желание видеть сестру — немедленно, сейчас же. Может, разговор с ней хоть как-то утешит, ободрит, поможет разобраться в сложностях людских отношений.

— Ну, доволен? Люди-то бегут от черной работы. А ты за нее схватился. Ну да от скромности до глупости — всего шаг. Эх, сам Главный настаивал, а ты…

Она не знает об ушавской истории, и это к лучшему… Их разговор прыгает, будто горная речка с камня на камень, — никакой связи, ни к чему не обязывает. Филипп молчит о своей встрече с учетчиком, да и что сказать? Дескать, видел Илию, и он мне крикнул: «Эй, Филька!..» Что можно сказать о вещах, которые даже имени не имеют, которые маячат в сознании, словно неясные тревожащие тени?

Первые дни в огородах проходят тяжело. Филиппу вообще любое начало дается трудно. Он хочет сразу, с размаху войти в работу, подчинить своим рукам и разуму, но она не дается, она убегает, точно вода сквозь пальцы. Казалось бы, что сложного было, когда велели, например, подвязывать помидоры?..

Женщины разбрелись по полю. Окучивали. Он прошел участок пятого звена и заметил, что густота посева там превосходит все нормы. Спросил звеньевую, тетю Велику (точнее, прямо потребовал объяснения), почему она сажает так густо. Она ответила со снисходительной улыбкой: дескать, делянка — опытная.

В это время подошел Голубов, отведя мотоцикл с дороги.

— Дай-ка я на моих красавиц посмотрю! — балагурил он. — Та-а-ак! Ну, тетушка Велика, как, не сдаемся? Чего нос повесила? Выше голову!

— Симчо, Симчо, мне-то что! Ты о себе-то подумай. Не то усатый…

— Погоди, когда покажешь ему, чего добилась… Он сам придет просить прощения, да еще и ручку у тебя поцелует!