Времена и люди

Времена и люди

Книга первая

ВРЕМЕНА ГОДА В ЮГНЕ

I

Он постучал и, не дожидаясь ответа, нажал на массивную латунную ручку двери.

— Вероятно, вам уже сообщили… Я — главный агроном.

Председатель встал, секунду-две постоял в недоумении, словно что-то припоминая, и шагнул навстречу высокому стройному человеку.

— Вот, товарищ партийный секретарь, наш новый главный агроном.

— Здравствуйте и добро пожаловать, — сказал, вставая, партсекретарь. — А ведь ваш приезд на прошлой неделе не случаен, верно? Значит, прежде чем стать руководителем хозяйства, вы успели кое-что о нем разузнать?

— Да, я приезжал не случайно. Хотел сперва увидеть, подойдет ли мне район, — пробормотал Сивриев, сильно, тяжело и слегка шепеляво выговаривая слова.

А председатель уже схватил его руку и крепко, с какой-то юношеской энергией тряс ее.

— Э-э, что было, то прошло. Главное — вы здесь. Я уже надоел там, в отделе, начальник все меня успокаивает: «Столько ждал, бай[1] Тишо, потерпи еще. Найдем тебе подходящего специалиста». Слава богу, свершилось… Ну, а теперь рассказывай: откуда сам, женат ли, есть ли дети? О работе не спрашиваю — видно, что не новичок, если тебя так далеко нащупали.

— Хасковский я, — ответил Тодор Сивриев, смущенно приглаживая кончики пышных усов.

Губы у него были сухие, обветренные, разжимались неохотно.

«Не словоохотлив», — с удовольствием отметил про себя бай Тишо.

«Себе на уме», — подумал Нено, окинув новичка насмешливым взглядом.

— Мне нужно еще кое-что сделать сейчас. А завтра давайте вместе объедем села. Можно?.. Так где мой кабинет?

Председатель и секретарь переглянулись. У бывшего главного агронома не было своего кабинета — сидел он в общей комнате специалистов.

— Оставайся здесь, — предложил бай Тишо. — Поставим еще один стол. Видишь, места тут много.

— Нет, лучше отдельно. Иначе мы только мешать друг другу будем.

— Погоди!

Председатель почти вытолкнул в дверь секретаря, и оба исчезли. Спустя четверть часа бай Тишо вошел, запыхавшись, и торжественно возвестил:

— Пожалуйста. Здесь, в моей!..

Сивриев вспомнил, что, когда приезжал сюда в прошлый раз, в этой уютной солнечной комнате встретила его секретарь председателя — тоненькая миловидная девушка с некрасивым, но симпатичным лицом. На окне тогда стояла ее маленькая сумочка. Вот и теперь эта девушка появилась в дверях. Извиняясь, сказала, что зашла взять свои вещи.

До вечера Сивриев успел подготовить выписку типов почв по селам, а для Югне и Нижнего Хиляднова (здесь у них самые производительные культуры) вычертил отдельно целую карту.

Утро после первой ночи под югненским небом поразило Сивриева своей необычайностью. То, что виднелось за окном, не было ни днем, ни ночью, а напоминало густые пещерные сумерки. С высоты четвертого этажа взгляд охватывал половину Югне и везде встречал эту неподвижную ровную серость.

А село еще спит. Агроном и сам знает, что всюду, где выращивают табак, зима — единственное время года, когда люди могут отоспаться.

Еще рано. Он снова ложится на тахту и поворачивается к громадным окнам, сквозь которые смотрит на него отвратительный бесцветный сумрак. Надо попросить, чтобы повесили шторы, думает он и усилием воли заставляет себя закрыть глаза.

Является председатель бай Тишо и прежде всего предлагает пойти позавтракать: он-то уже завтракал, однако ради компании можно было бы и добавить чего-нибудь к домашней сытной, но однообразной еде.

В кафе Тодор Сивриев выпивает только чашку кофе и закуривает сигарету. Бай Тишо заказывает себе два пончика, два кусочка баклавы[2], большую кружку бузы[3] и проглатывает все это с таким аппетитом, словно целую неделю не ел, а после, раскрасневшийся, умиротворенный, принимается объяснять Сивриеву, как вредно курить натощак.

Сивриев перебивает:

— С чего начнем?

С чего? Да с чего он сам пожелает, только сперва хотел председатель обрисовать ему будущее края, а потому прежде всего лучше бы побывать на ушавских виноградниках в Раеце.

— Нет, на сегодня мне хватит земель Югне и Нижнего Хиляднова, — обрывает его главный агроном. — И то лишь тех, что по течению Струмы. Вот здесь — в излучине. Ну, может, и этого плато. — Он водит пальцем по нечеткой карте.

— А-га! Здесь, верно, Хилядница. Ангел, — обращается председатель к шоферу, — давай-ка рули на Хилядницу.

Выезжают из села, и когда уже несутся по серпантинам Желтого Мела, бай Тишо вдруг говорит:

— Хилядница!.. Эх, побольше бы нам такой землицы. Столько же людей прокормили бы, сколько кормим.

До полудня они объезжают поля.

Обедают в ресторане. После обеда председатель снова спрашивает:

— Сейчас куда? В Раец?

— Хотелось бы посмотреть какое-нибудь село в предгорье, — отвечает Сивриев, — ну, к примеру, Моравку.

— Туда дорога не очень-то…

— Тем лучше. Двинули?

Оставив джип в трех километрах от села, они идут пешком. Колея, ни узкая, как тропинка, ни достаточно широкая, чтобы могла проехать машина, поползла по неровной безводной местности. С обеих сторон подступали страшные, покрытые морщинами голые холмы, лишь кое-где стыдливо задрапированные жиденькими дубками.

И чем только люди живут, думает Сивриев, да здесь и камень никуда не годится — крошится, точно слюда… Моравка! Название что надо, лучше не выдумаешь[4].

И как отзвук на эти его мысли раздается голос бай Тишо:

— Холмишки-то тут, конечно, не очень, однако есть и неплохие участки.

— На них что выращивают? Табак?

— И табак, и зерновые. В основном рожь. А сельцо все ж таки заслуживает свое имечко! Особенно когда зазеленеет, когда цветы полевые распустятся — сорняки там да душица всяческая…

У Сивриева нет времени любоваться красотами окрестного ландшафта, но по пути он все же заглядывает в несколько сельских дворов. Там сушат и хранят табак. Поняв, что именно в этот день моравская бригада сдает последнюю партию, а бригадир пока еще на приемном пункте, он торопит спутника в обратный путь.

Их отправляют на лошадях, малорослых, с короткими толстыми шеями и буйными гривами — местная балканская порода.

— Ты не гляди, что они вроде бы так себе, никакие, — словно оправдывается бай Тишо, трясясь всем своим грузным телом на спине коренастой гнедой кобылки. — По крутым склонам они — ну точно дикие козы! Такого конька пустишь — и уж не мешай больше: и обманное место перешагнет, и склизкую траву минует. А эти породистые — им и невдомек, что такое подъем, а что спуск, дуют себе напрямки. И на первом же взгорке — язык вон! Точно как у горожан на экскурсии…

На третьем километре они пересаживаются в свой джип, а моравчанин, провожавший их, привязывает лошадок друг за другом, садится верхом на первую и трусит обратно, наверх.

Бригадира на приемном пункте они не застали, но эксперт там, и Сивриев входит к нему.

Сначала он думает только узнать приблизительную цену проданного Моравкой табака, но, пока роется в бумагах, наталкивается на нечто такое, что сразу же приводит его к главному вопросу земледелия — районированию культур. Если расчеты подтвердят его предположения, работы будет уйма. Поэтому он спешит поскорее закончить здесь, пойти в дом приезжих, где временно остановился, и попытаться осмыслить то, что все еще вызывает его сомнения.

Утром, невыспавшийся, с подпухшими глазами, Тодор Сивриев спускается из своего обиталища на четвертом этаже и просит председателя дать ему кого-нибудь на подмогу. Потом он закрывается в комнате и не показывается несколько дней, точно отшельник.

Бай Тишо, проходя на цыпочках мимо его двери, внимательно слушает рассказы секретарши, Таски. А плановичка и главбух не могут толком работать, ибо является Таска и то и дело, стоя у них над душой, требует: «Главный агроном просит…», «Главный агроном сказал…» И сперва она, а за ней и другие начинают называть его для краткости Главным, и так — до конца недели, когда впервые Сивриев предстает перед правлением — теперь уже для всех просто Главный. Бай Тишо знакомит его со всеми и, поскольку предварительно повестка дня не объявлялась, дает ему слово.

Сивриев закуривает. Ровным глуховатым голосом заводит речь о том, что не согласен с существующими методами руководства хозяйством.

— Везде какая-то раздробленность, разъединенность. Каждая бригада выращивает всего понемножку. Неужто это — современное социалистическое предприятие? Возьмем табак, основную культуру. Каждому двору — план. Да, но цена за килограмм табака из Моравки и Водилцев — один лев две стотинки при средней для хозяйства лев девяносто. А урожай — семьдесят килограммов при среднем для хозяйства сто тридцать. В то же время в Югне и Хиляднове, где отличные условия для этой культуры, засевается по шестьсот декаров овса и четыреста декаров картофеля. В иные времена и в иных местах такое хозяйство давно бы обанкротилось.

Достав новую сигарету, он долго мнет ее в пальцах, прежде чем закурить.

— Или возьмем рассаду табака, разбросанную по горам и долам…

— Табак у нас на семейном подряде, — вступает бай Тишо, словно бы оправдываясь. — Ежели собрать грядки в одну точку, бабам надо будет сколько времени на дорогу тратить… Я вижу, ты в расчетах силен, вот и посчитай, какова будет потеря времени. А так грядки у них под самым носом.

— Правление, — заканчивает Сивриев после двухчасового монотонного говорения, — обязано какие-то вещи решить немедленно. Предлагаю первое: перевести в Моравку и Водилцы овес и картофель. Второе: в Югне и в Верхнем Хиляднове выращивать преимущественно табак. Третье: рассаду сосредоточить в Верхнем Хиляднове и Ушаве на больших площадях, пригодных для машинной обработки. Вот так.

В наступившей тишине слышно едва уловимое потрескивание сигареты Главного. Затягиваясь, Сивриев обводит взглядом присутствующих. В конце стола, по диагонали от него, сидит моравский бригадир. Во взгляде его ясных глаз, во всем его облике горца — выражение согласия, которое сейчас особенно нужно Сивриеву. Наверное, этот табак и его порядком измучил. Главбух уткнулся глазами в скатерть. Он меньше всех, видно, доволен решением. Представители Ушавы и Хиляднова сидят, точно прячась друг за другом, лиц их Сивриев не видит: профиль — еще не весь человек. Прямо перед ним, на дальнем конце стола, — секретарь общинного комитета партии Нено Михайлов. Сивриев непрерывно чувствует на себе его убегающий, насмешливый взгляд (но, может, у него просто глаза косят?). Что означает его полуулыбка — доброжелательность, снисходительность или явную неприязнь?

— Ну вот, вы слышали нашего главного агронома. Может, он и не во всем прав — он у нас недавно… Однако я хочу, чтобы вы поняли, что слова его — от чистого сердца и что заботится он не о себе — о нас обо всех. Я, к примеру, его слова так воспринимаю. Жизнь и работа нас поправят, ежели потребуется. Теперь — вам слово.

Добрый голос председателя вдруг снимает нервное напряжение и разъединяющий людей холодок.

— По конкретным предложениям возражений у меня не много, — начинает Нено. — Но с общей оценкой я не согласен. Югне — не то хозяйство, а бай Тишо — не тот председатель, о которых можно говорить так снисходительно, так свысока.

Сигарета, зажатая зубами Главного, слегка вздрагивает, и огонек спички гаснет прежде, чем он успевает прикурить.

II

Стоя посреди моста, бай Тишо смотрит вниз, на воду, на медленное, спокойное течение ее темной поблескивающей массы. А раньше, вспоминает он, на этом месте была огромная скала, она разрезала реку, которая шумела из-за этого днем и ночью. Когда закладывали опоры для теперешнего моста, некоторые хотели среднюю опору поставить прямо на эту скалу. Какую бы сделали ошибку! Уж года три-четыре, как скалы нет — во время вешнего паводка обломила ее река, унесла и сейчас течет себе плавно, спокойно, лишь изредка вздрагивает еле заметной дрожью, точно отгоняя надоедливых мух. Вот так, со вздохом думает бай Тишо, вроде бы и не было преграды, вроде бы вода никогда о нее и не разбивалась…

— Чего нос повесил?

Рядом стоит Нено.

— Да вот думаю, доколе нас жизнь подводить будет. То ли она нас — то ли мы ее… Помнишь ведь, был тут здоровущий камень, а сейчас — нет его как нет. Кто же кого подвел, а?

— Гм, кто кого… Ты со стороны сада идешь?

— Ага.

— А Главный где?

— Где, где… В канцелярии, — раздраженно буркает председатель. — Вот для чего ему отдельная-то комната понадобилась. Чиновник он, не агроном, потому как настоящий агроном — на поле, с людьми, а не в канцелярии. Да, так о чем я: кто кого подводит? Ждали мы его, как глотка воздуха, как воды свежей, — его или другого кого… Специалиста! А он — вон он каков…

— Может, Голубов больше бы к месту пришелся?

— Да вот — уперся начальник отдела. Так и отрезал. «Не подходящий, — говорит, — Симо для главного агронома, ему, мол, главное — за юбками бегать. В самый ответственный момент побежит и дело бросит». — «Мы, — говорю, уважаемый, недостатки его получше тебя знаем, да специалистов-то откуда взять?» — «Не спеши, — говорит, — столько ждал — подожди еще малость». Вот и дождались… Знать бы наперед, кто явится!

— Говорят, он даже ночью работает — лампа у него допоздна горит…

— Работает! Спроси тронутого — тот тебе тоже скажет, что работает: из пустого в порожнее переливает.

— Да брось ты. Подождем — увидим.

— Нено, я уже столько лет председатель. Собери все часы, которые я за столом провел, — и, голову наотрез даю, меньше выйдет, чем у Сивриева за десяток дней. А насчет того, чтобы подождать… Подождем, конечно, что ж нам еще остается.

В самом конце моста, опершись спиной о парапет, стоит высокая стройная женщина, поглядывая в их сторону.

— Это, кажись, птичница? Мария?

— Она. Похоже, тебя ждет. Иди, да и мне пора.

И они расходятся в противоположные стороны.

Мария, обернувшись, стоит на пути бай Тишо.

— Я про брата моего Филиппа хочу с тобой поговорить. Отслужил в армии, третий месяц уже не работает. Наивный, думает, кто-то ему работу на тарелочке поднесет.

— Он земледелию учился?

— Да, техникум закончил.

— И чего он ждет до сих пор?! — восклицает якобы гневно председатель, а в светлых его глазах вспыхивают веселые искорки. — Да таких, как он, днем с огнем не найти!.. Передай, чтобы завтра же меня нашел.

— Скажу.

Она поворачивается уходить, но голос председателя останавливает ее.

— О себе что-нибудь скажи. Как поживаешь, легче тебе стало? Сейчас вы с Парашкевом только вдвоем…

— Ну и что, что вдвоем?