Помоги проекту - поделись книгой:
Представители традиционной истории, считает Бродель, обращали внимание только на короткие отрезки времени, и не случайно ее называли событийной, или сериальной, историей, изучавшей лишь крупные события: войны, революции и т. д. Эта историческая наука фактически игнорировала время, и поэтому результаты ее исследований всегда отличались излишним схематизмом и абстрактностью. Анналовская школа, отмечает Бродель, решила устранить этот недостаток традиционной школы и в центр своих изысканий поставить время. Она делит его на короткое время (temps bref) и длительное время (longue duree).
Короткое время охватывает дни, сутки, месяцы. Например, пожары, сезон дождей выражаются коротким временем, поскольку они длятся сравнительно недолго. Оно также охватывает все формы экономической, социальной, религиозной и т. д. жизни. Что касается длительного времени, то здесь речь идет о столетиях и тысячелетиях. Среди всех времен длительное время занимает особое место, и историку нелегко к нему привыкнуть, хотя без него нельзя объяснить всю историю человечества. Это время неподвижно и лежит в основе познания исторического процесса. Оно как бы составляет каркас истории[119].
И именно в рамках длительного времени по Броделю историки, философы, специалисты других наук обнаруживают определенные циклы в развитии человеческой цивилизации и культуры. Обсуждение этих циклов связано, прежде всего, с работами О.Шпенглера[120]и А.Тойнби[121]. Как отмечает российский политолог и философ В.И.Пантин, «эти выдающиеся философы истории видели в развитии цивилизаций не только замкнутые циклы с их основными фазами («весна», «лето», «осень» и «зима» культур у Шпенглера; «генезис», «рост», «надлом» и «распад» цивилизаций у Тойнби), но и волнообразные, ритмические, повторяющиеся характеристики и внутренние механизмы»[122]. В частности, Шпенглер указывал в своих работах на существовании наряду с глобальными циклами культур и цивилизаций длительностью около тысячелетия, внутренних ритмов меньшей длительности – 50-летнего, 70-летнего, 300-летнего и др. О ритмах развития культур и отдельных цивилизаций писал также известный историк и географ Л.Н. Гумилев[123]. Наличие достаточно четких ритмов в истории последних столетий, хорошо коррелирующих с длинными волнами Кондратьева (порядка 60 лет), показано в работах российских исследователей В.И. Пантина и В.В. Лапкина[124], но к ним мы вернемся подробнее далее, при рассмотрении феномена политического времени.
Итак, в соответствии с современными представлениями, историческое время – это некоторая последовательность действий субъектов. Своеобразной единицей исторического времени выступает интервал, который совпадает с единицей в социальной деятельности конкретного человека или какой-то социальной группы. Структура исторического времени – это своего рода социально-историческая концепция, поскольку она определяется выбором моментов отсчета, которые сами зависят от представлений относительно важности исторических событий. Различные субъекты дадут различную структуру историческому времени. Историческое время измеряется историческим изменением, которое, в свою очередь, определяется социальной практикой, протекающей с разной интенсивностью. Историческое изменение субъекта ведет к своеобразному уменьшению или, наоборот, к удлинению исторического времени[125].
Термином «историческое время» с указанием на конкретное время на школе развития от архаики к постмодерну обозначают также исторические фазы развития стран: – древнее время, средние века (премодерн), новое время (модерн), новейшее время, точнее, период после II Мировой войны, который также иногда называют постмодерном. Проблема заключается в том, что эти термины относятся прежде всего к историческому развитию стран Западной Европы и Америки, который сегодня находятся условно в стадии постмодерна. Другие же страны, например, страны Восточной Европы и Латинской Америки, страны группы БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай) преимущественно находятся в историческом времени модерна. Третьи страны – например, большинство арабских стран, или многие страны Африки – в историческом времени премодерна, а некоторые части Африки – в еще боле древних исторической временах. Эти различия в переживаемых большинством населения историческом времени являются сегодня, в условиях глобализации, источником многих конфликтов и проблем.
Более пятнадцати лет тому назад, в тексте, посвященном осмыслению противостояния разных государств вокруг событий в Косово, я сделал предположение, что условная граница между временем модерна и постмодерна может быть приурочена к моменту, когда ценности суверенитета и ценности прав человека сравняются[126]. Подразумевается, что ценность суверенитета наций и государств, которая была незыблемой ценностью для мирового общественного мнения в XVIII–XIX веках, в XX веке начинает снижаться, а ценность соблюдения прав человека – расти. Точкой пересечения обеих кривых может быть условно названа вторая половина сороковых годов – время Нюрбергского процесса, создания ООН и принятия Всемирной декларации о правах человека. Расхождения же во взглядах политических элит и общественного мнения разных государств по поводу применения силы в Косово может быть связано с тем, что элиты одних стран живут уже в XXI веке, а другие – в первой половине века XX, в период незыблемости суверенитета[127]. Исходя из такого представления, можно предположить, что условная дата начала модерна – это середина XVII века, время подписания Вестфальских мирных соглашений.
Сам термин «модерность» (Modernity) одни историки относят к периоду начиная с XVII–XVIII веков, другие же исследователи ведут его начало со времени Великой Французской революции, когда достаточно резко, как об этом пишет уже упоминавшаяся Линн Хант, изменилось само восприятие времени: «Для тех, кто жил в 1789 и последующих годах, революция стала означать отказ от прошлого, чувство разрыва в в секулярном времени, максимально увеличивавшее и растягивавшее настоящее для того, чтобы изменить его в момент личной и общественной трансформации, формируя будущее в соответствии с открытиями, сделанными в настоящем.
В соответствии с таким подходом сегодня историки говорит о веке XIX как веке динамичном, с иной, чем ранее, скоростью течения времени, размышляя о моделях времени в этом веке в мире и России[129]. И это касается теперь не только революционной или послереволюционной Франции, но и России периода царствования Николая I. Так, в первой статье в упомянутом сборнике, носящей характерное название «Изобретение XIX века. Время как социальная идентичность» ее автор, историк Д.А. Сдвижков пишет, что, как отмечает в изданной в 1832 году статье «Девятнадцатый век» И.В. Киреевский, «главной характеристикой переживаемой эпохи является ускорение времени, влекущее за собой несовпадение века исторического и личного»[130]. И далее он приводит строки самого И.В. Киреевского: «Прежде характер времени едва чувствительно менялся с переменою поколений; наше время для одного поколения меняло характер свой уже несколько раз…те из моих читателей, которые видели полвека, видели несколько веков»[131].
Более того, в каждой отдельной стране ее разные регионы живут как бы в разном историческом времени. Одно время – в столице и городах мегаполисах, другое в средних городах, третье – в провинции. Так, Е.С. Корчмина в статье о XIX веке в Российской провинции писала: «очевидно, что провинция – это не только пространственная, но и временная категория, обусловленная удаленностью от «главных» событий во времени… Эта удаленность от «генеральной линии истории» порождает «провинциальность» как категорию»[132].
Однако развитие технического прогресса, появление железных дорог и развитие телеграфа в России сделали актуальным вопрос о едином времени. «До создания современной инфраструктуры, которая соединила отдаленные территории и ускорила передвижение из одной части страны в другую, существование в России множества местных (то есть «естественных») времен не ощущалось как проблема. Только после запуска в 1851 году первой железнодорожной ветки национального значения от Санкт-Петербурга до Москвы появилось понимание того, что расписание поездов требует унификации времяисчисления»[133]. Так вместе с техническим прогрессом в России появилось и новое единое для страны время.
В заключение раздела об историческом времени стоит привести перечень двенадцати концептов времени, выделенных в работе секции «Концепт времени в европейских и азиатских работах по истории» состоявшегося в 1999 году в Мадриде Международного конгресса исторических наук и приведенный в монографии «Философские проблемы времени»[134]. Этот перечень достаточно хорошо представляет направления размышлений о времени в работах современных историков:
1. «Пульсирующее время» Это понятие фигурирует в античной мифологии и в античных рассуждений об истории.
2. «Циклическое время» – характерно для древнегреческой и римской культуры, а также культуры средневековой Европы.
3. Ньютоновское линейное время, моделью которого является прямая линия, не имеющая начала и конца.
4. Христианское линейное время, символизируемое прямой линией, имеющей начало и конец.
5. Линейное время, идущее в направлении улучшения и прогресса, символизируемое прямой линией, идущей вверх.
6. Линейное время, идущее в направлении регресса, символизируемое прямой линией, идущей вниз.
7. Время как последовательность точек – в исламской историографии.
8. «Спиральное время» – в наиболее полной форме представлено в сочинениях Дж. Вико, О.Шпенглеры и Х.Ортеги-и-Гассета.
9. «Летописное время» или «время анналов», или «время анналистов»: описываемое событие подается как происшедшее в какой-то момент, или в «точке» времени, вопрос о предшествующем и последующем не ставится.
10. «Время хроник», или «время хрониста»: описываемое событие подается как «эшелонированное в глубину», у него есть предыстория и ретроспектива, которая тоже описывается.
11. Собственно «историческая время», или «время историка»: событие подается, как имеющее предысторию и последующую история. Предполалагается при этом, что предыстория и последующая история известны тому историку, который описывает события.
12. «Глубинное» или невидимое время. Оно в известном смысле может быть противопоставлено «датируемому» или видимому времени. «Глубинное» время характеризует самого пишущего историка, характеризует его как аналитика.
Мы завершим этот краткий экскурс в проблему исторического времени строфой из стихотворения Гавриила Державина:
3.3. Социальное время
Переходя к времени социальному, отметим, что в ряде работ под социальным временем понимается достаточно широкое понятие. Так, в академическом интернет-словаре дается такое определение: «Социальное время (время человеческого бытия) – коллективное перцептуальное Время, универсалия культуры, содержание которой лежит в основе концептуального Времени, конституирующегося в феномене истории как осознанной процессуальности социальной жизни»[135].
В учебнике «социальная философия», И. А. Гобозов пишет: «При исследовании социального времени следует иметь в виду, что всякая разновидность времени носит социальный характер, поскольку все, что происходит в обществе, социально. Поэтому время, изучаемое всеми общественными дисциплинами (политической экономией, историей, социологией и т. д.), есть социальное время. Но каждая наука исследует его под своим углом зрения, как уже было сказано выше»[136]. Отметим, что среди перечисленных И. А. Гобозовым наук политическая наука, как таковая, отсутствует.
В другом учебнике, написанным коллективом автором под руководством В.Н. Ярской и посвященном именно пространству и времени социальных изменений, говорится о трех уровнях времени человека.
Первый – это психологическое время индивида, сенсорное, психическое, а также время на уровне сознания, связанное с
Второй уровень связан с формированием и становлением жизненной позиции в сложном процессе социализации личности, осознания ею окружающего мира, своего места в мире. Личностное время сопряжено с социальным временем, обеспечивает выход из временной структуры субъекта в ритмы культуры и общества. Обратное воздействие на личностную структуру времени можно интерпретировать как социокультурную детерминацию этой структуры, включающую организацию производственных процессов и общественные отношения, язык и мышление, типы деятельности и поведение, конкретное знание о времени, грамматические формы времени в языке.
Третий уровень времени человека связан с понятием экзистенции, это – экзистенциальная форма времени, выражающая уровень осознания временных рядов и ритмов собственного существования, жизненного пути и самосознания личности, время осуществления, самореализации личности, фундаментальных целей ее жизни, но не календарная хронология. Этот уровень есть форма реализации социальной сущности, овладение культурой: здесь происходит встреча культур[137].
Соглашаясь с позициями этих авторов, что под социальным временем в широком смысле можно понимать различные аспекты поведения социального человека, мы все же в дальнейшем сконцентрируемся на втором уровне в определении В.Н. Ярской, более того, именно на социальных аспектах жизни человека – то есть его жизни во взаимодействии с другими членами социума.
А.В.Соколов дает такое определение социального времени: Социальное время – это интуитивное ощущение течения социальной жизни, переживаемое современниками. Это ощущение зависит от интенсивности социальных изменений. Если в обществе изменений мало, социальное время течет медленно; если изменений много, время ускоряет свой ход. Согласно «социальным часам», десятилетия застоя равны году революционной перестройки[138].
В рамках представления о социальном времени исследователи обращаются и к восприятию человеком собственного времени жизни – молодости, зрелости, старости – но уже в аспекте социальных ожиданий и социальных ролей, присущих каждому возрасту человека. В этом случае можно говорить, например, об особенностях социального времени молодости или сущностных чертах социального времени в зрелом или преклонном возрасте[139].
В дискуссии на сайте Клуба Фонда общественного мнения Г.Ю. Любарский в 2004 г. определил социальное время как относительную плотность социально значимых событий за равные промежутки календарного времени, а известный петербургский социолог и юрист Я.И. Гилинский отметил, что в 70-е годы он рассматривал социальное время как наполненность пространственно-временного континуума социально значимыми процессами. Поэтому «продление жизни» возможно, на его взгляд, не столько путем увеличения длительности индивидуального существования, сколько увеличением его «наполненности». Количественным же показателем «наполненности» могли бы служить биты информации[140]. На наш взгляд, эти определения вполне могли бы быть взяты за основу.
Мы также солидаризуемся с мнением О.И. Генисаретского, который отмечал, что социальное время существует в объективированном и необъективированном состояниях, подчеркивая, что это его свойство существенно для прогнозирования, ибо управление состоянием времени влияет на объективность и действенность прогноза – его сбываемость. Различая эти два состояния времени, он не отождествлял необъективированное и субъективированное время. Тем самым допускается, что необъективированное время способно существовать во внесубъектных видах, например, как предметность, сознание или мышление, которые несубъективны по природе, хотя и могут субъективироваться[141].
Наряду с жизнью человека в социуме, понятие социального времени относится, на наш взгляд, и к жизни различных социальных институтов – ассоциаций, учреждений, клубов, команд, научных и иных институтов. В рамках социологии организаций и концепций менеджмента показано, что можно говорить о времени жизни этих структур, что каждая организация может быть описана в терминах зарождения (создания), развития, зрелости и угасания (в последнем случае возможным вариантом может быть также ее трансформация в новую структуру). Поэтому и в этом случае мы может использовать многие подходы, получившие развитие при изучении времени жизни живых организмов.
Важным свойством социального времени является также наличие четких социальных ритмов, среди которых выделяются три группы таких ритмов – суточный, недельный и годовой. Физический день с его сменой дня и ночи и градациями рассвета, утра, полдня, сумерек и ночи является основой для ежедневного цикла деятельности человека. В рамках этого цикла жизнь человека достаточно жестко определена (задана) социально – подъем утром, путь на работу, сама работа, так называемое свободное время время, в котором также существуют привязанные к определенным фазам суточного цикла события – футбольный матч или спектакль, наконец, время сна.
В рамках второго – недельного цикла семидневная неделя в европейском календаре отражает библейские представления о шести днях творения мира и седьмом дне отдыха. Установление воскресенья как дня религиозной деятельности является примером традиционного контроля организованной религии за календарем. Известны попытки уйти от семидневной недели с посвященным Богу воскресеньем к десятидневке в революционной Франции (длительность революционного календаря – более десяти лет)[142], и попытка советской власти заменить семидневную неделю на пятидневку, с плавающим выходным (существовала в СССР с 1929 по 1931 год), которая была затем заменена на шестидневку со стабильными выходными, которая просуществовала до 1940 года.
Третий – годовой цикл также достаточно стабилен, особенно в сельской местности, где он связан с различными видами работ в сельском хозяйстве. В городе же он связан прежде всего с отпусками и каникулами, при этом в зависимости от времени года меняются и способы проведения свободного времени. Кроме того, каждый сезон отличается от других своим праздником: Рождество – Новый год, национальные праздники. Символически трансформируясь, смена времен года влияет на наши мысли, чувства, поведение.
Эти ритмы или циклы накладываются на собственные времена жизни или развития индивидуума и организаций, в которых он участвует, учась, работая, или проводя свободной время. Взаимодействия этих темпоральных ритмов и траекторий определяет собой специфику социального времени. Это взаимодействие происходит прежде всего в виде синхронизации социальных ритмов, которая позволяет существовать таким крупным социальных образованиям, например, как мегаполисы. Так, например, образ едущих на электричках на работу в центр мегаполиса жителей пригородов, а потом присоединение к ним уже в метро жителей «спальных районов» по утрам, и такой же синхронный отток людей из центра вечером может быть сравнен с притоком и оттоком крови в сердце живых существ. Тем более, что существует и образ столицы как сердца страны…
Соответственно, любые сбои – аварии в метро, перебои со светом – приводят к сбоям единого ритма, к нарушению социальной жизни и организации. Здесь также встает интересный вопрос о социальных группах, выпадающих из этого единого ритма – например, бездомных, и о социальных последствиях такого «выпадения». Важно также подчеркнуть, что наряду с людьми, выпадающими из общего социального ритма в результате стечения обстоятельств, постоянно появляются группы людей, делающих этот выбор осознанно, как например, хиппи, или поклонники определенных духовно-религиозных учений. Можно сказать, что люди в этих группах настраиваются на свой собственный ритм своего группового времени.
Наконец, в крупных современных городах постоянно происходит миграция населения, при этом приезжающие часто хорошо организованы в этнические общины, в которых жизнь протекает по собственному ритму и порядку. И здесь мы выходим на проблемы, связанные с концепцией мультикультурализма, в соответствии с которой все культуры равноправны и важно не допускать потери их самобытности. Но с другой стороны это будет приводить к постоянному десинхронозу социума, что может стать в будущем источником различных патологий.
Важно подчеркнуть, что здесь можно говорить не только о различных ритмах темпоральной организации, но и о разном историческом времени этих микросоциумов, отражающем реальное историческое время тех регионов и стран, откуда приехали новые жители крупных городов. Соответственно, переходя от городов к стране в целом, особенно к такой громадной стране, как Россия, мы можем говорить и о разном историческом времени ее различных регионов.
В курсе лекций доцента Иркутского госуниверситета Л.Я. Сорокиной «Социология свободного времени», со ссылкой на работы К. Проновоста, выделяются три аспекта современного понимания социального времени:
«1) ценность времени в современном обществе; время ни в коем случае не следует терять, время – деньги, в отличие от праздности, скуки, пассивности;
2) стратегии планирования в организации времени; современное общество ориентировано во времени, настроено на развитие и долговременное программирование. Такой подход контрастирует с фатализмом, чувством бессилия перед бегом времени, рутинной последовательностью действий;
3) социальные концепции времени характеризуются представлениями о среднем и длительном временном горизонте. Понятия прогресса и проекты будущего – главные в этом аспекте социального времени. Будущее, а не прошлое определяет временной горизонт современных обществ. В последнее время в восприятии времени в современном обществе происходят существенные изменения. Люди все больше стараются наслаждаться настоящим. Время меньше определяется в терминах его использования, качество межличностных отношений становится более важным критерием подхода ко времени»[143].
Именно в рамках социального времени, как времени осознанного, появляется такой важный его аспект, как будущее. В рамках психологического времени уже проявляется возможность управления временем, но там горизонт будущего ограничен пределами биологической жизни человека. В случае же социума мы можем уже мыслить в понятиях рода, и представлять и осмысливать варианты будущего времени. При этом важно отметить, что наше будущее не предопределено, и оно творится уже сегодня. Поэтому точнее говорить не об одном будущем, а о веере возможных «будущностей», именно так можно перевести множественную фурму подлежащего «future» – будущее, используемого в названии Международной организации футурологов – World Futures Studies Association».
Возможность существования в человеческом создании альтернативных «будущностей» учитывается в работах коллектива исследователей из г. Таганрога под руководством профессора В.В. Попова, предложившего так называемую «интервальную» концепцию времени, в рамках которой «сознание человека рассматривается сквозь призму целого ряда темпоральных интервалов, которые в той или иной мере отражают определенные сегменты самого человеческого сознания»[144]. В рамках такого подхода мы можем говорить, аналогично грамматике английского языка, о «настоящем будущем» или «будущем прошлым», то есть как будущее воспринимается сегодня или, например, в прошлом веке. В рамках такого подхода авторы также используют такие выражения, как «историческое прошлое» и «историческое будущее»[145].
Собственно говоря, любой процесс активной деятельности в социуме уже связан с организацией нашего будущего, хотя называется этот процесс вполне буднично и привычно – планирование. Другое дело, что чем далее обстоит горизонт планирования, тем сложнее оценить все влияющие на реализацию желаемого варианта будущего факторы, и когда планируются события удаленные более чем на несколько лет, термин планирование плавно переходит в термин «прогнозирование». Мы остановимся более подробно на этом измерении времени позже, сейчас же вернемся к вариантам осмысления времени личностью в социуме.
В ряде современных работ в области исследования социального времени акцентуируется такое его свойство, как нелинейность. Примером такого исследования является работа П.А. Амбаровой и Г.Е. Зборовского, которые используют темпоральный подход для изучения поведения различных социальных общностей. По мнению авторов, с позиций такого подхода «социальное время и временные характеристики социальной общности рассматриваются как системообразующие, сквозные. Время выступает и как внешняя, объективная реальность, в которой разворачивается жизнедеятельность социальной общности, и как внутренняя, перцептивная или конструируемая ее составляющая…. выступает как самостоятельная социальная сила, имеющая собственные законы, тенденции развития и трансформации»[146]. Приведем здесь видение авторами этой работы свойств нелинейного социального времени: «Для описания динамических свойств нелинейного времени применимы понятия текучести и мобильности, фиксирующие непостоянство, подвижность, изменчивость темпоральных структур. Текучесть и мобильность – не единственные свойства динамики нелинейного времени. Оно способно замедлять или ускорять свой темп, искривляться, поэтому характеризуется не просто скоростью, а
Рассматривая категорию социального времени мы не можем не остановиться на концепции Люка Болтянского и Лорана Тевено, которые в рамках прагматического поворота в социологии постулировали существование в рамках социума нескольких основных «градов», или миров, действующих на основе собственных обоснование справедливости и «величия» – ценности, признания людей в каждом из этих градов. Они выделяют шесть таких градов – патриархальный град, град вдохновений, град репутаций, рыночный, гражданский и научно-технический грады. При этом патриархальный град черпает обоснования справедливость в прошлом, он ориентирован на прошлое. Научно-технический град по самой своей природе ориентирован на будущее: «Правильное
В цитируемой книге даются темпоральные характеристики еще одного града: «Рыночный мир, не имеющий опоры во времени и пространстве, критически настроен по отношению к элементам патриархальной природы, поддерживающей закрепленность людей и вещей во времени и пространстве… Традиции, предрассудки, рутины мешают развитию рыночных оппортунистских настроений»[149]. Можно предположить, что град вдохновений также сущностно атемпорален, как и град рыночный. Град же репутаций, как наиболее близкий, по моему мнению, к граду патриархальному, также, хотя и в меньшей мере, ориентирован на прошлой. Град же гражданский, который подразумевает оценку гражданами предлагаемых политиками решений, не может не ориентироваться, хотя бы отчасти, на будущее.
В уже упоминавшемся учебнике «Пространство и время социальных изменений» предлагается следующая классификация оценки времени личностью:
1. Пассивно-ситуативная (сиюминутность и безынициативность, стихийность);
2. Активно-ситуативная (нет пролонгированной регуляции ответственности);
3. Пассивная регуляция (понимание пролонгированных тенденций, но созерцательное отношение ко времени жизни);
4. Активно-созидательная (преобразующий тип регуляции времени жизни, жизненная перспектива, четкая жизненная концепция, сознательная творческая регуляция).
Как отмечает В.Н. Ярская, именно в рамках четвертого типа оценки времени формируется особый общественный личностный феномен – прогностическая устремленность, которая предполагает выбор сценария, переход к управлению социальными процессами и собственной деятельностью[150].
Нас особо интересует именно этот, четвертый тип оценки времени, так как именно он свойственен творцам инноваций, акторам инновационного процесса. Вместе с тем мы должны ясно понимать, что люди этого типа составляют лишь малую часть социума, и их действия будут естественным образом встречать сопротивление со стороны людей с иным восприятием времени, а также аналогичных социальных групп.
В этом разделе мы уже дважды ссылались на работы известного саратовского социолога, д.ф.н. В.Н. Ярской, которая начиная с кандидатской диссертации всерьез занимается проблемами времени – времени социального и не только. Так, вышедший в 2015 году под ее редакцией сборник статей по материалам состоявшейся Саратове Международной междисциплинарной конференции «Калейдоскоп времени: ускорение, инверсия, нелинейность, многообразие»[151], стал своего рода развитием организационной и издательской деятельности Российского междисциплинарного семинара по изучению времени. Его первый раздел носит название «Естественнонаучный темпорализм – время в науках о природе» и открывается статьей А.П. Левина[152]. В 2015 году вышла и книга под авторством В.Н. Ярской «Калейдоскоп времени: следы биографии»[153], представляющая собой удивительное сочетание автобиографии большого ученого и ее размышлений о свойствах времени, которую можно было бы также назвать «Путь к пониманию времени в контексте времени жизни». Эта книга дает прекрасный пример реализации на практике тезиса самого автора о времени в социологии: «Бытие определяется как присутствие через время, но по-разному. В
Отсылая читателя к трудам самой В.Н. Ярской[155], приведем здесь лишь заключительный абзац из ее недавней статьи, открывающей сборник «Калейдоскоп времени»: «Семантика нелинейного темпорализма обусловлена новой рациональностью, концепцией ускорения, социальным режимом, инверсией времени, способствует сплочённой работе памяти, практике исторической реконструкции. Время влияет на жизнь людей не только как затрачиваемый ресурс, но как субъект, социокультурный код, конструируя сплочённость, коммеморацию культурных норм, солидаризируясь, извлекая социальные факты в настоящее. Время раскрывает память, а пространство даёт
В заключение этого раздела отметим, что именно в рамках социального времени рождается и художественный образ времени, образ времени как одна из компонент искусства. Обращаясь к этой сфере, мы встречаемся и с путешествиями во времени, и с различными видами «гостей из будущего», и с осмыслением «эффекта бабочки», так ярко описанного в одноименном рассказе Рэя Брэдбери[157]. Важно отметить, что многие образы времени из художественной литературы, научной и ненаучной фантастики, стали уже, подобно «эффекту бабочки», важной составной частью осмысления, планирования и реализации реальных социальных процессов.
Так, например, среди художественных образов времени, в качестве примера можно выделить, например, образ бренности человеческой жизни в виде трансформации ее длительности в материальный объект – портрет, размеры которого уменьшаются по мере реализации желаний героя («Портрет Дориана Грэя»). Ограниченность человеческой жизни вызывает естественное несогласие мыслящих людей, отсюда возникают стремление и продлить человеческую жизнь вплоть до получения эликсира бессмертия, и разнообразные идеи о воскрешении мертвых. Здесь художественные образы часто тесно переплетаются и с религиозными представлениями, с учетом всей специфики как традиционных, так и вновь возникающих церквей и вер[158].
Второй путь художественного преодоления бренности – переход от уровня индивида на уровень рода, то есть обращение к будущему человечества. И здесь различные образы будущего, или варианты других миров – традиционная составляющая литературы, включая как утопии, так и антиутопии. С другой стороны, эти образы возможного будущего становятся в сознании людей, особенно молодежи, некоторыми реальными целями, некоторые из которых затем реализуются в социуме. Так, например, для поколений советских людей, рожденных в 50-60-е годы, громадное значение в формировании их личности играло творчество братьев Стругацких, творивших целые миры как желаемого будущего, так и будущего достаточно проблемного. Назовем здесь только две проблем, поднятых ими – пределы возможной трансформации цивилизации одного исторического времени под влиянием другой (Книги «Трудно быть богом» и «Обитаемый остров») или проблему соотношения требований безопасности и прав человека («Жук в муравейнике»).
Таким образом, осмысление времени в художественных произведениях, влияя на сознание активно действующих в социуме людей, само становится фактором социальной жизни.
Отметим также, что в последнее время стирается резкая грань между так называемым научным и художественным прогнозом, более того, оба они дополняют друг друга. Так, например, в «Сценариях для России», подготовленных Клубом 2015, сочетаются три варианта сценариев (негативный, оптимальный и средний), как написанных писателями (А.Кабаков[159] и др.), так и подготовленные экономистами, социологами, математиками[160].
И завершим этот раздел строчками Александра Городницкого, геолога, поэта и барда, человека, также, как и братья Стругацкие, значимого для поколений 50–60 г. рождения:
Глава 4
Политическое время
4.1. Сущность политики и специфика политического времени
Прежде чем приступить к рассмотрению свойств и особенностей политического времени, остановимся кратко на самом определении политики и политического. Известно, что существуют много определений политики, однако наиболее кратким и емким из них на наш взгляд является следующее – «политика – это взаимоотношения по поводу власти». Правда, при этом встает второй вопрос – а что это такое – власть? Русскому термину «политика» соответствует по крайней мере два английских термина – politics = борьба за завоевание и удержание власти, и policy – подготовка и реализациям программ решения тех или иных проблем социума – например, жилищная политика, социальная политика, образовательная политика.
Существуют также различные подходы к понятию «политическое». Например, по мнению немецкого политолога Карла Шмитта, феноменологические основания политики находят выражение в специфически политическом различении «друг – враг». Подобно различению «добро – зло» в этике, «прекрасное – безобразное» в эстетике, «выгодно – невыгодно» в экономике, оно конституирует своеобразие и уникальность мира «политического». Сфера разделения на друзей и врагов – это та демаркационная линия, за которой, по Шмитту, начинается сфера «политического»[161]. В соответствии со второй позицией, специфика политического заключается в способности концентрировать публичные ресурсы с целью решения общественно важных проблем. Так, согласно Т. Парсонсу, феномен является политическим «в той мере, в какой он связан с организацией и мобилизацией ресурсов для достижения каким-либо коллективом его целей»[162].
Мы будем в дальнейшем исходить из второго определения сущности понятия «политический», не отрицая, впрочем и правоты в известном смысле Карла Шмитта, так как способность концентрировать публичные ресурсы традиционно понималась прежде всего как способность мобилизовать усилия нации против общего врага. Однако сегодня, на наш взгляд, таким врагом могут быть не столько люди и другие государства, сколько проблемы и вызовы XXI века.
Наибольшей способностью концентрировать ресурсы обладает, как известно, государство, которое сегодня и является институционализированной формой власти. Власть, по Максу Веберу, может быть трех типов – традиционная, харизматическая и процедурная. Именно процедурная власть наиболее соответствует принципам либеральной демократии – правления в соответствии с волей большинства при условии уважения прав меньшинства, вплоть до и отдельных людей. В то же время современная демократическая система управления подразумевает, что решения, принимаемые властью на различном уровне, является предметом обсуждений со всеми заинтересованными группами населения и реализуются с их участием. Такой форме власти и государственного управления соответствует термин governance, который может трактоваться, в отличие от традиционного government, как «управление без управляющих».
В то же время мы понимаем, что такая форма реализации власти еще далеко не является повсеместной, и скорее соответствует историческому времени постмодерна по классификации данной нами ранее. Для стран, соответствующих историческому времени модерна как правило реализуется представительная демократия или конституционная монархия. Для стран, соответствующих времени премодерна, более характерны авторитарные режимы или неконституционные монархии и т. д.
Таким образом, специфика политического времени может быть определена как временная характеристика процессов завоевания и удержания власти (как в виде легитимных выборов, так и иными средствами), а также процессов подготовки, принятия и реализации решений властных структур различного уровня и при сотрудничестве с различными социальными группами и структурами.
Мы уже отмечали ранее определенные аналогии между свойствами геологического и биологического времени с одной стороны, и исторического и социального времени с другой. Теперь настала очередь аналогии между психологическим и политическим временами. Так, именно на уровне психологического времени впервые появляется возможность как осмысления феномена времени, так и попыток управления собственным временем. Напомним, что такое управление представляется возможным путем сознательного принятия решений о ведении здоровом образе жизни, что приводит к некоторому увеличению жизни, или, по крайней мере, не приводит к ее укорочению из-за вредных привычек. Второй путь управления временем заключается в осознанном использовании тайм-менеджмента, в эффективной организации во времени своего графика, в последовательном планировании своей деятельности[163].
На наш взгляд, именно в рамках концепции политического времени мы можем говорить об осознанных и целенаправленных попытках управления временем, но теперь уже не на уровне отдельного организма, как в случае времени психологического, а на уровне целого социума, объединенного в рамках того или иного государственного устройства в политию определенного рода. Некоторые попытки управления временем возможны и в рамках социума, но только в пределах конкретных социальных сообществ – фирм, научных коллективов, групп или сект единомышленников и единоверцев. Для всех остальных – например, их соседей по дому или улице – решения, принимаемые этими группами, не являются обязательными.
Иная ситуация в случае политических, властных решений, которые являются обязательными для всех граждан данной страны. Эти решения приводят к определенным действиям и в экономической, и социальной областях, и в области международных отношений, изменяя реальность, то есть меняя и политическое время. Кроме того, эти решения могут также казаться и непосредственно временной организации жизни людей. Мы уже приводили ранее примеры, когда решениями советского или венесуэльского руководства народы этих стран начали жить не по солнечному, а по декретному времени. Другими примерами является более чем десятилетняя замена в семидневной недели на десятидневную (Франция) и на пяти– и шестидневную (СССР). Таким образом, именно в случае политического времени возможно осознанное управление временем в масштабах всего социума.
В рамках политической науки тема специфики политического времени анализируется в рамках такого находящегося сегодня в развитии направления, как хронополитика. Так, М.В. Ильин еще в 1993 г. писал: «Политика существует только во времени и никак иначе. Однако само время многолико. У него одна логика, когда мы следим за ходом дебатов и бегом секундной стрелки, другая – когда вспоминаем и осмысливаем поворотные моменты и векторы политических изменений, третья – когда приходится оценивать уровни сложности политических систем и институтов, мысленно обобщая накопленный потенциал и воссоздавая пути их развития»[164].
В программной статье, посвященной обоснованию существования хронополитики как направления в политологии, И.А. Чихарев выделяет три «пласта» знания о времени и политике:
Рассмотрим эти пласты времени подробнее.
4.2. Время политики
Здесь первичными являются проблемы политической изменчивости, а также внутренняя логика политических трансформаций. В первую очередь предметом анализа здесь может быть соотношение хронополитики и теории модернизации. Так, один из ведущих российских политологов, М.В.Ильин считает, что эти две научные программы тесно связаны между собой[166]. Исходя из предположения, что «развитие является сущностью модернизации и тем самым эпохи модерна», Ильин интерпретирует нынешний этап мирового развития как предпосылку планетарного доступа к достижениям модерна[167].
Иначе говоря, мы живем в глобальном мире, в котором наблюдается постепенный переход политических режимов от авторитарно-моноцентрических к плюралистическим демократиям[168]. Распространение демократического режима Modelski и Perri даже рассматривали как процесс диффузии политической инновации[169].-
Однако этот процесс, как мы уже отмечали, происходит не одновременно во всем мире, а как бы волнами, исходящими от области стран Западной Европы и Северной Америки, для которых процессы политической модернизации протекали в течение столетий, и получили название «органической модернизации». Для всех же остальных стран политическая модернизация становится «запаздывающей», «задержанной» или «догоняющей», что обуславливает ряд органических для такой формы модернизации проблем, связанных, в частности с тем, что людям хочется жить как их «продвинутые» соседи, но работать они продолжают по старому. Историческое время как бы ускоряется, но его ткань может растягиваться не бесконечно и в некоторых ситуациях она как бы рвется – и тогда наблюдается «срыв задержанной модернизации», в результате чего страна как бы проваливается в более раннее историческое время.
Именно такой срыв произошел в рамках первая волна такой задержанной модернизации, которая имела место в конце XIX – начале XX веков и проходила в странах – соседях Западной Европы – на ее северо-востоке и юге (Германия, Россия, Италия). Этот срыв, который соответствовал приходу к власти в этих странах большевистского (1917 г.), фашистского (1922 г.) и нацистского (1933 г.) режимов отбросил эти страны далеко назад в плане политического времени, хотя задачи экономической модернизации при этом в СССР были выполнены.
Вторая волна задержанной политической модернизации, как считается, развивалась после Второй мировой войны, и была связана в основном с процессами деколонизации в Африке и Азии. Здесь также достаточно часто имели место срывы такой модернизации, причем в значительно более «глубокое» историческое время, чем в случае первой волны (хотя и менее опасное для других стран мира). Примером может служить трансформация Центральноафриканской республики в Центральноафриканскую империю, император которой и бывший президент, Бокассо Первый, был к тому же и людоедом.
Третья полна политической модернизации – или демократизации – как считается сегодня, началась в середине 70-х годов XX века, с краха авторитарных режимов в Греции, Португалии и Испании, и достигла своего максимума в конце 80-х, с крахом «советского лагеря»[170]. Наконец, некоторые исследователи относят серию «цветных революций» в странах СНГ в середине двухтысячных годов к началу четвертой волны, но на этот тезис существуют и серьезные возражения[171]. Все больше данных, наоборот, накапливается в пользу тезиса о том, что мы живет сегодня в период «отката» третьей волны демократизации, в период роста авторитарных тенденций.
Мы видим, что во всех этих случаях используется выражение «волны», как образ распространения политической модернизации в земном пространстве. Отметим также, что это волны и в пространстве и во времени, с другой стороны временная динамика характерна и для любой материальной волны. При этом важно понимать, что образ волны содержит в себе наряду с «накатной» волной, как распространение, например, морской волны прибоя на берег, также и «откатную волну», когда наблюдается обратный процесс.
Мы уже отмечали аналогии в глобальном распространение демократической формы правления с процессов диффузии инноваций. Но здесь возможно и углубление этой аналогии. Так, в наших предыдущих работах предлагалось наряду со стихийным, спонтанным распространением инновации, который может быть описан термином диффузия, выделять процессы, в которых ведущая роль принадлежит государству-реципиенту, элита которого осознанно импортирует политические инновации (импорт), а также процесс трансплантации инноваций, когда инициатива и ведущая роль принадлежит донору[172]. Соответственно, и в процессе политической модернизации наряду с диффузией возможны также модели импорта, и, особенно, трансплантации обсуждаемых политических инноваций. Последняя форма наиболее спорна, так как результат трансплантации на неподготовленную почву может оказаться далеким от задуманного[173]. Можно предположить, что одним из необходимых условий успешной трансплантации должна быть близость исторического времени донора и реципиента.
Поделиться книгой: