И девять ждут тебя карет

– Уверяю вас, это только материал для размышлений, сырье. И вот что я вам скажу. Мы с Розой Готье состряпали штучку, которая произведет переполох в ноябре, и я приехал в Женеву, чтобы проследить за тем, как идет дело. – Он широко улыбнулся. – По крайней мере, это хороший предлог. Я всегда пользуюсь им, когда хочу сбежать из Парижа.

– Как обстоят дела с твоей новой коллекцией моделей? – спросила Элоиза.

Флоримон уронил пепел на рубашку и безмятежно растер его по отвороту элегантного пиджака.

– Идея пока в эмбриональном состоянии. Младенец еще не бьет ножкой, мне долго еще не удастся разродиться, может быть несколько месяцев. А потом, как обычно, бах! – меня осенит и придется вылизывать этого недоноска, пока он не примет какую-то пристойную форму ценой моего кровавого пота и слез. – Тут его взгляд упал на Филиппа, неподвижно сидящего на скамейке, и он добавил, почти не меняя тона: – На дороге между Тононом и замком густой туман.

– Правда? Очень плохая видимость?

Леон де Вальми взял с подноса бокал с коктейлем и подал его жене.

– Кое-где. Но мне кажется, это местное. В Женеве было ясно, конечно, со временем погода на берегу озера может измениться. А, благодарю вас.

Леон де Вальми подал ему бокал. Когда кресло, сделав круг, остановилось перед камином, он увидел на низком столике шахматную доску. Его темные брови поднялись.

– Шахматы? Вы всегда носите их с собой, Карло?

– Почти. Можно надеяться, что мы с вами сыграем сегодня вечером?

– С удовольствием. Но прошу вас, бросьте эти портновские булавки. Я не могу играть, когда за ходами надо следить с помощью телескопа.

– Играть вашими шахматами одно удовольствие, – сказал Флоримон, – не говоря уже о том, что вы достойный противник, с которым стоит скрестить шпаги. Иными словами, это значит, что вы даете мне проиграть в четырех случаях из пяти.

– Гм… – Леон де Вальми оглядел доску. – Кажется, красные играют весьма близоруко в полном смысле слова. Я знал, что ты не обладаешь шахматным мышлением, дорогая Элоиза, но не представлял себе, что дело обстоит так скверно.

Мадам де Вальми лишь улыбнулась, даже не взяв на себя труда объясниться. Да никаких объяснений и не требовалось. Леон знал, кто играл красными, и Филипп сознавал это.

– А, да, – спокойно сказал Флоримон. Он внимательно оглядел миниатюрные фигурки. – О господи, я совершенно запутался, верно? Может быть, мне нужны очки от близорукости. Ты совершенно прав, дорогой Леон, большая ошибка – недооценивать противника. Никогда этого не делай.

Крупная рука быстрыми движениями переставила несколько пешек. Добродушное лицо выражало интерес только к лилипутским маневрам на шахматной доске.

Я заметила, что Леон де Вальми бросил на него быстрый взгляд, выражавший насмешливый интерес, быстро исчезнувший, словно рассеявшееся облако.

– Не могу сказать, что я его недооцениваю. – Потом он улыбнулся Филиппу, молча сидевшему на скамейке. – Заканчивай свою партию, Филипп, я думаю, твоя тетя пока еще не отошлет тебя в спальню.

– Мне бы… не хотелось, благодарю вас.

Филипп съежился и стал еще бледнее.

– Тебя совершенно не должно смущать, что ты проигрываешь, – сказал Леон де Вальми с приторной улыбкой.

Мальчик багрово покраснел. Флоримон ровным голосом сказал:

– Вряд ли мы сможем окончить нашу партию. Я нечаянно спутал фигуры. Прости, Филипп. Я очень надеюсь, что буду иметь удовольствие еще раз сыграть с тобой. Ты прекрасно играешь.

Отодвинув доску, Флоримон с улыбкой посмотрел сверху вниз на ребенка, который ответил ему лишь быстрым взглядом. Потом он откинулся на спинку стула и, ласково улыбаясь хозяину дома, начал рассказывать одну из своих невероятных историй, отвлекая внимание присутствующих на себя. Филипп казался еще меньше на своей скамейке: он сидел молча, словно воплощение мрачного одиночества. В эту минуту мне хотелось убить Леона де Вальми и его изысканную супругу. Филипп, должно быть, почувствовал мой взгляд, потому что вдруг посмотрел на меня. Я подмигнула ему и улыбнулась. Его лицо оставалось неподвижным. Черные ресницы снова опустились.

Дверь отворилась, и вошел Седдон, лакей супругов де Вальми. Пройдя через всю комнату, он подошел к Элоизе:

– Мадам, только что звонил мсье Рауль.

Элоиза быстро повернула голову к мужу:

– Мсье Рауль? Да, Седдон, я вас слушаю.

– Он просил меня передать вам, что едет сюда, мадам.

Леон де Вальми со звоном поставил стакан на ручку кресла:

– Сюда? Когда он звонил? Откуда?

– Не могу сказать, сэр. Но не из Бельвиня. Он сказал, что будет здесь вечером или ночью.

Наступила пауза. Я слышала мягкое, приятное тиканье красивых часов, стоящих на камине.

Потом Флоримон добродушно сказал:

– Как приятно! Не помню, когда я в последний раз видел Рауля. Надеюсь, он успеет к ужину?

– Вряд ли, мсье. Он сказал, что может опоздать, и просил не ждать его. Он просто сообщил, что будет здесь сегодня, – ответил Седдон.

– А что еще он сообщил? – спросил Леон де Вальми.

– Это все, сэр.

– Он не сказал, что случилась какая-то неприятность… в Бельвине?

– Нет, мадам, что вы.

Флоримон хмыкнул:

– О чем вы беспокоитесь, дорогая? У них там, наверное, неделю дует мистраль, и он решил просто удрать от него. Ужасно нездоровый ветер!

– Обычно он бежит в другом направлении, – очень сухо произнес Леон. – Хорошо, Седдон. Благодарю вас.

– Вы не могли бы предупредить миссис Седдон, чтобы она немедленно велела приготовить комнату, – сказала мадам де Вальми.

– Конечно, мадам.

Седдон, безучастный как всегда, наклонил голову. Я заметила, что Элоиза де Вальми вновь посмотрела на мужа. Со своего места я не могла различить его лица, но мадам кусала губы, побледнела и выглядела напряженной и усталой.

Веселенький прием готовится единственному и любимому сыну. Он и Филипп… Представление о Вальми как об уютном семейном доме было сильно поколеблено. Мне припомнился приют Констанс Батчер.

И тут большая люстра брызнула радужным каскадом яркого света. Седдон прошелся по комнате, задергивая занавеси и наполняя бокалы. Зазвенели стаканы, кто-то засмеялся. Филипп весело вскочил и стал помогать Флоримону складывать миниатюрные шахматы. При ярком свете люстры напряжение сразу же ослабело, потом вовсе исчезло. Огонь камина, смех, смолистый запах сосновых поленьев, звон медных колец, на которых держались портьеры, и тяжелый свистящий звук тяжелого атласа… Чистейший абсурд населять изящный замок Вальми мрачными привидениями Торнфилд-холла![8]

Князь Тьмы повернул красивую седовласую голову и сказал по-английски: «Ну выходите же, Джен Эйр!»

Должно быть, я подскочила на стуле не меньше чем на фут. Леон удивленно посмотрел на меня и сказал:

– Я испугал вас? Прошу прощения. О чем вы так глубоко задумались?

– Об одном месте в Йоркшире, которое называется Торнфилд-холл.

– Значит, мы думали об одном и том же? Неудивительно, что вы так подскочили.

Его темные брови поднялись.

– Мне надо быть очень осторожным… – Он улыбнулся. – Может быть, вы вернетесь к своим обязанностям, пока мсье Флоримон не напоил вашего питомца вермутом? Нет, Филипп, я тебя уверяю, этот напиток тебе не понравится. А теперь попрощайся – пожалуйста, по-английски – и иди.

Филипп вскочил со скамейки и попрощался, вежливо, хотя и чересчур охотно. Мне кажется, я была так же довольна, как и он, когда наконец, взяв мальчика за руку, в свою очередь пожелала всем спокойной ночи и удалилась.

– Спокойной ночи, мисс Эйр, – проводили меня до самой двери произнесенные любезно-издевательским тоном слова Леона де Вальми.

Весь вечер Филипп был немного подавлен, но в остальном довольно спокойно пережил стычку с дядей. Уложив его, я в одиночестве поужинала у себя в комнате. Ужин принесла Альбертина, кислолицая горничная мадам де Вальми. Она вошла, крепко сжав губы, всем видом показывая, что подвергается такому унижению помимо своей воли.

– Спасибо, Альбертина, – весело сказала я, когда она, пожалуй излишне резко, поставила на стол последнюю тарелку. – О, между прочим…

Уже дойдя до дверей, горничная обернулась, ее плоское лицо ничего не выражало, кроме злости. Она излучала очарование и грацию рассерженного скунса.

– Ну что?

– Вы не помните, я брала в аптеке таблетки для миссис Седдон на прошлой неделе или нет? – спросила я.

– Нет, – сказала Альбертина и снова повернулась к двери.

– Я не брала или вы не помните?

– Я не помню. А в чем дело? – не оборачиваясь, раздраженно произнесла она.

– Миссис Седдон сегодня попросила меня принести ей таблетки, а мсье Гарсен говорит, что я брала их на прошлой неделе. Наверное, я отдала ей таблетки вместе с другими покупками. Совершенно не помню. Вы не знаете, был ли приложен рецепт к списку, который вы мне дали?

Квадратные плечи поднялись.

– Может быть. Не знаю. – Плоские черные глаза смотрели на меня с ненавистью. – Почему вы сами у нее не спросите?

– Прекрасно, я спрошу сама, – холодно ответила я. – Можете идти, Альбертина.

Но дверь уже закрылась. Сжав губы, я посмотрела ей вслед и начала есть.

Немного позже раздался стук, и в комнату с приветливой улыбкой вкатилась миссис Седдон. Я сказала, не дав ей произнести ни слова:

– Эта женщина, Альбертина… Что ее укусило? Прямо змея!

– Ах, Альбертина… – Миссис Седдон фыркнула. – Она бесится, потому что я велела принести вам ужин. Берта помогает Мариэтте приготовить комнату для мистера Роула, потому что Мариэтта не выносит Альбертину, а та становится кислой, как лимон, если попросить ее помочь. Она признает только мадам. Хорошенькая парочка – она со своим Бернаром! Я думаю, ее братец ограбит банк, если хозяин хотя бы намекнет на что-нибудь такое, но для другого даже пальцем не пошевелит.

– Этому можно поверить. Не понимаю, как только мадам ее терпит.

– А вы думаете, с мадам она корчит такую кислую рожу, как со всеми прочими? Как бы не так! Ах-ах, цирлих-манирлих, тихоня, воды не замутит, прямо голубка. – Речь миссис Седдон была весьма колоритна. – Она фыркает здесь на всех, кроме своего Бернара. И наверняка ревнива как черт: не может перенести, если мадам улыбнется кому-нибудь, кроме нее. Она знает, что вы нравитесь мадам, вот где собака зарыта, можете мне поверить, дорогуша.

– Я нравлюсь мадам? Откуда вы знаете? – удивленно спросила я.

– Она очень хорошо отзывается о вас, – успокоительно сказала миссис Седдон, – поэтому можете не беспокоиться. Плюньте на эту Альбертину.

Я засмеялась:

– Я и не беспокоюсь. Как ваша астма? Вам как будто стало лучше.

– Мне действительно лучше. Приступы быстро проходят. Хуже всего весной, но мне теперь никогда не бывает так плохо, как раньше. Помню, когда я была еще совсем девочкой, матушка мисс Дебби мне говорила…

Я остановила ее с ловкостью, которая дается лишь практикой:

– Боюсь, что сегодня мсье Гарсен не пошлет нам антигистамин. Он говорит, что я брала его на прошлой неделе. Я отдала вам лекарство, миссис Седдон? Мне ужасно стыдно, но я совершенно не помню. И другие вещи, которые я купила по вашему заказу? Там было какао «Нестле», еще пуговицы и вата. А вы получили часы из починки?

– Разве я просила вас принести таблетки? Совершенно не помню. Там было много всего, может, были и таблетки. – Она засмеялась, немного задыхаясь. – Я, должно быть, не заметила, потому что они мне сейчас не нужны, но мистер Гарсен, наверное, прав. Вот уж зануда – прямо ежедневное вечернее чаепитие. И весь высох, как неживой. Сегодня проверю у себя в шкафу. Простите, что доставила вам беспокойство, дорогая.

– Что вы, никакого беспокойства. Я принесла вам аспирин и одеколон. Вот они, вместе со сдачей.

– Спасибо, дорогуша… я хотела сказать, мисс Мартин.

– А господин Флоримон останется на ночь или он приехал только к обеду? – спросила я.

– Он приехал к обеду, но думаю, что пробудет здесь допоздна, чтобы увидеться с мистером Роулом. Еще может случиться, что они попросят его остаться на ночь, если туман не уляжется.

Я встала и подошла к балконной двери.

– Не вижу никакого тумана. Великолепная ночь.

– Правда? Да, я думаю, это только внизу, у реки. Мы ведь очень высоко. Но дорога большей частью идет вдоль берега, недавно в долине был несчастный случай. Это очень опасная дорога, особенно в темноте.

– Могу себе представить. – Я вернулась к своему стулу, вспоминая о неприятном происшествии в гостиной. – Может быть, мсье Рауль и не приедет сегодня.

Миссис Седдон отрицательно покачала головой:

– Приедет. Если он сказал, что приедет, надо его ждать с минуты на минуту.

Она внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Они что-то сказали о нем там, внизу?

– Ничего. Они удивились его приезду. Вот и все.

– Нечему тут удивляться, – таинственным тоном сказала миссис Седдон. – Сюда он может явиться только из-за денег.

– Правда? – спросила я, чувствуя себя довольно неловко. В конце концов, всяким разговорам есть предел. – Я подумала… у меня сложилось такое впечатление, что дело может идти о чем-то, касающемся Бельвиня.

– Ну да, – ответила миссис Седдон. – Именно это я и имею в виду. Всегда речь идет о Беллвине и деньгах, – вздохнула она. – Я уже говорила вам, что мистер Роул управляет имением своего отца. Время от времени он приезжает сюда, чтобы побеседовать с отцом относительно этого имения, и тогда… – она снова вздохнула, – друг другу говорится много неприятного. Когда мистер Роул просит денег для Беллвина, обязательно начинается скандал. Хозяин желает истратить их на Вальми, и не успеешь оглянуться, как они начинают грызться, как собака с кошкой, или, вернее, как две собаки, потому что никак не скажешь, что мистер Роул похож на кошку… что за скверные вороватые создания, эти кошки! Но они всегда грызлись, с тех пор как мистер Роул вырос и мог дать сдачи, и всегда…

– Он… он, должно быть, хороший хозяин, – торопливо прервала я.