Помоги проекту - поделись книгой:
Благодаря руферским полазам в отрочестве, девицы легко взлетели на забор и, спрыгнув, понеслись к машине, где их ждала Уна.
– Ну?! – кричала та уже издалека.
Они махнули руками за спины – мол, глянь! С забора сыпались месье N. и его персональные деревянные солдаты.
– Бля! – Уна газанула и подъехала им навстречу. – Но тогда эти суки уже перекрыли выезд на трассу, это понятно?
– Да!
– Что делать будем?
– Только если через овраг? – с большим сомнением произнесла Роза.
Овраг расстилался перед ними приблизительно Тихим океаном, только без воды. Откуда здесь была эта природная ископаемая впадина в земле, с рекой и рощей на дне? Едва дыша, беглянки оглянулись: уже с обеих сторон к ним приближались вооружённые люди, явно негостеприимно настроенные.
– Погнали! – Фелиция кивнула, и Уна, подав задом и развернув машину носом к обрыву, тихонько ступила колёсами на грунтовую дорогу в осыпях.
Обливаясь потом от напряжения, несколько раз попрощавшись с жизнью, через нескончаемые пять минут спуска они встали на плоскость дна. Отшвырнув дверцы, девушки вывалились наружу. Крошечные фигурки их преследователей зависли где-то очень далеко вверху.
Они упали на траву и предались кайфу: есть ли больший кайф, чем уйти от погони? А от погони с перестрелкой? То-то и оно…
Да, тридцать тысяч они потеряли, но зато сохранили ресурс в виде самих себя, а деньги – голуби: как улетели, так и прилетят.
Повалявшись и отдышавшись, они поднялись. Дискуссия: сможет ли Уна поднять машину по склону вверх, долго не продлилась, – выяснилось, что мотор сдох.
– Сорри, вверх придётся на своих двоих, – Уна пожала ручку машине.
– Хочу от жизни только душ – воняю, как козёл, – пожаловалась Ро.
– Не ной, только бы дойти уже наверх, – подбодрила её Фло.
Через тридцать пять минут, едва живые, мокрые, через силу дышащие, они выбрались из марианской впадины оврага на поверхность. В первом же попавшемся кафе рухнули за столик на улице и дышали, как собаки, с открытыми ртами. За спинами хлопнула дверца, официант шёл принять заказ…
Но вместо официанта, загородив солнце, перед ними встала мадмуазель Бланш:
– Ну что? Рады, не передать словами как?
Уна вскочила, но ручка с многочасовым маникюром повелительно упёрлась в воздух прямо перед ней:
– Спокойно, не нервничаем.
– Как вы нас нашли? – спросила Ро.
– А что тут сложного-то? – ухмыльнулась мадмуазель Бланш. – Сверху посмотрела: поковыляли голубушки. Так за вами и пришла. Просто поверху.
– Одна? – Фло смотрела из-под ладони, козырьком приложенной к глазам. – Зачем?
Та закурила и наклонилась прямо к её лицу:
– Знаешь, сколько я ждала, чтобы сдать N. за самую низкую цену из возможных?
Уна и Ро подняли брови. Мадмуазель Бланш распрямила осиный стан и одним движением задрала кремовый верх офисного костюма: к беленькому животику, засунутая за пояс узкой бежевой юбки, подпирая снизу не нуждающийся в этом бюст в кружевах, торчала чёрная папка! И файлы в ней действительно были разноцветными!
– Просто Лара Крофт – расхитительница грибниц, – одобрила Уна.
– Так, оплатите мне мой кофе! Какой тут самый дешёвый? Маленький эспрессо мне! Быстро!
Рошель и Флоранс переглянулись: эти двое давно разговаривали без слов.
– Ты вообще кто? – спросили они секретаршу.
– Я – Одиль, – сказала четвёртая в – отныне – четвёрке.
Глава 7
Всообщениях от Ловца Дада обнаружил оценку за выполненное задание: «лайк». Эта немногословность настолько возмутила его, что он, схватив ноут, завалился в постель почти на сутки, пытаясь нагуглить следы своего уничтожающего переписку собеседника. Набрав просто ник, он получил 66 600 000 ссылок. Было понятно, что надо как-то отфильтровать поиск.
Дада вбил в строку: Ловец хочу умереть, на мониторе появился старый список с синими буквами – следом его первого клика, вызвавшего все последующие события. Он убрал «умереть» и вбил: убивать.
На запрос «Ловец хочу убивать» выпало 345 тысяч ссылок и первые страницы были посвящены «Ловцу во ржи». Дада прошёл по одной из них на текст романа, выложенный онлайн, и завис до вечера: прежде он не читал эту книгу. Которая оказалась превосходной! – так мама говорила только о вине: превосходное, слово было вообще не из его лексикона, но об этой книге, если бы его спросил кто-то, он мог отозваться только так.
Дада вспомнил шутку Ловца в их первый диалог: «Почему Ловец?» – «Потому что ловлю неразумных детишек», – тогда непонятно пошутил тот. Сейчас Дада призадумался, откинувшись на спину и глядя в темнеющее за окном небо. В доме напротив кто-то разжёг камин, и над крышей рассеивалась струйка белого дыма.
Он снова перевернулся на живот и набрал в поиске: форумы и сайты для вербовки террористов.
И весь этот «Диджитал Джихад» на несколько часов поглотил его.
…С квадратной головой, совершенно опустошённый, он выбрался на улицу, чтобы перекусить, и вернулся домой с багетом и коробкой китайской еды. Нажав на «энтер», он обнаружил на мониторе полную цепочку своего поиска по теме: в аккуратный список на чёрном фоне были сведены и помечены временем посещения все сайты и форумы за этот день. Стало не по себе.
Дада, забыв о еде, снова вернулся к поиску, но на белом поле, кроме строки для ввода запроса, внезапно появился и принялся расти анимированный Троллфэйс – и постепенно занял собой весь экран. Когда огромная зубастая пасть во весь экран с грохотом взорвалась, Дада отпрянул.
К компьютеру он больше прикоснуться не посмел.
Теперь, в надежде, что она тоже придёт, Дада ходил завтракать, обедать и ужинать в то кафе недалеко от дома, где они случайно познакомились и так отлично выпили. Денег у него не было, поэтому, растягивая время, он брал кофе, а вечером – пиво и сидел, крутя головой. Когда он ждал её за «их» столиком, как-то верилось, что с минуты на минуту она появится со стороны бульвара Батиньоль и он сможет купить у неё сигаретку.
Но дни шли, Марин не приходила, Ловец пресекал любые попытки Дада что бы то ни было разузнать о нём: каждый раз его ждал отчёт со всеми пунктами его сетевых посещений. Однажды, в ярости от этого тотального контроля, он зашёл на самый большой сайт, где тусовались хентайщики со всего мира, и оформил запрос на мультипликационную порнографию как «юный служащий имеет босса». Поиск начался, но на мониторе появился глумливо кивающий Троллфэйс, и Дада с ужасом понял, что Ловец пасёт его в режиме «онлайн» практически постоянно. После этого он приуныл окончательно и попыток вычислить Ловца больше не предпринимал.
«На твоё имя отправлена посылка. Её надо забрать на почте и отвезти в “Шарль-де-Голль”. Не вскрывать!»
С первого задания прошло дней десять… Всего! Что за план придумал его виртуальный преследователь? Наверное, пора идти в полицию? Что меня ждёт?
Дада стоял в очереди к окошку на получение посылки и чувствовал, как грохочет и вздрагивает сердце. Он понимал, что попал в какую-то жуткую историю и что выбраться из неё, например, просто сменой адреса не удастся.
Вот что в этой вот посылке? Не навредит ли он людям, стоящим сейчас с ним здесь в очереди на почте? Этой даме со старой таксой? Кудрявой матери двоих шумных детей? Гламурному высоченному парню с такой чёрной кожей, что в ней, как в крыле лимузина, отразилось большое, во всю щёку, окно почты.
Он протянул квитанцию и стал ждать. Наконец служащий вручил ему прямоугольник, словно внутри была книжка, но потяжелее, на обратной адресу стороне прилеплена круглая чёрная наклейка с жёлтым крестом – это что-то значит?.. Выходя на солнечную улицу, Дада беспомощно оглянулся на зал: старая такса с морщинками на лбу озадаченно смотрела ему вслед. Он положил посылку в сумку через грудь и, сунув руки в карманы, пошёл куда глаза глядят.
Вариантов было всего два: отвезти пакет в «Де-Голль» и заявить Ловцу, что больше он не будет выполнять его задания – хоть убейте! И второй – пойти в полицию, отдать им пакет и рассказать о своем виртуальном мучителе.
А вдруг я войду в полицейское отделение, и сработает детонатор?..
А вдруг он сработает в аэропорту…
А вдруг я открою пакет прямо сейчас?!
Он огляделся: в свои права вступало тепло, и Париж, как огромный сад с людьми вместо пчёл, гудел их голосами; человеческие пчёлы собирали нектар лета в солнечных пятнах на тротуарах и стенах домов, в прыгающих тенях листьев на цветных столиках кафе, жмурились на лавочках и в раскрытых окнах автомобилей. Нестерпимо захотелось на природу, и Дада вильнул в распахнутые, как нарядная обложка в детскую книжку, ворота парка Монсо.
Был субботний полдень, и множество детей в сопровождении родителей – и даже целых семей – важно предавались развлечениям: к карусели тянулась нарядная очередь, на крепко пахнущих пони, караваном вышагивавших по центральной широкой аллее, восседали всадники и всадницы в маленьких защитных шлемах, носились за мячиками собаки, папы играли с дочками в волейбол и в резиночку, с сыновьями – в бадминтон и футбол. Повсюду на газонах сидели и валялись на свежей, отчаянно зелёной молодой травке, поодиночке и компаниями, неисчислимые посетители.
Французы предавались любимому времяпрепровождению: создавали из общедоступных ингредиентов совершенно исключительное произведение собственного дизайна. В данном случае – стол для пикника. На траве расстилали скатерти, свои места занимали салфетки и приборы, тарелки и миски с салатами, блюда с закусками и бутылки с водой и вином.
Не говоря уже о том, что полагающийся соломенный чемодан был ещё прабабушкин, скатерть с бледными цветами полинявшего рисунка – бабушкина, а разноцветные толстенькие бокалы – мамины, все они неизвестным науке способом так же продолжали присутствовать на каждом семейном пикнике – и со своими спутниками, не забудьте, со своими возлюбленными! Всякая новая хозяйка привносила в завтрак на траве приметы выпавшего уже ей времени: и если сейчас молодая сексуальная мама в пышной юбке с бантом на спине, выгодно подчеркивающем её талию, раскладывает сыры на большой крутящейся доске, чтобы удобно было дотянуться до любого из королей застолья, можно быть совершенно уверенным, что её пока единственная трёхлетняя – и уже навсегда старшая – дочка, когда и ей придёт время завязывать бантик на тонкой талии, будет вынимать из чемодана для пикников и эту, уже потемневшую от времени, сырную доску с крутящимся полотном – оставшуюся от мамы.
Дада валялся на траве в тенёчке и из-под прикрытых век разглядывал раскинувшиеся вокруг пикники с многочисленными участниками. Мимо процокали копыта лошадей: верховые полицейские объезжали переполненный парк, и рядом с пони их лошади на асфальтированной дорожке тоже выглядели как родители. Все эти картины были исполнены такого мира, что он снова почувствовал, как не может сглотнуть слюну – спазм перехватывал горло.
Плоская сумка у него под головой словно бы пульсировала опасностью, от чёрной наклейки с жёлтым крестом исходили волны тревоги. Излучение угрозы распространялось прямо из неё при его посредничестве на всю жарко-дремотную плавность окружающего бытия, под зажмуренными от солнца и удерживаемых слёз веками приняв образ алой паутины, штрихами которой всё связано со всем. Однажды ещё в школе он вместе с классом оказался в музее Орсэ и краем глаза приметил одну картину, к которой потом вернулся специально и просидел перед ней неизвестно сколько.
На той картине высотой в средний человеческий рост – что позволяло и зрителю войти в неё – художник изобразил семейство, отдыхающее, вероятно, после обеда в саду при доме. Человеческие фигуры почти все карикатурные, а вот дом написан вполне серьёзно и обстоятельно: в нём два этажа, жёлтая штукатурка – прекрасный фон для цветущих кустов роз или рододендронов, да и оливы безупречно гармонируют с ним. Скорее всего, это юг Франции… Белые ставни, высокие дверные проёмы – этот дом, наверное, уже достался в наследство кому-то из пары бабушки и дедушки: здесь, на картине, они – центральные персонажи.
Не дурак поесть и выпить, дедушка сидит в правом углу полотна, положив меж толстых круглых ног крутое пузо, и набивает трубочку табаком. На нём тесные брюки, жилет с не застегивающимися пуговками и белая рубаха с уравновешивающими тесноту остального наряда роскошными рукавами. Шляпа, старая, соломенная, потерявшая форму и потому любимая, скорее всего, всегда валяется под рукой, где-то перед дверью в сад.
Его почтенная супруга, всецело разделяющая хотя бы один интерес мужа – к еде! – восседает прямо по центру. Её поднятое к стоящей рядом девочке глупое круглое лицо над толстой грудью озарено любовью к внучке. Руки топорщатся в стороны, никак их к валикам грудей не прижать, вдоль тела не опустить, и, если бы можно было представить себе толсторукого пингвина или моржа на южном солнце и в платье с вензелями, таков он бы и был. Всё в этой паре гротескно, презираемо художником: и избыток плоти, и недостаток ума.
Словно бы разглядывая своё и своей уже супруги будущее, на старика задумчиво смотрит полуразвалившийся на плетёной садовой скамеечке пока ещё стройный молодой мужчина – возможно, сын этой пары. А может быть, зять, и тогда их дочь – эта дама, играющая с котёнком слева от гранд-мер? Нет, вряд ли: в семье, где такое количество маленьких детей, их мать никогда не найдёт времени кокетливо поиграть с котёнком. Это, скорее всего, ещё одна дочь стариков, которую никак не выдадут замуж. Наверное, под видом игры с котёнком она играет с мужем сестры, которая либо в окошке на втором этаже, либо затаскивает в дом ещё одного ребёнка, девочку в пышном белом платьице – поперхнулась? Порезалась? Описалась?
Наказана!
Статичные фигуры взрослых на первом плане перемежаются детьми: девочка-подросток тянется к сестре с поцелуем или утешением, мальчик на скамейке с отцом, девочка беседует с бабушкой, наказанная в доме; и на траве, с собственным пикником одинокий малыш, с которым Дада ассоциировал себя.
Разглядывая эту огромную ироничную картину, зритель в лице Дада почувствовал совсем не то, о чём писал художник. Глупые? – Да! Скучные? – Да! Толстые? – Да! Смешные? – Тысячи раз да! И всё же они были семьей, с домом, садом, спальнями для девочек и для мальчиков… С собаками! И кошка с котятами есть… Гранд-мер и гранд-пер сохранили этот чудесный дом, не пропили и не потеряли, и следили за чудесным ухоженным садиком вокруг, и наверняка у такой бабушки получаются одни из лучших в округе равиоли Дофине! А если уж она возьмется осваивать, кроме своих выдающихся, воздушных, как взбитые сливки, гратенов или пирогов с грецкими орехами, новое какое блюдо – да вот хоть артишоки в костном мозге даже или на спор фаршированное свиное копыто! – будьте уверены: блюдо выйдет не хуже, а иной раз и лучше оригинального исполнения!
Бабушка умела и любила уметь готовить. Даже деда она обучила простейшему и вкуснейшему блюду, которое, к восторгу своих собутыльников, он легко собирал на костерке в лесу, если приятели решали поохотиться. Всё очень просто, но ты всегда будешь сыт, а значит, никогда не пьян. Понял? Не кричи. Я положу тебе в корзинку для пикника всё уже порезанное: ломти хлеба, копчёную грудинку, порезанный чернослив, единственное, что будет нужно порезать самому – реблошон, кусков сыра надо по количеству бутербродов. Понял? Не кричи. Разогреваешь на огне сковородку, поджариваешь кусочки грудинки. На каждый ломоть хлеба кладёшь по куску сыра, грудинку и кусочки чернослива. Дальше надо подержать бутерброды на огне, пока сыр не расплавится. Есть горячими! Понял? Не кричи.
Дедушкины охотничьи савойские бутерброды отлично шли с вином и пользовались популярностью, и он часто делал их с детьми дома, в саду, где это лакомство уплетали так же замечательно.
Бабушка же с малых лет передавала секреты своего мастерства внучкам, и блюдом-посвящением в гастрономы четырёхлетней девочки становился весёлый и красивый десерт «груша в красном вине», приготовление которого в полной мере могло явить волшебство кулинарных священнодействий.
Те из внучек, кто уже прошёл обряд инициации, ревниво наблюдали процесс чуть в сторонке, а те, кто ещё только ждал своей очереди вырасти до необходимых четырёх лет и приготовить свою первую красную сладкую ароматную грушу, крохи трёх и даже двух с половиной лет, завороженно следили за действиями счастливицы, которая вместе с гранд-мер колдовала за настоящим, а не кукольным столом, поставленная на стул с соломенным сиденьем, и готовила из настоящих продуктов, а не из цветочных лепестков, камешков и воды – и в настоящих кастрюльках!
– Когда готовишь – никогда никуда не торопись, – начинала бабушка, повязывая фартуки себе и своему поварёнку. – Надень чистенький постиранный фартук, обведи взглядом свою кухню: всё у тебя здесь так удобно устроено! Всё и под рукой, и красиво!
Девочка словно впервые обводила глазами кухню – и зрители тоже – и видела удобные столы вдоль стен, множество банок и коробок с бабушкиной палитрой красок и оттенков для еды, видела сияющие кастрюли и сковородки, вычищенную плиту, буфет с джемами и медами, оливками и маслинами, видела цветы в горшках на внешних каменных подоконниках, и дальше взгляд мог лететь широко и далеко в долину, расстилающуюся до самого горизонта и тоже похожую на скатерть, сервированную домиками, разноцветными салфетками полей, букетами садов, шёлковой дорожкой реки и шпилями соборов, которые, как старинные, серебряные с хрусталём, приборы для масла и уксуса, возвышались надо всем остальным.
– Вот. Скажи себе: что бы где ни было, а я не буду торопиться и получу удовольствие!
И бабушка с внучкой приступали: из корзины по числу взрослых едоков выбирали подходящие груши – плюс одна, придирчиво сравнивали, чтобы ровненькие, в один размер. Груши должны быть не совсем зелёными, но ещё твёрдыми, немного недозревшими, а ни в коем случае не теми тающими кусками фруктового мёда, которыми они могут стать, если дать им дозреть, и от которых тогда теряют головы пчёлы и молодые женщины, хохочущие и не вытирающие сладкий сок, что течёт по их смеющимся ртам и задранным вверх подбородкам.
Потом в кастрюльку надо вылить бутылку красного вина и поставить на медленный-медленный огонь: в вино мы с тобой положим вкус наших груш. Вот, давай мне апельсин. Бабушка брала протянутый апельсин и объясняла: каждая хозяйка готовит по своему всё. И груши тоже! Кто режет апельсинчик на дольки и так дольки с кожурой и опускает в вино, кто-то, как, например, твоя бабушка, очищает корочки и кладет в вино только их, а сок выжимает в уже почти готовый сироп. – Бабушкины руки ловко раздевали апельсин, – два надреза крест-накрест на оранжевой кожуре с красными бочками, и вот уже голенький апельсин ждёт на блюдце чуть в стороне. А кожура белыми с изнанки лодочками плавает по Красному морю.
Дальше бабушка гремела жестяными банками для специй – квадратными, с плотно пригнанными крышками, чтобы ни один выдох драгоценных экзотических, издалека припутешествовавших к ним в деревню пряностей не тратился зря.
Эти жестяные банки были такими древними, доставшимися ей самой ещё от её бабушки, что ни рисунков, ни надписей было уже не разобрать, только на одной банке сохранился жёлтый глаз чёрного чертёнка. Бабушка знала их как-то по наитию, но, если уж и сама сомневалась, она либо ожесточенно громыхала содержимым внутри у самого уха, либо уж чуть-чуть приоткрывала щёлочку между крышкой и глубиной жестянки и совала туда нос. Так на свет появлялись и сначала ложились на мраморную столешницу палочка корицы, стручок ванили, несколько гвоздиков гвоздики, несколько горошин чёрного перца.
– Ох, мать моя-покойница перчила груши! – каждый раз с восторгом восклицала бабушка. – Рот так и обжигало. Хорошо, если не расчихаешься. – И пока девочки с ужасом переглядывались на слово «покойница» – как это покойница перчила? Вылезала из-под пухлого мраморного ангела на старом кладбище из своей могилки и специально приходила приготовить груши со специями? – бабушка тоже переносилась куда-то вдаль, дальше долины в окне, и на несколько секунд её круглые глаза останавливались, будто бы она видела то, чего больше никто другой в кухне не видел. – А моя бабушка ещё отламывала самый кончик сухого лаврового листа и тоже добавляла его в вино. Ну а что: пикантно было… – с сомнением говорила она. И постановляла: – Главное – прадедушке нравилось!
Опустив тщательно отмерянные специи в медленно нагревавшееся вино – детская растопыренная ручка от этой великой ответственности замирала над кастрюлей, – кулинары переходили к следующему этапу готовки. Бабушка, ясное дело, своим острым, как сабля, ножом, сама чистила груши, но подробно объясняла каждое действие:
– Начинай от хвостика к попке, тогда получится оставить такую маленькую фесочку на голове. – Дитя с восторгом видело – и правда! Турецкая феска на голове груши, с хвостиком! Скоро на доске лежали раздетые белые груши, крупинки, как кожа, шапочки над голыми тельцами. Бабушка сосредоточенно принимала решение, мёд или сахар в этот раз добавить в вино: сахар! Вино какое-то не слишком плотное попалось, и цвета будет недостаточно. А значит, для цвета мы добавим… Ну, потом, потом.
Высыпав в горячее вино пару столовых ложек сахара и поручив внучке другой ложкой на длиннющей ручке хорошенько размешивать его, задумчиво склонившись над кастрюлей, как полководец над картой сражения, бабушка прицеливалась, как разложить груши. Счастливый участник обряда посвящения в этот момент, стоя на стуле и мешая уже и не сироп, а сам аромат вина со специями и апельсиновыми корочками, с пылавшими от счастья глазами и от возбуждения – щеками, едва удерживался, чтобы не оглянуться и не посмотреть победительно с высоты этого волшебного мгновения на завистников – особенно старших! – тоже втягивавших носами заволакивавший кухню изумительный аромат. Но бабушка зорко следила за этим: только радость! Только любовь! Когда готовишь еду и когда её ешь, надо чувствовать лишь доброе и никогда не ссориться – всем известно, что для хорошего пищеварения это самые главные условия: продукты воспринимают не только все чувства повара, но даже его мысли. А поэтому изволь готовить только с хорошими, добрыми мыслями. Поняла? А лучше всего – пой.
Пристыжённый поварёнок кивал, и бабушка, чтобы подбодрить его, протягивала за хвостик первую грушку:
– Сажай.
– Как сажать?
– На попку. Сначала они у нас посидят по шейку в вине.
Дитя под всевидящим оком бабушки опускало груши в кастрюлю, рассаживая их в кружок на дно. Именно в этот момент бабушка выжимала из заждавшегося апельсина сок и вливала его в сироп. Новый всплеск новых запахов вмешивался в краски уже яркого сиропа: апельсинового сока и прозрачного свежего – груши.
И вот наступал самый волнующий миг: беленькие голые груши, сидящие по пояс в красном вине, начинали изнутри пропитываться им, и цвет поднимался, заливал их белые тельца, как загар, или краска стыда, или непонятного желания. Они волшебно розовели, но, на вкус бабушки, недостаточно, и она, поскрипев дверцами буфета, вытаскивала на свет божий бутылку кассиса, черносмородинного ликёра, и щедро плескала его прямо в кастрюльку.
– Для цвета лучше не бывает, – победительно объясняла она и обращалась к грушам: – Ну вот: теперь ложитесь, – вынимала из вцепившихся пальчиков ложку на длинной ручке, осторожно укладывая плоды из сидячего положения на бочок, сначала на один, потом на другой. Как по волшебству, теперь груши равномерно пропитывались тёмным бордовым цветом и примерно через полчаса становились почти как громадные, со свёклу, чёрные рубины, огранённые точно по тем местам, где прошёлся нож-сабля бабушки.
Бабушка, убедившись, что груши готовы, доверяла помощнице вынуть их на блюдо, которое сама держала удобно рядом, и давала сиропу время «ещё увариться». Посвящённый спрыгивал на негнущихся ногах на пол, девочки бежали искать и звать мальчиков, а бабушка брала за хвостик ту самую «плюс одну» грушу и медленно, очень аккуратно, нарезала её на дольки – по одной для каждого из детей и для себя.
Поделиться книгой: