Помоги проекту - поделись книгой:
– Из Ла-Рошели. – Он смотрит на мистера Хинча, как бы ожидая поощрения продолжать.
– Как вас зовут? – спрашивает тот.
– О, простите! – юноша вскакивает и слегка кланяется, не решаясь протянуть руку. – Меня зовут Жан-Люк!
…Конечно, Жан-Люк: длинные мамины глаза, узенькое лицо, долгоносик Жан-Люк! Доминик смотрит в переносицу своего визави и словно бы входит в тот день, такой же летний, только ещё более раскалённый, чем сегодняшний. Он как раз решил занести цветы с тротуара внутрь – они просто погибали от июльского пекла, скручивая лепестки, как истеричные женщины заламывают руки под немыслимыми углами.
Сам он давно взмок в батистовой тончайшей рубахе, опавшим парусом болтавшейся на нём, и с утра проклял плотный шёлк своих тёмных щегольских брюк. Летом в Париже можно жить, только если наконец проведут море! Раздражённо бормоча, мистер Доминик сосредоточенно таскал вёдра и ведёрки внутрь, с радостью вдыхая остуженный кондиционером воздух куба.
В очередной раз вынырнув в обжигающий зной за следующим ведром, он и увидел их: как если бы по улице шли, передвигались вприскок, по своим каким-то делам, две дождевые струи – такие худенькие, прозрачные, длинные, очень свежие они были, маленький Жан-Люк и его мать. Остолбенев, Доминик прижал к животу ощутимо тяжёлое серебряное вед ро с двуцветными пёстрыми пионами и, как из джунглей, смот рел на них.
– Чур, я в домике и меня не видно, – поравнявшись с ним, сказала женщина, и мальчик улыбнулся, застенчиво подняв на него лицо.
– Чем могу помочь, мадам? – спросил он, тоже улыбнувшись.
Они пришли за главным букетом к празднику.
Мистер Хинч без раздумий распахнул перед ними дверь.
– Вы подробно расспросили у мамы, что за праздник, сколько лет исполняется сестре, сколько гостей ожидается, какой длины и какой ширины обеденный стол, за которым будет происходит торжественный ужин, какого цвета тарелки и какого – бокалы, салфетки – бумажные или полотняные. – Жан-Люк рассмеялся. – Вы просто не представляете, как обескуражили мою бедную мамочку! То есть, конечно, она знала, что сервис в Париже несравним с провинциальным, хотя мы тоже стараемся! Но чтобы до такой степени! Потом вы предложили ей кофе, но она тоже хотела просто воды или лимонада, как и я, и вы, усадив нас, куда-то ненадолго исчезли…
…Ещё бы! – Доминик прекрасно помнил, как выскочил через чёрный ход на улицу и побежал к братьям Адаму и Дави, у которых на углу была лавка овощей и фруктов, как увидел её запертой, как опомнился, что арабы абсолютно приняли французский образ жизни и сейчас у них святое для французов время: обед. Как умолял добросердечного Дави отодвинуть тарелку, медленно вытереть рот и спуститься в магазинчик.
– Лайм! Мята! Красный апельсин! Коробка малины! – словно обезумев, он выкрикивал продавцу ингредиенты сочиняемого на ходу лимонада, сам схватил упаковку воды в стеклянных бутылках и умоляющим голосом прошептал: – Дави! Скажи, что у тебя есть здесь лёд!
– Есть, есть, – качая головой, медлительный Дави пробил в кассе цены и пошёл в подсобное помещение. Доминик вытер рукавом вспотевшее лицо. Ну и образина я сейчас, представляю… Почему так? Ну почему? – кому-то приходится стараться, чтобы быть красивым, поддерживать этот образ красивого себя, но с первым зноем тяжеловесность, круги пота под мышками, мокрые волосы, красные воспалённые щёки – и маскарад заканчивается, красота сходит, как пудра! А кто-то – маленькая провинциалка, даже не сознающая, какой изумительный результат дало смешение крови предков в её случае, ничего для этого не делает и пребывает красавицей, сама есть красота?..
Дави поставил перед ним пластиковую миску с кубиками льда, и Доминик едва не расцеловал соседа перед тем, как неслышной, по его мнению, рысью, пробежать короткий обратный путь.
– …Мама всё время, пока вас не было, ахала на цветы и бабочек. Потом услышала, как вы выругались, уронив что-то…
– Упаковку с водой, – сказал мистер Хинч.
– Да, грохоту было! И только тогда степенно села на этот вот диван. – Жан-Люк погладил ладонью обивку. – Она стояла вон там, перед буфетом, запрокинув голову, и смотрела на мезонин, на тот домик на самом верху. Я помню, как она говорила что-то вроде: «Смотри – там горит жёлтый свет, самый уютный, и мечутся тени! Наверное, там вечеринка, все уже поужинали и теперь просто пьют вино и танцуют. Слышишь, какая красивая музыка? На что она похожа? Не знаю. На вечер с любимыми друзьями, может быть? Окна с той стороны распахнуты в старый сад, там видны дальние дали, темнеет, приходит долгожданная прохлада, все любят друг друга, нет меж гостями ни плохих секретов, ни грязных тайн, никто не пренебрегает друг другом…Как будто встретились те самые дети из песенки Мари Лафоре!» Она даже спела немного, – с застенчивым умилением сказал Жан-Люк, заметив, что и сам, рассказывая о матери, пропел припев.
– Она так говорила? – переспросил мистер Хинч. – Надо же.
– Да… Потом пришли вы, в другой одежде…
– Рубаху сменил – та была хоть выжимай.
– …и принесли самый волшебный напиток в моей жизни! – он засмеялся, поглядывая на отставленное шампанское мистера Хинча, на этом месте довольно хмыкнувшего.
– Я потом неоднократно пытался приготовить его, и готовил, и пил, и всегда с горечью признавал, что до вашего лимонада мне всё равно далеко!
– Да? Странно. Ничего же сложного: мяту растолочь хорошенько, сок лайма, для сладости туда же сок одного красного апельсина, а два – порезать тоненько, и бросить малину, сверху прижав её льдом. Дать кувшину запотеть…
– Да-да, – покивал Жан-Люк, – я так и думал: мистер Хинч бы сказал «ничего сложного!».
Они помолчали.
– Пей, если хочешь, – мистер Хинч показал глазами на бокал с шампанским.
– Можно? Да, я с удовольствием, – юноша одним пластичным движением вытянулся весь за своей рукой и, не вставая с места, взял вино. Поразительно.
– Ну, с мамой всё понятно, а что же ты?
– А что я? – переспросил он. – Меня парализовало.
– ?..
– Меня прибило, понимаете? – Жан-Люк опёрся локтями на острые колени и подался к Доминику. Тот осторожно скрыл, что отпрянул, медленно откинувшись на спинку своего кресла.
– Я вырос в приморском городе, море – моя жизнь, в воде, среди рыбаков, сёрферов и курортников, лодки, яхты, галька, пляжи, скалы…
– А сам что предпочитаешь?
– Я? – улыбнулся Жан-Люк. – Боди-сёрфинг – знаете, что это такое?
Мистер Хинч покачал головой.
– Это когда не встаешь на доску, а сидишь или лежишь на ней, на животе, ловишь волну и крутишь всякие акробатические штуки… Прикольно, в общем. Костюм такой… сексуальный, – ухмыльнулся он.
– Какой? – заинтересовался Хинч.
– Ну такой – неопреновый, ха-ха-ха… ну чёрный, швы в интересных местах… коленки, как в рыцарских доспехах….
– Понятно. И на чёрной груди возлежит твоя светлая бородища?
– Нет! Ха-ха-ха! Борода недавно, просто решил попробовать… С ней, кстати, ещё не катался. Правда смешно, наверное, будет…
– Ну ладно, – подытожил мистер Хинч. – Вернёмся к твоему параличу. – Он пристально воззрился на юношу. Тот молчал.
Тот молчал, как бы делая антракт между смешным первым актом и вовсе не смешным вторым. Наконец произнёс:
– Но всё было не то. Я не знаю, что случилось со мной тогда, у вас, но меня преследовали эти цветы, чёрные цветы в разомкнутых потолке и стенах, эти ароматы, эти деревянные фигуры, особенно вон та горгулья… – Он грациозно встал, подошёл к замку буфета и потрепал по рожкам уродливую морду. – Привет, злыдня!.. И вот этот монах: привет, падре…
Прислонившись спиной к буфету, он продолжил:
– Наша семья вполне средняя, буржуазная, работящая, любит вкусно поесть, умеет много трудиться. Мы все такие. И метания у нас не в чести. В школе я сразу записался в класс рисования – не пошло. В класс фортепиано – не пошло совсем!.. Я не знал, что делать – не мог же я удрать в Париж, явиться к вам и просить: «Усыновите меня!» Спасение нашлось, когда однажды в класс на урок литературы пришла владелица книжного магазина и рассказала, что у неё можно брать книги просто почитать, а потом возвращать. Никого это особенно не заинтересовало, а вот я – пропал… Я нашёл то, что искал, пока в книжном ещё виде, но это уже было что-то…
Он умоляюще посмотрел на мистера Хинча.
– Вы понимаете, о чём я говорю?
– Ну тут ничего сложного. – Тот нахохлился.
– Ну вот и всё. Вся история. Провинциал с претензиями. И при этом абсолютно не Растиньяк. Никаких «кто победит»: заранее сдаюсь такому сопернику, как Париж. – Он задумчиво улыбнулся. – Все мои мечты – приехать к вам и умолить взять меня мальчиком на побегушках, подмастерьем, опрыскивателем цветов, на любые грязные работы, что угодно – лишь бы мне понять, как оказаться и жить внутри красоты. – Заметив, что Хинч с досадой нахмурился, он отпрянул от буфета, выставив длиннопалые узкие ладони перед собой:
– Нет! Нет, не отказывайте мне! Вы же так много работаете! Цветочный бизнес! Эти фигурки! Эти текстильные скульптуры! Везде есть грязная часть работы! – Голос его дрожал и звенел. – Я буду выбрасывать сгнившие цветы! Мыть помещения! Буду разводить вам краски! Тушь! Чай! Чем вы сейчас красите зайцев и лис?
– Откуда ты знаешь про чай? – прорычал поражённый Хинч.
– Я подписан на ваш блог, фейсбук, пинтерест, тамб лер и инстаграм! Если вы сами их ведёте, я могу помогать – я всё про компьютер понимаю! – Он едва не плакал, и Доминик предупреждающе поднял мясистую ладонь.
Хинч впервые воззрился на парня с интересом неностальгического свойства, будто пытаясь представить его в повседневной непосредственной близости от себя…
И тут Жан-Люк сделал шаг к нему и жест, самый неправильный и самый неправильно понятый в его жизни. Он откинул полы пиджака и задрал шёлковую майку над мускулистым животом: над низко, на бёдрах висящими штанами, дугой от одной косточки до другой крупным каллиграфическим шрифтом была набита татуировка «LA FLEUR MYSTIQUE».
Пораженный, перепуганный до глубины души Доминик отпрянул от нечаянного гостя. Он словно прозрел: сидит тут в цветочках, как Оскар Уйалд перед арестом, пока его соблазняет вертлявый красавчик Бози, прикинувшийся поэтичным и – о-ля-ля, мезонин с жёлтыми окнами! «Баллады Редингской тюрьмы» не хочешь? Слушает тут его сказки, как будто сам он налакался шампанского, а не этот боди-сёрфер!
Очень спокойным голосом он произнёс:
– Вам это кажется остроумным? Уходите.
– Но мистер Хинч!..
– Вон.
С сожалением, исказившим его черты, Жан-Люк впился взглядом в непроницаемое лицо Хинча. Не увидев там ничего, за что можно было бы удержаться, прежде чем бесславно окончится мечта и план всей его прежней жизни, он беспомощно оглянулся на своих горгулью и монаха.
– Прощайте.
Хинч кивнул.
– Простите.
Хинч кивнул.
Он хотел сказать что-то ещё, но мистер Доминик сорвался с места и распахнул перед ним дверь. Звякнул колокольчик. Упало сердце бородатого восьмилетки.
Протиснувшись в двери мимо глыбы напряжённо удерживающего тяжёлую дверь Хинча, он прошептал:
– Вы меня не так поняли, – и вышел в зной улицы.
Мистер Хинч увидел, как он бросил на свой столик в кафе скомканную купюру.
Очень хорошо. Значит, Жану можно будет не платить.
Глава 3
Старость – это когда твой еженедельник на годы вперёд расписан совершенно одинаково, а любое на рушение заведённого порядка может означать только сбой системы. Мадам Виго, миниатюрная дама семидесяти с лишним лет, научилась радоваться ежедневному ритуалу следующих друг за другом маленьких событий, как радуются дети ежевечернему повторению одной и той же сказки, которую они уже знают и которую можно не бояться.
Около семи утра щупленькая пакистанская женщина из химчистки внизу в несколько заходов со страшным скрежетом поднимает железные жалюзи. Плотные шторы сохраняют в комнате полную тьму, и мадам Виго может прежде, чем разомкнуть глаза, представить себе, что на самом деле это опускается от её башни железный мост через ров – мир готов к выходу принцессы.
Очень важно начать день со стакана воды: вот он, на столике. Дёрнув за шнурок, можно прямо из постели зашторить или раскрыть окно и полюбоваться на никогда не приедающийся вид: белый, как лист бумаги, дом напротив, с чёрными вензелями балконов и оконных решёток, больше всего похожих на угольно-чёрные рисунки тушью её любимого поэта, этими завитушками, как рукопись, разрисован и разукрашен весь Париж. На свет из окна зальётся трелью Лью Третий – маленький апельсиново-розовый попугай, источник радости и забот хозяйки.
Легко проглажен ветхий крепдешин, бывает такое, что вцепишься в какой-нибудь платочек или одну и ту же блузу и не можешь расстаться с ними, как будто они – главное условие твоего благополучия.
Далее будут некрепкий кофе с утренним круассаном, который в пакетике на ручке её двери оставила соседка, в шесть утра выгуливающая свою собаку.
Туалет, наряд, выход. День начинается.
Кем только не был воспет выход в этот город! Стоит лишь шагнуть на его улицы, бесцельно или для чего-то, и он словно берёт тебя под руку, всегда пленительно обаятельный, всегда как будто немного хмельной, всегда прекрасный – и без устали сопровождает тебя.
Оказавшись в Париже немногим больше двадцати лет от роду, она пользовалась любой возможностью вышагивать по этим улицам. Ничего пока не понимая в устройстве города («Ну, он такой… как улитка», – объяснила ей родственница, у которой она жила, и ловко подцепила двузубой вилкой тельце глубоко спрятавшегося в спирали раковины моллюска), она с радостью теряла дорогу, виляла в неправильные подворотни и улочки, неожиданно оказывалась далеко впереди того адреса, куда направлялась, могла уйти утром и вернуться вечером, а ломкая, огромная, как ковёр-самолёт, бумажная карта стала её верным спутником. Не страшно теряться, когда всегда можно вскочить на открытую платформу автобуса и с ветерком доехать до хорошо знакомого места!
Жена одного мужа, человек старой формации, мадам Виго постеснялась бы эротизировать свои первые блуждания по не понятному ей Парижу и уподоблять их первым занятиям любовью с новым возлюбленным: ещё непонятно, как это будет, непривычны движения, где нога, где рука, глаза не видят, а слушает рот, – всё впервые, и одно это держит в страшном и радостном напряжении.
Но со временем, встретив мсье Виго, полюбив его всей душой и доверившись ему каждым своим днём и каждой ночью, когда они, уже немолодой парой, некоторое время брали уроки танго, она как раз часто, путаясь в разучиваемых движениях радостной насмешливой милонги, вспоминала именно свои первые блуждания по незнакомому городу: базовый шаг, завиток, перенос и пауза, вторжение на территорию парт нёрши, ха-ха-ха, о, сколько их было, кручение и многочисленные перекрещивания едва ли не на каждом перекрёстке, прогулка поступательным шажком, цепочка шагов! И множество плутовских обманок и поддразниваний, когда партнёр в танце поманил даму, а сам пошёл в другую сторону! Как же это называлось?..
На самом деле им нравилась самая первая и самая главная позиция в паре: просто объятие. Дальше можно было танцевать, а можно и нет.
Всякое бывало.
Теперь она, конечно, знала город – как и положено чете, отметившей золотую свадьбу. Давно уже прежде выносливые лёгкие ноги мадам Виго не могли стремительно, как яхту на хорошей скорости, нести её по руслам этих улиц. Несколько своих всё ещё посильных ей маршрутов по району она проходила торжественно, медленно: полиартрит требовал к себе уважительного отношения.
Но свои воображаемые прогулки она могла совершать в любое время, которого у неё после смерти мужа стало слишком много. И исправно совершала их, блаженствуя ли на солнышке в ближайшем к дому скверике или погрузившись в послеобеденную дрёму в обнимающем кресле в гостиной: при желании можно было шаг за шагом повторить любую прогулку с любимым Антуаном.
Чаще всего для воспоминаний она выбирала их традиционные длинные летние выходные в Этрета: поздний приезд в пятницу, станция, свет луны делает железнодорожные пути, станционные навесы и углы домика с кустами и клумбами вокруг словно бы процарапанными до серебра в ночной темноте. Глубокая душистая тишина, светящиеся в дальних полях окошки, перистые ночные облака аккуратно расчёсаны чёрными гребнями редких лесополос, – петляющий коридор, по которому к морю движется их автобус. Маленькая гостиница, узкая, как колыбель для любовников, кровать, медленная неторопливая любовь, провал в сон друг в друге.
Утро начиналось с побудки истеричными чайками, сияние воздуха и сияние моря вторгались в комнатку, как йодистый вдох в лёгкие: впереди ждал целый день. И вот его по шажочку она и могла пройти: ступни помнили легко пружинящую бегущую над морем тропинку, глаза щурились от огромного светового пространства воды и неба, и помнили гальку на пляже – круглые, на закатном солнце светящиеся белые прозрачные виноградины. Глаза смыкались от вина и неги, хорошо было лежать затылком на бедре мужа или чувствовать его тяжёлую голову на своём: ночью она была берегом, а он её неустанным морем, под утро морем становилась она, а он покрывающим её небом.
Жизнь жила в её памяти, текла в венах, стучала в висках, мелькала под веками, словно окошки бесконечной ночной электрички с фрагментами воспоминаний, тёплая живая жизнь, непреходящая и вечная до самой смерти.
Глава 4
Если заводилась у молодого человека лишняя монетка, он всегда знал, где её с толком потратить, и отправлялся в огромный, грохочущий актуальными музыками магазин модной одежды «XXI». Здесь находилось всё и для всех, достаточно лишь хорошенько покопаться в богатствах трёхэтажного храма консьюмеризма, безропотно отстоять в длиннющих очередях в примерочные кабинки, и без обновок отсюда не выбирался никто. Всегда заполненный покупателями, это давно был центр моды, где одежда самым простодушным и прямым образом воплощала главные тренды сезона и при острой своей модности стоила весьма умеренных денег. Дизайнерские озарения с подиумов мировых недель моды здесь ловко редактировались так, что идею по-прежнему удавалось узнать, при этом трудозатрат сильно меньше, а значит, и цены ниже.
Но главное завоевание неизвестного гения из руководства магазина – несколько десятков продавцов, которые наглядно являли собой все остромодные тенденции сезона.
История умалчивала, проходили ли кастинг претенденты на места продавцов, но факт оставался фактом: это были правильные люди на своём месте. Любой недотёпа мог прий ти сюда и, перебирая плечики на вешалах, понаблюдать за всегда очень энергичными, улыбчивыми, а при необходимости и скандальными продавцами, выбрать себе модель для подражания: «Всегда смотрите, как одеты в таких магазинах продавцы: нас с вами занесло сюда на минуту, и мы растеряно бросаемся от стойки к стойке, хватая случайно попавшие на глаза вещички. Эти же знают всю коллекцию, как свои пять пальцев, наизусть», – поучала популярная блогерша, скрывающаяся под ником «Мечтательная Блоха, Париж».
Марин, набрав охапку вещей для примерки, наблюдала за покупателями и персоналом из длинной, с половину поезда метро, очереди.
Зачем люди, особенно молодые и очень молодые, приходят в магазин модной одежды? За новым платьем? – Нет. За новыми джинсами? – Нет. За новой пижамкой? – Да нет же!
За новым средством от одиночества.
Сейчас я найду правильное платье, и ты узнаешь меня на улице среди всех. Я буду идти в нём, как в замке, и, если на улице жара, в моём замке ты обретёшь прохладу. А если на улице холодно, в моём замке ты встретишь горячее живое тепло: в нижнем этаже пылает весёлый огонь, разожжённый в маленьком камине. Этот огонь можно обнять, в него можно уткнуться лицом.
Платье никогда не просто платье, платье – всегда про желания.
Даже когда оно не от, а для одиночества: замок разрушен, идут восстановительные работы, дайте мне эту фуфайку… ну как «какую»? – вот эту, с надписью «FUCK OFF» на груди…
– THE DAY YOU DIE = THE DAY I SMILE
Поделиться книгой: