По просьбе Коннэли поездка, чтобы подчеркнуть ее «объективный характер», была поделена на две части — «партийную» и «надпартийную». Поездка в Сан-Антонио, Форт-Уорт и Даллас должна была носить надпартийный, в Хьюстон и Остин — партийный характер. Дабы не обижать Коннэли, председатель Национального комитета демократической партии Джон Бейли должен был присоединиться к сопровождавшим президента лицам лишь по прибытии в Остин. Ему предстояло лететь туда на самолете авиакомпании «Дельта эйрлайнз» во время следования кортежа президента по Далласу. Комитет брал на себя даже оплату расходов на горючее для самолета президента. Бейли занялся при этом сложными арифметическими подсчетами, взяв за основу данные военно-воздушных сил, согласно которым полет этого самолета стоит 2300 долларов в час.

Как выразились помощники президента О’Доннел и O'Брайен, губернатор Коннэли получил в руки козырные карты, Н начало октября он впервые дал понять, какой ход он собирается сделать. Прежде чем лететь на восток для обсуждении деталей поездки, он провел в отеле «Адольфус» совещание с верхушкой Далласа, на котором присутствовали председатель могущественного Совета граждан города Дж… Эрик Джонсон, президент Торговой пала Роберт Коллум, председатель Национального торгового банка Р. Л. Торптон, сын издателя далласской утренние газеты «Мориниг Стар» Теда Дили — Джо Дили (сам Тед был в это время в Вашингтоне) и корреспондент далласской «Таймс геральд» Альберт Джексон. На этом совещании губернатор фактически принес свои извинения за предстоящий визит президента. Он сказал, что оказало в трудном положении, сравнив свою роль с ролью капитана, у которою адмирал попросил разрешения посетит его корабль. Он но может запретить главе правительства приехать, но пусть они знают, что он не собирается «быть при Кеннеди мальчиком на побегушках». Более того, если он, Коннэли, использует этот случай, чтобы унизить Ярборо, то вполне возможно, что либерализм в Техасе удастся сокрушить. Представляется великолепный шанс вытеснить «либов» со сцены.

— Я но собираюсь нарушать обязательств в отношении либералом, объяснил он. — Мне надо иметь группу лиц, стоящих над партиями, которая должна представлять Даллас, и им, джентльмены, учитывая ваши связи, являетесь именно такой группой.

Третьего октября Коннэли созвал в Остине совещание конгрессменов от Техаса (Ярборо приглашен не был) и сообщил им, что президент хочет посетить четыре крупнейших города штата — Сан-Антонио, Хьюстон, Форт-Уорт и Даллас. По мнению Коннэли, поддержку Кеннеди в Техасе оказывали «негры и служивые демократы». К несчастью, они были бедны, а центральное руководство демократической партии хотело, чтобы поездка пополнила партийную кассу.

— Я думаю, что это неправильно, — сказал Коннэли. — вы знаете, что те, кто поддерживает Кеннеди, — это люди, которые не имеют денег. Я говорил с бизнесменами, они не собираются финансировать его предвыборную кампанию.

Это вызвало краткую стычку. Вмешался конгрессмен Генри Гонзалес, либерал из Сан-Антонио.

— С кем из деловых людей вы говорили? — спросил сердито. — Если с теми, кого вы назначали на должности, то не приходится ожидать, чтобы они были за Кеннеди, потому что это кучка республиканцев. Я мог бы принести к вам деловых людей, но они вам могут не понравиться, потому что не будут вас поддерживать.

Губернатор, взволнованно курил одну сигарету за другой, но упорно стоял на своем. Поездка должна иметь внепартийный характер.

, На следующий день Коннэли проводил примерно такую же линию в беседе с Кеннеди, добавив при этом несколько «ласковых слов» по адресу Ярборо. В конце концов был достигнут компромисс: в Сан-Антонио президент выступит на открытии шести новых зданий, принадлежащих военно-воздушной базе (внепартийная акция); в Хьюстоне он будет присутствовать на обеде в честь Альберта Томаса (партийное мероприятие, хотя и не приносящее пользы никому, кроме самого Томаса); в Форт-Уорте и Далласе главу правительства должны будут приветствовать представители властей и общественных организаций (непартийное мероприятие). Единственным местом сбора средств на избирательную кампанию будет Остин — столица штата и местопребывание губернатора. Коннэли выделил каждому конгрессмену для распределения определенное число билетов на обед в Остине. Ярборо получил свою квоту.

— Не втягивайте президента во внутриполитическую борьбу, — просил Коннэли.

Просьба эта была, конечно, абсурдной, ибо перед ним были не дети. И в Капитолии, и в Белом доме прекрасно понимали, что сама должность президента неизбежно связана с внутриполитической борьбой. Трудность для Кеннеди заключалась в том, что он не мог оттолкнуть от себя Коннэли. Если бы официальная поездка в Техас создала видимость единого фронта демократической партии в этом штате, то это Кеннеди вполне устроило бы. Единственным человеком, который мог бы убедить губернатора пойти дальше этого, был его прежний лидер, а теперь вице-президент.

Джонсон, однако, помалкивал. По его словам, с ним не советовались о необходимости поездки. Первое, о чем президент Кеннеди сказал, это, что он собирается предпринять ату поездку. Исходя из этого, последовало довольно подробное обсуждение деталей.

Сначала вице-президент с энтузиазмом выступил за проведение кампании по сбору средств. Незадолго до этого на банкете в Массачусетсе было собрано 680 тысяч долларов в фонд демократической партии. Его чувству гордости за Техас был брошен вызов. К тому же, несмотря на энергичные опровержения Белого дома, упорно ходили слухи, что Кеннеди вычеркнет Джонсона из избирательного списка к президентским выборам 1964 года. До самого Джонсона дошло несколько тревожных сигналов. Преисполненный решимости доказать свою популярность, он предложил организовать в Техасе четыре банкета, на которых лояльные демократической партии лица могли бы продемонстрировать свою преданность Кеннеди и Джонсону, раскошелившись в пользу фонда предвыборной кампании будущего года.

Подобно Джонсону, Ярборо чутко улавливал, куда идет дело. Он догадывался о том, что его ожидают неприятности. До 19 октября он вынужден был соблюдать тактичное молчание. В этот день (что было хорошо известно Коннэли) в Остине предполагался обед в честь Ярборо для покрытия его долгов по проведению предвыборной кампании. Как только обед прошел, Ярборо начал подавать зловещие сигналы.

Он напомнил Белому дому историю своей неизменной преданности Кеннеди. Неужели он подвергнется унижениям в своем родном штате? Если так, то он предпочитает пребывать в мрачном раздумье в Вашингтоне. Его успокоили. Трижды, при разных обстоятельствах, Лэрри О’Брайен звонил ему и, растягивая своим звучным голосом слова, заверял его, что президент не проявит к нему никакого пренебрежения. Президент действительно очень хочет, чтобы сенатор был в числе лиц, сопровождающих его в поездке, сказал О’Брайен, и Кеннеди на самом деле так считал. Ехать без Ярборо было для него хуже, чем не ехать совсем. Среди либералов Техаса вспыхнуло бы возмущение, и они постарались бы отплатить за это на предстоящих выборах.

Однако ни в Белом доме, ни в Вашингтоне не было никого, если не считать молчавшего вице-президента, кто мог бы выступить в защиту интересов губернатора плата Техас. Покинув столицу, Коннэли плел тонкую и слоящую сеть интриг. На первые шелковистые нити ее наткнулся Джерри Бруно, коренастый человек с седловидным носом, высланный на разведку в Техас Национальным комитетом демократической партии. Поздно вечером 28 октября Бруно приземлился на аэродроме Остина и был тут же встречен соперничающими делегациями. Одна представляла Коннэли, другая — Ярборо. Действуя согласно указаниям О’Доннела, Бруно принес извинения представителям Ярборо. На следующий день он завтракал с Коннэли в клубе «Сорок акров» в Остине и полетел далее, чтобы осмотреть весь маршрут предстоящей поездки. Будучи в течение шести лет организатором различных кампаний для политических деятелей, участником нескольких предварительных выборов кандидатов в президенты и одних президентских выборов, Бруно был человеком закаленным. Но никогда еще он не сталкивался с таким количеством связных. Национальный комитет имел свое представительство в каждом графстве, и этого было вполне достаточно. Но губернатор Коннэли выставил вторую команду, сенатор Ярборо — третью, вице-президент Джонсон — четвертую, а профсоюзы, у которых в Техасе были свои трудности, — пятую. Во время своего пребывания в Далласе 30 октября — 1 ноября Бруно узнал об одной из интриг Коннэли, преследовавшей цель поставить на свое место сенатора Ярборо. Детали ее имеют значение, поскольку связаны с выбором помещения, где должен был выступать президент, а тем самым и с маршрутом, по которому должен был следовать кортеж от аэропорта к месту его выступления.

Сам Бруно отдавал предпочтение большому бальному залу отеля «Шератон» в Далласе. Но его ожидало разочарование: зал забронировала какая-то женская организация, а дирекция не захотела предложить дамам перебраться в другое помещение. Ему прямо заявили, что президент должен искать себе зал в другом месте. Никто не претендовал на Мемориальный зал Далласа. В нем было одиннадцать тысяч мест, и местные хозяева возражала против него именно по этой причине. Чем больше людей, считали они, тем больше среди них будет ненормальных. Так как это был Даллас, то они не были поклонниками президента, но они беспокоились о репутации своего города. Оставалось три возможных варианта: здание Женской лиги, а напротив него на Индустриальном бульваре — Торговый холл и Торговый центр. В Торговом холле должны были собраться фабриканты безалкогольных напитков. Можно было бы попросить их переменить место, но Бруно не хотел их раздражать. Он предпочел здание Женской лиги — серое и малопривлекательное, но как раз это, указывал Бруно, привлечет туда трудовой люд. Хозяева города были удручены. Они настаивали на эффектном Торговом центре. Поскольку они были республиканцами, на них можно было не обращать внимания. Однако с губернатором-демократом Коннэли приходилось считаться. Оказалось, что низкие потолки здания Женской лиги мешают осуществлению одного из замыслов Коннэли. Он хотел, чтобы в Далласе и Остине столы для почетных гостей были расположены на разной высоте. Президент, вице-президент и. губернатор должны были сидеть за столом, который возвышался бы над другими. Официальные лица не столь высокого ранга, такие, как старейший сенатор штата, должны были занимать места пониже — за менее почетным столом. Тогда Ярборо оказался бы униженным.

Бруно был уполномочен принять окончательное решение на месте. В дальнейшем он мучился от сознания того, что если бы он настоял на здании Женской лиги, то кортеж автомобилей в Далласе не проехал бы мимо склада школьных учебников. Из-за нерешительности, проявленной им 1 ноября, вопрос оставался открытым до приезда неделей позже в Даллас агента секретной службы Уинстона Дж. Лоусона, посланного туда на разведку. Секретная служба считала здание Женской лиги более подходящим с точки зрения безопасности, поскольку в Торговом центре было шестнадцать трудно охраняемых проходов. Оба помещения были, однако, сочтены приемлемыми. Вопрос был спешно поставлен перед Белым домом, где продолжали придерживаться политики умиротворения Коннэли. 14 ноября О’Доннел высказался за Торговый центр. В Остине Коннэли намеревался прибегнуть к другой уловке — устроить прием президента в резиденции губернатора, куда сенатор Ярборо не должен был получить приглашения.

Таким образом, намеренно бестактные действия Коннэли ставили под сомнение успех всей поездки президента еще до того, как он покинул Вашингтон. Коннэли вел крупную игру и, надо отметить, вел ее тонко. Парадоксально, но он брал пример с самого Джона Ф. Кеннеди, в течение трех лет находившегося в центре политической жизни всей страны. Разница между ними заключалась в том, что Кеннеди никогда и никого не пытался выжить с места и что в правящей группе Техаса, которую представлял губернатор, как раз не было людей, поддерживавших Кеннеди в 1960 году. Отголоски недовольства последних начали доходить до президента, и вечером 20 октября, в момент, когда прием судей в резиденции достиг апогея, Белый дом получил телеграмму трех либералов из Сан-Антонио, выражавших разочарование по поводу краткости предполагаемого пребывания президента в Бексарском графстве, где он получил против республиканца Никсона наибольший перевес голосов в Техасе.

Единственным городом, где все шло гладко, был Хьюстон. В остальных городах штата наблюдалось недовольство. В ряде случаев это было неизбежно. Время главы правительства ограничено, а жители Браунсвилл, Сан-Бенито, Корпус-Кристи и Фрипорта никогда бы не поняли, почему он не может уделить им несколько часов. Больше всего, однако, шумели лица, поддерживавшие Кеннеди и уязвленные тактикой Коннэли. Они не знали о трудном положении, в котором оказался Ярборо. Они знали только, что в Техас приезжает президент и что встречать и принимать его будут главным образом республиканцы и демократы-отступники. Однако одно соображение заслоняло собой все остальные: половина населения штата была сосредоточена в шести из его 254 графств.

В течение двух дней напряженной поездки по автомобильным дорогам Техаса Кеннеди сможет приветствовать миллион американцев, прежде чем он вернется и встретится в воскресенье с послом США в Южном Вьетнаме Генри Кэботом Лоджем, в понедельник будет присутствовать на официальном обеде в честь канцлера Эрхарда, а по вторник — на завтраке с членами конгресса, короче говоря, прежде чем он вернется в великолепный плен своих обязанностей.

Настал момент, когда приглашенные судьи должны были спуститься вниз. Президент поднялся с кресла-качалки и сделал знак рукой. Незаметно появившийся капитан морской пехоты спокойно приказал двум рядовым в парадной форме перенести звездно-полосатый государственный флаг США и синий с золотом флаг президента к лестнице. Президент двинулся в этом же направлении. За ним следовали три военных адъютанта, указывая каждому гостю его место в процессии. Сначала шел председатель Верховного суда Уоррен, затем Голдберг, замыкал шествие министр юстиции Роберт Кеннеди. Оркестр играл военный марш. Потом послышалась дробь барабанов, звуки фанфар и, наконец, в быстром темпе мелодия старой шотландской песни «Слава вождю».

Адъютант президента по вопросам авиации бригадный генерал Годфри Макхью, неподвижно стоявший по стойке «смирно», тайком бросил взгляд на Кеннеди и подавил в себе жест нетерпения: Макхью хотел, чтобы вождь не забывал, что нужно стоять неподвижно, пока его чествуют. Из всех президентов, которым он служил, только этот не останавливался и не отдавал честь флагу.

Раздался барабанный бой. Все было кончено. Почувствовав себя свободным, вождь смешался с толпой в Восточном зале. Эта толпа состояла из мелких судейских чиновников. Президент и первая леди осторожно продвигались сквозь возбужденные, бурлящие толпы в Зеленом, Голубом и Красном залах.

Президенту не нужно было здесь ничего особенно добиваться. Тут присутствовали преданные ему люди. Они были, однако, ого друзьями, и он хотел, чтобы им было весело в ого доме. К тому же Кеннеди были свойственны привычки политических деятелей. Он знал, что люди любят, когда их замечают, и что им льстит, когда помнят их имена. Проходя через толпу, президент остановился перед только что назначенным министром почты и связи Джоном А. Гронуски, который был впервые на приеме в Белом доме, и перед министром финансов Дугласом Диллоном. Филлис и Дуглас Диллоны сказали ему, что он в великолепной форме. Диллон добавил:

— Здравствуйте и прощайте. Мы отправляемся в Японию.

— Я знаю, — ответил Кеннеди, кисло улыбнувшись. — Вы едете в Японию, а я должен ехать в Техас — И вздохнув, добавил: — О господи, как бы мне хотелось поменяться с вами местами!

В банкетном зале его ждала закуска в стакан пунша. Он быстро прошел через зал, возвратился в кабинет, надел очки и в течение часа сидел над телеграммами из-за границы. Первая леди задержалась несколько дольше, затем поднялась наверх вместе с Робертом (Бобби) Кеннеди. Жаклин сказала ему, что с интересом едет в Техас и примет участие в предвыборной кампании. После ухода Бобби и Этель Джеку и Джекки удалось пообедать дома одним, и те немногие телефонные разговоры, которые они вели, были с друзьями и родственниками. Дома были письма от родных. Мать Джекки писала, чтобы она весело провела время. Другое письмо, от свекрови, было примерно в том же духе. Она писала, что побывала в Нью-Йорке, говорила там с разными людьми по поводу недавнего визита президента в Нью-Йорк. Президент был там без обычной полицейской охраны, отмечала она, и публика с энтузиазмом к этому отнеслась.

Единственным вмешательством извне в этот вечер 20 ноября 1963 года был телефонный звонок заместителя государственного секретаря Джорджа Болла. Болл только что вернулся из Европы, где участвовал в ряде совещаний[12]. Возвратившись в США, Болл автоматически становился исполняющим обязанности государственного секретаря, и в 21.20 он доложил, что прибыл в распоряжение президента. На какое-то время Джек должен был снова стать президентом. Он мельком затронул несколько вопросов, которые могли вызвать осложнения. Болл обещал заняться этими проблемами.

— Хорошо, — сказал президент. — Я вернусь из Техаса в воскресенье. Приезжайте в Кемп Дэвид. Там будет Кэбот Лодж, и мы обсудим эти вопросы. — Затем он положил трубку и отправился на второй этаж.

Гости танцевали. Для этого, собственно, и был предназначен Восточный зал. Его полное название — Восточный бальный мал, и танцевавшие здесь сторонники Кеннеди молодые кавалеры и их элегантные дамы казались на своем месте. Для них не было ничего необычного и этих танцах. Будущее обещало тысячи таких вечеров. Прием судей продолжился без каких-либо помех. Скользя но натертому воском паркету, агенты секретной службы весело танцевали и Тустен, но подозревая, что через три дня на этом самом полу, где они делают сейчас свои пиру. пируэты в деревянном ящике будет покоиться тело президента, которого они дали клятву защищать. Знай это, они отдали бы свою жизнь. Ничто, однако, не предвещало беды. Офицеры кружились в танце, в то время как в комнате над ними спал тот, кто был по конституции их главнокомандующим. Самые могучие в истории военные силы но могли помешать катастрофе.

И все же…

Нити, которые ткала судьба, отбрасывали невидимые тони. Оливер С. Халлет, капитан третьего ранга военно-морских сил США, трудился в эту среду в оперативном отделе Полого дома над расшифровкой последних телеграмм дли президента. Поступавшие сообщения не представляли особого интереса. Однако само присутствие помощника адъютанта президента по военно-морским делам и Белом доме можно считать странной иронией судьбы. Так как капитан третьего ранга Халлет получил свое назначение совсем недавно, он и его супруга Джоан не были приглашены на прием. Волею злосчастной судьбы они, однако, были связаны с событиями, которые должны были произойти менее чем через сорок часов. Девять месяцев назад Халлет был назначен на свой пост в Белом доме. Перед этим он нес службу на подводной лодке, а еще ранее он и его жена работали в десятиэтажном жилом здании и Москве, где помещается посольство США в СССР. Он был военно-морским атташе. Джоан работала в приемной посольства. И последний день октября 1959 года в холл посольства пошел, широко шагая, худосочный юноша со странно посаженными глазами и швырнул на стол Джоан Халлет свои зеленый паспорт. Он сообщил ей, говоря с южным акцентом, что пришел отказаться от своего американского гражданства.

Сотрудники, работающие в приемной, не занимаются такого рода вопросами. Не занимаются ими и атташе. Посольство являет собой тесный мирок, и Халлеты неоднократно видели ожесточенного молодого человека, когда он вновь появлялся для бесед с послом Ллуэлином Томпсоном и сотрудниками консульства США. Консулы приводили ему массу аргументов. Их задача заключалась в том, чтобы уговаривать потенциальных перебежчиков отказаться от своего намерения. Халлет и его жена потеряли со временем молодого человека из виду. Их переводили с одного места на другое. Так же как и Ллуэлин Томпсон, который был назначен в 1962 году послом по особым поручениям, они возвратились на родину. Халлет присоединился к официальному окружению президента с местопребыванием по адресу Пенсильвания-авеню, 1600. Дети Халлетов ходили в приходскую школу в Стоун-Ридже вместе с детьми Роберта Ф. Кеннеди и его племянниками — детьми Сарджента Шривера. Халлеты все еще вспоминали о Москве, и иногда капитан, его жена и их шестнадцатилетняя дочь Кэролайн задавались вопросом, что стало с тем тощим недовольным молодым человеком. Они живо представляли его себе: его надменность, странно напряженное выражение его глаз, то, как он хватал со стула нью-йоркскую «Геральд трибюн» и, будучи большим любителем чтения, глотал в ней каждую строчку. Он произвел на них неприятное, но сильное впечатление. Халлеты помнили лицо этого человека и его имя — Ли Харви Освальд, хотя они давно ничего о нем не слышали. За беседой в домашнем кругу они высказывали предположение, что он все еще в Советском Союзе.

И все же…

Освальд уже не было в России. Он сообщил консульству, что одумался, и, одолжив деньги в госдепартаменте, вернулся в июне 1962 года в Техас, прихватив с собой быстроглазую, молодую русскую жену и малолетнюю дочь. Дальнейшие действия Освальда приобрели после его смерти огромный интерес. После того, однако, как были выяснены все несущественные мелочи, осталось всего два существенных факта: он потерпел одну неудачу за другой в конце концов возвратился в Даллас. Многое в последующей неразберихе объясняется его претензиями в области политических убеждений. Освальду нравилось называть себя марксистом. В действительности же идеалов у него было не больше, чем у кошки, и в моменты прозрения он сознавал это. Он был против демократии, против коммунизма, против всего на свете. В автобиографическом наброске, написанном им до его возвращения в Америку, он признавал «неприятной чертой своего характера стремление к независимости, вызванное заброшенностью» (sic!). Во время своего путешествия домой он задавал себе вопрос, что произойдет, если кто-либо (очевидно, он сам) «встанет и заявит, что он совершенно не только против правительства, но и против народа, против всей страны и всех основ ее социальности. Я слышал и читал о возрождении в США американизма, не ультраправого типа, а скорее вежливого, с виду не значащего ничего американизма, такого, как у группы „Америка — прежде всего“[13] и у „Фонда свободы“[14], но даже под этими прикрытыми, бесформенными, патриотическими жестами, имеется явно топор, спрятанный в подполье капиталами вдохновителей этого дорогого мероприятия. Где я могу обратиться? К беззастенчивым узколобым оппортунистам, представителям обеих систем, к гегельянским идеалистам, оторванным от действительности, к религиозным группам, к ревизионистам и к абсурдному анархизму. Нет!»

Этот бред свидетельствует о том, что Освальд был всего лишь человеком, одержимым беспричинной ненавистью. Искать в этом бреде политические убеждения — это все равно что искать у полипа кости. Тем не менее он пытался стать перебежчиком, и вследствие своего поведения в России и странного образа действий после возвращения домой стал объектом усиленного наблюдения со стороны Федерального бюро расследований. Поскольку инструкция ФБР предписывала агентам быть начеку в случае наличия информации, «указывающей на возможность покушения на личность или безопасность президента», можно было предположить, что отделение ФБР в сообщит об Освальде местному отделению секретной службы, насчитывавшему пять человек. Ничего подобного не произошло. Досье Освальда находилось в руках тридцатипятилетнего Джеймса П. Хости-младшего, агента ФБР, человека с низкий хрипловатым голосом, кончившего колледж «Нотр Дам» и явного поклонника Джона Ф. Кеннеди. С 4 ноября 1963 года Хости было известно, что Освальд работал на Техасском складе школьных учебников на углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит. Удобное место для засады снайпера, склад этот был смертельно опасной точкой на пути следования кортежа, который, согласно маршруту, должен был сделать крутой зигзагообразный поворот прямо под окнами склада. Стрелок мог взять на мушку машину президента, пока она подъезжала к зданию, выждать, пока она сделает крутой вираж, а затеки: выстрелить, когда она покажется из-за поворота. Хости, однако, не занимался такого рода сопоставлениями. Он не получил официального уведомления о маршруте, и когда местные газеты опубликовали карту маршрута, его интересовало лишь одно — удастся ли ему, Джиму Хости, увидеть хоть на миг Кеннеди.

— Я заметил, что машина пойдет по Мейн-стрит, — говорил он пятью месяцами позже. — Единственно, что меня интересовало, — где я смогу увидеть ее, если мне повезет.

Однако представители секретной службы должны были в любом случае взять это здание под наблюдение.

Но они этого не сделали.

Восемнадцатого ноября высланный вперед агент секретной службы Лоусон проехал по маршруту президентского кортежа с начальником полиции Далласа Джессом Карри и главным агентом секретной службы в Далласе В. Форестом Соррелзом. Из всех троих Соррелз производил наиболее солидное впечатление. Он был уроженцем Ред-Ривера в Техасе и имел соответствующую внешность — худой, сутулый и суровый, с пронизывающим взглядом старого полицейского. Однажды в Тусконе ему пришлось иметь дело с известным бандитом Джоном Диллинджером и считать отобранные у него деньги. В 1935 году он поступил в СС, как агенты помоложе называли теперь секретную службу, и, когда Франклин Д. Рузвельт открывал памятник Роберту Е. Ли[15] на бульваре Тэртл Крик в Далласе, Соррелз сопровождал его по тем же самым улицам. Ему не нужно было напоминать об опасности со стороны снайперов. Когда Карри, который вел машину, повернул с Седар Спринг-роуд на Харвуд-стрит, Соррелз взглянул на верхние этажи домов Далласа, увидел кабинет своего зубного врача и громко сказал:

— Черт побори, мы будем живыми мишенями![16]

Двое других полицейских согласились с ним. На дорогу, по которой должен был следовать кортеж, выходило больше двадцати тысяч окон. Ясно, что они не могли поставить по человеку в каждом из них. Для этого потребовалась бы целая армия, и кортеж потерял бы весь свой смысл. Поэтому окна не подвергались проверке, а когда полицейская машина повернула с Мейн-стрит на Хьюстон-стрит и Лоусон спросил, что такое Техасский склад учебников, Карри и Соррелз объяснили, что это обычный склад школьных учебников.

Можно предположить, что представители ФБР и секретной службы сделали все, что только можно было сделать. Возможно, что ведомство Карри действовало правильно, решив прекратить наблюдение за толпой в пятницу на Хьюстон-стрит и Мейн-стрит за квартал до засады Освальда, исходя из того, что движение, начиная от этого пункта, будет становиться менее интенсивным. Быть может, излишне было бы требовать от этих патрульных в Далласе, оказавшихся по соседству со складом, чтобы они, следуя примеру нью-йоркских полицейских, наблюдали за окнами. Тогда они увидели бы в окне целившегося человека. Быть может, каждый из полицейских выполнил свой долг. Быть может, удар нельзя было отвести. Быть может, теперь уже поздно говорить об этом.

И все же, и все же…

Запоздалые рассуждения имеют свой смысл. Со временем все тайное становится явным. Одна из тайн скрывалась в досье ФБР у Хости, о другой — догадывался Соррелз. Поскольку капитан Халлет находился в своем кабинете в восточном крыле Белого дома в эту среду вечером 20 ноября 1963 года, в самой резиденции скрывалась третья тайна. Четвертая незаметно промелькнула в доме министра юстиции по адресу Чейн Бридж-роуд, 4700, штат Виргиния, позднее в тот же вечер.

Как и прием судей, это место не было подходящим для предзнаменований. В старинном доме, перед которым стоял большой почтовый ящик с надписью «Р. Ф. Кеннеди», вовсю веселились. Около шестидесяти близких друзей собрались отпраздновать тридцативосьмилетие хозяина дома.

Один из гостей, Кен О’Доннел, ушел из дома Роберта Кеннеди, но две детали, запавшие в память, не давали О’Доннелу покоя. Через несколько дней эта тревога, подобно возродившемуся духу, напомнила о себе. Жена комментатора телевидения Дэвида Бринкли спросила о напряженной обстановке в Техасе. О’Доннел, молчаливый, как обычно, ничего не ответил ей.

Позднее Боб Кеннеди спросил его:

— Вы видели это письмо Байрона Скелтона? О’Доннел кивнул: он видел его, это письмо.

Целый месяц члена Национального комитета демократической партии от Техаса Байрона Скелтона не оставляли мрачные предчувствия. Это было само по себе необычным, потому что никто никогда не мог бы упрекнуть его в излишней чувствительности. Ему было под шестьдесят, он был старшим партнером в адвокатской фирме «Скелтон, Броумер и Кортни», директором Первого национального банка в Темпле, штат Техас, оставив пост президента Торговой палаты Темпля. Его аккуратные черные костюмы, мягкий голос и седые пышные волосы делали его воплощением респектабельного южанина. Три года назад он сыграл ведущую роль в организации исторического столкновения католика Кеннеди со скептически настроенными протестантскими священниками Ассоциации пастырей Большого Хьюстона. Своими действиями в Хьюстоне Скелтон заслужил уважение и благодарность президента. Теперь Кеннеди должен был повторить на высшем уровне свою поездку по городам штата. Член Национального комитета демократической партии штата должен был бы испытывать по этому неводу чувство гордости и торжества.

Но Скелтон их не испытывал. Он был обеспокоен. Программа поездки президента предусматривала остановку в Далласе, а Скелтон наблюдал этот город в последнее время со все возрастающим чувством тревоги. Атмосфера там была настолько накалена всякого рода подстрекательскими заявлениями, что он был по-настоящему озабочен. Неустойчивого, легко поддающегося внушению человека, «типа со странностями», как он говорил своим друзьям, без труда можно было бы побудить к действиям. В результате 4 ноября Скелтон решил принять меры.

«Откровенно говоря, — писал он министру юстиции в это утро, — я испытываю тревогу в связи с предстоящей поездкой президента Кеннеди в Даллас». Ссылаясь на одного весьма известного жителя Далласа, который недавно заявил, что «Кеннеди является нежелательным для свободного мира», Скелтон писал, что «человек, который может сделать такого рода заявление, способен на нести президенту ущерб», и приходил к заключению, что «чувствовал бы себя лучше, если бы маршрут президента не предусматривал Далласа». Он просил «серьезно рассмотреть» вопрос об отмене остановки в Далласе.

Скелтон не ограничился этим. Через два дня он написал Уолтеру Дженкинсу, который был правой рукой Линдона Джонсона, письмо, в котором высказывал дальнейшие опасения насчет Далласа. Скелтон писал Дженкинсу, что предпочел бы, чтобы президент и вице-президент исключили Даллас из своей программы. Но Скелтон и этим не ограничился: через недолю он вылетел в Вашингтон и встретился там с членами Национального комитета демократической партии Джоном Бейли и Джерри Бруно. В долгой беседе с Бруно Скелтон подробно обрисовал политическую обстановку в Далласе и изложил свои опасения в этой связи.

— Там небезопасно, — повторял он. — Независимо от взятых ранее обязательств, Даллас следует миновать.

Результаты всех усилий Скелтона были равны абсолютному нулю. 8 ноября министр юстиции, который знал Скелтона как серьезного человека, все же переслал его письмо О’Доннелу, который счел, что подозрения Скелтона не имеют оснований. И Дженкинс и Бруно решили, что Скелтон просто обижен, что его и миссис X. Х — Вайнерт, представительницу Техаса в Национальном; комитете демократической партии, не включили в число сопровождающих президента в его поездке. Действительно, они имели основание чувствовать себя обойденными. То, что ни со Скелтоном, ни с миссис Вайнерт не советовались по поводу поездки Кеннеди (о которой они узнали из газет), было грубым нарушением политического этикета. Объяснялось оно настоятельным требованием губернатора Коннэли, чтобы Белый дом не имел дела ни с кем, кроме него самого. Бруно признался в этом Скелтону, а Дженкинс решил поговорить об этом с губернатором. То, что Скелтона обошли, было сравнительно малозначащим фактом, но безопасность президента являлась или должна была быть вопросом первостепенной важности. Скелтон так считал, и он приложил большие усилия, чтобы внушить это другим.

Даже если бы Кеннеди знал об опасениях Скелтона, он все рано отправился бы в Даллас. О визите было объявлено заранее, город ждал его, и отступать на столь поздней стадии было крайне неудобно. Кеннеди был не из тех, кто прячется. Подобно Черчиллю, он считал:, что главное — это мужество, остальное придет само собой. К тому же, как напоминал он об этом конгрессмену Хейлу Боггсу, президент Соединенных Штатов Америки — это президент всех штатов. Он не может допустить, чтобы его запугали в каком-либо из них. Угрозы, как и исполнение в честь президента гимна «Слава вождю», связаны с его должностью. Еще до того как Кеннеди официально вступил на свой пост, страдавший умственным расстройством человек по имени Ричард Пол Павлик привязал к своему телу проволокой семь шашек с динамитом, пытаясь взорвать себя и новоизбранного президента. В течение первого года пребывания Кеннеди на своем посту в Белый дом поступило около тысячи писем с угрозами. Некоторые из них были довольно устрашающими. Но все они казались какими-то нереальными, потому что встречи с восторженными людскими толпами говорили совсем о другом. Так было дома, так было за границей. Всюду, куда Жаклин Кеннеди следовала за своим мужем, она видела массовые проявления теплых чувств. Она даже не могла себе представить, чтобы кто-нибудь бросил в него даже помидор.

Кеннеди понимал, конечно, что быть президентом — значит подвергаться опасности. Всякий глава государства знает, что он подвергается особому риску. Как заметил итальянский король в 1897 году, избежав кинжала убийцы: «Таков риск, связанный с профессией». (Позднее этого короля все-таки застрелили.) Газетная вырезка об этом событии вдохновила человека, который убил президента США Уильяма Маккинли. Франклин Рузвельт сказал однажды жене:

— Если человек не боится, что его схватят, то он может совершить покушение на жизнь президента.

Эйзенхауэр считал, что его мог убить любой человек, не боящийся лишиться собственной жизни. Джон Фитцджеральд Кеннеди шутил по этому поводу. Один из его почитателей бросил в Калифорнии в его машину без всякого предупреждения маленький спасательный жилет. Хлоп — и он опустился на сиденье между президентом и его помощником Дэйвом Пауэрсом.

— Если бы кто-то хотел тебя убить, — сказал президент Дэйву, — то тебя бы уже не было в живых.

Незадолго до поездки в Техас он заметил своему другу журналисту Бартлетту, когда спешивший автомобилист обогнал в Виргинии их машину:

— Этого нельзя было допускать. Он мог бы застрелить тебя, Чарли.

Пауэре и Бартлетт принужденно засмеялись. Им было вовсе не до смеха.

Казалось, что безопасность находится в сильных, компетентных руках секретной службы.

За шестьдесят два года со времени убийства президента Маккинли секретная служба стала легендой. Никто не подозревал, что она, быть может, существует за счет этой легенды, что некоторые из ее методов стали косными или устарели. А это было так. Во время любой поездки президента за пределы Вашингтона, например, агенты секретной службы зависели в очень большой степени от сотрудничества с местным полицейским персоналом. Франк Вильсон, начальник секретной службы при Франклине Д. Рузвельте, внимательно изучал, насколько эффективен аппарат полиции в каждом крупном городе Соединенных Штатов (и, между прочим, считал полицейскую службу в Далласе одной из самых неэффективных). Потом эту практику прекратили. Секретная служба была постоянно представлена только в одном городском полицейском аппарате — в нью-йоркском. Страх перед снайперами в те дни, когда Вильсон был начальником секретной службы, был такой же жгучей проблемой, как и в 1963 году. Но во время автомобильных поездок Рузвельта агенты секретной службы стояли на подножках, окружая президента живым щитом. В современных автомашинах неподвижные подножки больше не годились, хотя секретная служба еще имела одну такую машину. На современных машинах с их низкой посадкой подножки имели бы нелепый вид. Последней президентской машиной с неподвижными подножками был «линкольн космополитэн» выпуска 1949 года, замененный 1 июля 1953 года другой машиной. На сделанном по заказу «линкольне» Кеннеди, поставленном Белому дому 14 июня 1961 года, были гидравлические боковые ступеньки, которые могли выдвигаться по сигналу с места управления. Предполагалось, что они и будут служить подножками. К сожалению, конструкция их, предложенная секретной службой, оказалась неудачной: мгновенно выдвигаясь вперед, они становились опасными, раня окружающих, поэтому их никогда не использовали. Ввиду этого водитель за рулем оказывался в роли главного агента в машине. Если бы водитель машины президента в Далласе имел специальную подготовку на случай критической ситуации и резко затормозил при первом же сигнале опасности, стрелявший, возможно, не смог бы сделать второго выстрела. Водитель не имел этой подготовки. К тому же в таком городе, как Даллас, водителю президента нужно было внимательно следить за машиной, шедшей впереди машины президента: он не знал дороги и никогда раньше не ездил по ней.

Последней линией обороны, которая должна была стать 22 ноября 1963 года решающей, была быстрота реакции каждого агента — его способность моментально реагировать на критическую ситуацию. Для оценки этой способности существуют стандартные испытания. При вспышке красного светового сигнала испытуемый нажимает тормоз, и результат появляется на шкале с отметками в десятые доли секунды. Подобного рода периодическим испытаниям подвергаются в числе прочих лиц пилоты реактивных самолетов. К сожалению, в число этих прочих лиц не входила охрана президента. Агент Клинт Хилл, к примеру, некогда не слышал об этих испытаниях, которые и сейчас, когда пишется эта книга, все еще продолжают оставаться тайной для Главного управления секретной службы. Даже для экспертов физиологические реакции человека не полностью ясны, однако известно, что его рефлексы замедляются по мере старения организма, а быстрый темп жизни может их еще более замедлить. В системе секретной службы темп этот очень напряжен, а ее традиции требовали, чтобы на постах, наиболее близких к Кеннеди, находились люди постарше. Водителю машины президента в Далласе Биллу Гриру было пятьдесят четыре года, начальнику охраны Кеннеди Рою Келлерману, который должен был занимать место рядом с Гриром, было сорок восемь. Более молодые и подвижные агенты должны были ехать впереди или, в лучшем случае, в машине, следующей за машиной президента.

По закону за любое покушение на жизнь Джона Ф. Кеннеди отвечал Дуглас Диллон. (После убийства президента США Маккинли конгресс возложил ответственность за жизнь президента на министра финансов.) Секретная служба продолжала входить в состав этого министерства, но с течением времени стала неотделимой от личного персонала президента. Помощник президента О’Доннел использовал агентов секретной службы как посыльных. Во время посадки самолета они распределяли среди зрителей булавки для галстука с изображением торпедного катера «ПТ-109» (на котором служил во время войны Джон Кеннеди).

Предвыборная кампания вызывала у них интерес, и они с удовольствием в ней участвовали, но как агенты охраны они порой чувствовали себя обиженными. Кеннеди, как и Линкольн, отказывался жить в клетке.

— Как можно охранять этого человека! — раздраженно спросил агент у кардинала Кашинга на похоронах Патрика, сына президента.

Молодой президент был активнее Эйзенхауэра и стремился больше быть среди людей, а «участие в политической жизни и обеспечение безопасности несовместимы», как выразился однажды О’Доннел в разговоре с начальником группы агентов секретной службы Джерри Беном. Однако одна из возможностей не охранять президента заключалась в том, чтобы окружить его такой массой ненужных предосторожностей, что он взбунтуется. Супруги Кеннеди считали, что секретная служба проявляла часто излишнее рвение некстати. Сидя как-то в укромном местечке на пляже, Жаклин Кеннеди была расстроена, увидев, как катер береговой обороны с агентами с ревом обрушился на рыбака, сидевшего неподалеку в лодке. Из-за подобных бестактностей президент не был склонен считаться с мнением секретной службы. А это значило, что он мог оставить без внимания хорошие советы так же, как и плохие. Хорошо было, к примеру, что агенты забирались на широкий кузов президентского «линкольна», когда толпы угрожали выйти из-под контроля. Плохо было то, что они находились там всегда. Кеннеди надоело видеть за своей спиной агентов всякий раз, когда он оборачивался назад. 18 ноября, за четыре дня до своей смерти, находясь в Тампе (штат Флорида), он сухо попросил агента Флойда Боринга, чтобы тот убрал с задней части машины «этих шалопаев из „Айви лиг“[17]». Но Боринг не обиделся: в тоне президента не было раздражения. Президент хорошо относился к людям из охраны, и они знали это. К сожалению, случалось, что они порой допускали бестактность, и когда президент Кеннеди находился с визитом в Венесуэле, за охраной лично наблюдал министр юстиции. Безопасность во время этой поездки была обеспечена стопроцентная, но это не оставило потом каких-либо неприятных чувств. В Венесуэле были особые условия. Там действительно позаботились о безопасности президента. Каракас всегда был и продолжал оставаться заведомо беспокойным местом. За неделю до своего отъезда в Техас Джон Кеннеди сказал сенатору Хьюберту Хэмфри, что президента Венесуэлы Бетанкура могут пристрелить в любой момент.

Никому, однако, включая Байрона Скелтона, не приходило в голову, что сам Кеннеди подвергался куда большей опасности, чем Бетанкур, хотя многие и опасались, что ему не миновать в Далласе неприятностей. Скелтон отличался от других не беспокойством, которое он сейчас испытывал, а своим упорством. В то же время, когда Скелтон звонил в штаб-квартиру Национального комитета демократической партии в Вашингтоне, священник евангелической церкви Билли Грэхем пытался довести свои опасения до Кеннеди через их общего друга сенатора Смазерса. Настроения, царившие в Далласе, были известны. На той же неделе помощник президента Фред Холборн дважды звонил корреспонденту лондонской газеты «Санди таймс» Генри Брэндону; советуя ему принять участие в поездке Кеннеди и Техас, Холборн мотивировал свое предложение том, что там могут произойти неприятности. Таким образом, но рекомендации Целого дома Брэндон оказался 22 ноябри единственным иностранным корреспондентом в Далласе.

И самих Соединенных Штагах сообщение о том, что президент посетит Даллас, вызвало широкую реакцию. Самые поверхностные читатели газет, даже те, кто но мог бы указать, местонахождение этого города на карте, знали, что с ним связан целый ряд опасных инцидентов. В 1960 году во время избирательной кампании толпа взбесившихся домохозяек Далласа встретила Линдона Джонсона плевками, и теперь, когда Леди Бэрд думала о новой поездке в те края, она нервно сжимала кулаки. Совсем недавно, 24 октября, и День Объединенных Наций, там было совершено нападение на представителя США и ООН Эдлая Стивенсона. Когда на следующий день специальный помощник президента Артур М. Шлезингер-младший позвонил ему из Вашингтона в Лос-Анджелес, поздравляя от имени Кеннеди с проявленной им в трудной обстановке выдержкой, Стивенсон заметил, что его потрясла ненависть, свидетелем которой он оказался в Далласе. Он серьезно сомневался, следует ли президенту отправляться чуди, и просил донести его сомнения до сведении Кеннеди. Шлезингер положил трубку, а затем заколебался: он сомневался, нужно ли это делать? Поездка состоится, как запланировано. О’Доннел увидит и ого действиях, лишь подтверждение своего мнения о Стивенсоне как о суетливом старом человеке. Отношения между президентом и его представителем в ООН будут испорчены без всякого основания. Шлезингер все еще пребывал в нерешительности, когда вновь раздался звонок и Стивенсон взял назад свои возражения. Шлезингер решил, что, вернувшись из Далласа, Стивенсон вновь увидел все в правильном свете.

Возможно, что дело обстояло как раз наоборот. Эдлай, вероятно, более правильно оценивал положение, находясь на месте. Теперь трудно судить об этом, поскольку на воспоминания всех, кто подавал сигналы, наложили свой отпечаток происшедшие события. Одна черта была, однако, общей для всех них: чем ближе наблюдатель знал Даллас, тем серьезнее он был озабочен. Шофер главы, правительства Билл Грир, ирландец по происхождению, сохранял спокойствие, считая, что поездка на автомашине внутри страны безопасна. Посещение морских портов, где проживает много иностранцев, было, по его мнению, связано с большим риском. У секретной службы Даллас имел в общем репутацию трудного города, а лица из окружения вице-президента допускали, что Джонсон также может стать объектом демонстрации. Старые агенты секретной службы знали, однако, по опыту, что местное население воспринимает визит президента как честь для себя и что это чувство берет верх над партийными убеждениями, отступающими на задний план. Советники Кеннеди, которым репутация Далласа была известна — министр финансов Дуглас Диллон, специальный советник Теодор К. Соренсен, помощник Сэлинджера Малколм Килдаф, — считали, что дело может ограничиться несколькими неодобрительными выкриками. Для конгрессменов-демократов от Техаса — Гонзалеса, Олина Тига, Джима Райта, живущих в Вашингтоне, — перспективы этой поездки представлялись более зловещими. Они ожидали пикетчиков с плакатами или града тухлых яиц. Маленькая группа представителей республиканской партии в Капитолии от штата Техас заметалась, стремясь уйти в кусты. Сенатор Джон Тауэр отказался от приглашения в Даллас на 22 ноября, а конгрессмен Брюс Элджер отменил устраиваемый в тот вечер в его честь банкет в далласском отеле «Марриот». Техасцы, находившиеся у себя дома в Техасе, нервничали еще больше. Коннэли сказал Кеннеди, что, по его мнению, публика в Далласе «слишком эмоциональна» и что решение об остановке там следовало бы пересмотреть. Один издатель в Остине, рассуждая по поводу предстоящей поездки президента в Даллас, предсказывал, что «во время этой поездки с ним обязательно что-то случится».

Но, пожалуй, наиболее ясное предупреждение самому президенту сделал сенатор-либерал Джеймс Уильям Фулбрайт от штата Арканзас, граничащего с Техасом. Во время перевыборной кампании за год до этого Фулбрайт подвергался яростным нападкам со стороны далласской газеты «Морнинг ньюс». Он питал к Далласу глубокое недоверие из-за характерных для этого города актов политического насилия. Хотя у Фулбрайта там были друзья, он отклонил ряд приглашений приехать к ним. Фулбрайт испытывал страх, физический страх, и открыто в этом признавался. 3 октября, за день до того как Кеннеди окончательно утвердил с Коннэли программу поездки, Фулбрайт просил президента объехать Даллас стороной. Глава правительства и сенатор провели почти весь этот день вместе. Они летали в Литтл Рок на самолете президента, а затем на вертолете в Хебер Спрингс на открытие плотины в Гриирс Ферри. Во время полета туда, на завтраке и после него Фулбрайт со всей настойчивостью, на какую он только был способен, неоднократно заявлял:

— Даллас — очень опасное место. Я бы туда не поехал, и вам туда не следует ехать.

В самом Далласе царила настоящая тревога. Два брата сенатора Ральфа Ярборо, оба адвокаты из Далласа, послали Кеннеди почти одинаковые сообщения, что среди местного населения широко распространены настроения ненависти к президенту. Одна женщина писала помощнику президента Кеннеди, Сэлинджеру, из Далласа:

«Не разрешайте президенту приезжать сюда. Я тревожусь за него. Я боюсь, что с ним может случиться что-то ужасное».

Федеральный судья Сара Т. Хьюз опасалась инцидентов, прокурор Бэрфут Сандерс, старший по рангу чиновник министерства юстиции в этой части Техаса и представитель вице-президента в Далласе, сказал политическому советнику Джонсона Клифу Картеру, что, учитывая политическую атмосферу в городе, поездка туда представляется «нецелесообразной». Городские власти с самого начала этой поездки испытывали дрожь в коленях. Волна враждебности к федеральному правительству на местах достигла критической точки, и они знали это. Они открыто проявляли беспокойство по поводу того, что толпы могут выйти из-под контроля.

— Мне кажется, что нам следовало бы попытаться убедить президента Кеннеди изменить решение о посещении Далласа, — сказал Стоили Маркус из фирмы «Нейман Маркус» своим директорам. — Откровенно говоря, я не думаю, что этот город достаточно безопасен.

Были приняты меры, чтобы сократить до минимума число людей, которые будут приветствовать президента. Обычно визит президента — достаточное основание, чтобы отпустить детей из школы. Если в ближайшее время не предвиделись выборы и особенно если глава правительства давно не посещал город, можно было почти наверняка рассчитывать, что школьников отпустят с уроков. Даллас решил сделать исключение.

Инспектор школьного образования Уайт заявил, что ученикам разрешат участвовать во встрече президента только в том случав, если за ними придут родители.

Члены комитета по организации приема гостя не хотели, чтобы его видели многие взрослые. Они возражали против проезда кортежа через город. Но это означало бы, что те тысяча двести демократов, которые добивались избрания Кеннеди в 1960 году, даже не увидели бы его, поскольку организаторы приема заполнили весь зал, где должен был выступить президент, консервативными элементами. И членам комитета пришлось уступить в этом вопросе. Им удалось помешать некоторым официальным остановкам (маленькая, но боевая группа либералов Далласа хотела, например, чтобы президент сделал остановку и выступил на открытии какого-либо объекта, любого объекта) и навязать свой выбор помещения для банкета в честь Кеннеди. Представлялось маловероятным, чтобы какой-то незваный гость мог помешать этому банкету. Предполагалось, что банкет будет проведен в зимнем саду Торгового центра — гордости Далласа, что на нем не будет много гостей и это будет благопристойное, хорошо организованное мероприятие.

Президента должны были окружать балконы, внутренний пруд, живые деревья, фонтан, струя которого могла бить до потолка, и летающие на свободе попугаи. В анекдоте, который слыл в эти дни в Далласе верхом остроумия, говорилось, что один организатор встречи сказал другому, что он постарается устроить так, чтобы попугаи уронили кое-что в суп Кеннеди.

Это было, однако, сугубо частное замечание. Широкая общественность выступала за создание в городе в ближайшее же время благожелательной атмосферы. Президент Торговой палаты и председатель Совета граждан города просили жителей воздерживаться от демонстраций. В обеих газетах были опубликованы передовые, призывающие к сдержанности. «Таймс геральд» выражала надежду, что «как всему миру, так и Джону Ф. Кеннеди понравится то, что он здесь увидит». И даже далласская «Морнинг ньюс» — рупор правых — допускала, что «еще один инцидент, подобный инциденту со Стивенсоном, может нанести Далласу смертельный удар в глазах нации, особенно с политической точки зрения». 18 ноября было молниеносно принято постановление городских властей, ставившее нападки на приезжих ораторов вне закона. Двумя днями позже начал действовать начальник полиции Далласа Джесс Карри. Предпринять какой-либо шаг было для Карри огромным делом. Начальник полиции города, которому предстояло стать ареной величайшего преступления века, был человеком мягким и малоэнергичным. Однако более решительные лидеры деловых кругов города внушили ему, что налицо чрезвычайные обстоятельства. В связи с этим Карри публично заявил, что «немедленно примет меры против всякого неподобающего поведения» в пятницу. Он пошел дальше. Если окажется, что полицейские не справятся с охраной гостя, заявил он, то частные лица получат право производить аресты подозрительных граждан. Начальник полиции, напоминающий публике о праве ареста граждан, дает тем самым сигнал для паники. Он объявил фактически всех граждан помощниками полиции. Однако те силы, которыми располагал Карри, были отнюдь не малыми. Он мобилизовал все резервы, отменил все отпуска и собрал семьсот полицейских, пожарных, шерифов, полицию штата, техасскую конную полицию, агентов техасского департамента общество иной безопасности и агентов ФБР при губернаторе. Город был наводнен полицейскими. Даллас еще никогда не был свидетелем столь строгих мер безопасности.

Поводом для таких беспрецедентных мер предосторожности был визит президента Соединенных Штатов.

Сначала раздавался хор предупреждающих голосов, затем последовала катастрофа. Между ними лежит пропасть, глубины которой, вероятно, никогда но удастся до конца исследовать. Через десять месяцев после трагедии комиссия Уоррена не обнаружила «никаких доказательств» наличия связи между преступлением Ли Харви Освальда и «общей атмосферой ненависти», царившей в Далласе. Следует отметить, что это суждение было единогласным, хотя отдельные члены комиссии Уоррена и выступали с совершенно определенными оговорками. Решение это было продиктовано соображениями целесообразности. Они надеялись, что их доклад получит самое широкое признание. Большинство из них считали, что предположения, высказанные по поводу Далласа, могли в какой-то степени дискредитировать остальные выводы комиссии, и поэтому уклонились от прямого ответа на вопрос. Члены комиссии признавали, что убийца знал о напряженной политической обстановке в Далласе, но приходили к выводу, что «судить о том, в какой мере на него оказало влияние общее политическое брожение в городе, не представляется возможным, хотя Освальд и знал о нем».

Решающим во всей этой фразе является слово «судить». Совершенно очевидно, что невозможно точно определить взаимосвязь между личностью и ее окружением. Можно с таким же успехом пытаться фотографировать тоску по родине или представить страсть в виде музейного экспоната. Честь, честность, любовь и ненависть нельзя прикрепить кнопками на доску для объявлений. И однако все они существуют. Некоторые причины действий лежат за рамками доказательств. Подобно тени, они неуловимы. Обсуждая их, мы вступаем на путь предположений. Но делать обоснованные предположения — одна из обязанностей историка. Источником их не могут быть только отпечатки пальцев, траектории полета пуль и спектрографические исследования. Признано, что убийца в Далласе не был участником обычного преступного заговора. Возможно, что это и не имеет прямого отношения к существу вопроса. Ли Харви Освальда называли «одиночкой». Почти все хватались за это слово, чтобы описать его, а также чтобы истолковать его действия. Все они заблуждались. Бесспорно, что его мышление было ограниченным. Мышление всякого убийцы идет по узкой колее. Но одиночек не существует. Ни один человек не существует в пустом пространстве. Все его действия определяются временем и обществом, в котором он живет. Джон Уилкс Бут не был агентом конфедератов. Вопреки тому, что считали прежде, он действовал сам по себе. Не президент США Линкольн, его жертва, был убит в критический момент нашей истерии, в городе, кишевшем людьми, симпатизировавшими южанам, и ожесточенными призывами к мятежу. Пытаться установить точную взаимосвязь между действием, историческим периодом, когда оно происходило, и его местом — безнадежная затея. Но будет абсурдом утверждать, что этой связи не существует и что преступление в театре Форда могло быть совершено в спокойном обществе, не подвергающемся потрясениям.

Подобно Буту, Освальд был убит наблюдавшим за ним со стороны человеком, что сделало дальнейшее расследование невозможным. Тем не менее арена действия, которую он избрал, его пережила. О городе, внушавшем беспокойство Байрону Скелтону, сенатору Фулбрайту и ряду других людей, известно довольно многое. 15 ноября министерство юстиции послало специальному помощнику президента Кену О’Доннелу объемистый секретный доклад о Далласе, в котором говорилось, что большинство из 747 тысяч жителей города являются американцами «англосаксонского и шотландско-ирландского происхождения». Последнее время население быстро росло, причем главным образом за счет притока из сельских районов штатов Техас, Луизиана и Арканзас. В Далласе эти переселившиеся южане оставались «в политическом и социальном отношении консервативными», ибо их новое окружение разделяло их взгляды. «Политический консерватизм Далласа объясняется сугубо религиозным воспитанием и наличием в течение многих лот подходящих для этого условий». Учитывая «солидное и независимое богатство, возникшее на основе добычи нефти и недавней индустриализации», консерватизм этот усилился и приобрел в последнее время «откровенно наступательный» и «воинствующий в политическом отношении» характер.

Деньги Далласа — это новые деньги, и их много. На юге столица Техаса идет впереди всех других городов по производству товаров, оптовой торговле, страхованию и банковскому делу. Каждый октябрь там происходит самая большая по сравнению со всеми штатами ярмарка. Старожилы, богатство которых выросло на хлопке, оказались отодвинутыми на задний план. Власть перешла к новым людям. Во многих случаях они пользовались ею очень ловко. Всюду, где вопрос о расовой интеграции угрожая осложнениями, они спокойно уступали. С сознанием своего высокого общественного положения я с чувством гражданского долга они управляли чистым городом, свободным от коррупции и сравнительно свободным от порока (большие штрафы вынудили профессиональных проституток удалиться из Далласа за тридцать две мили — в соседний город Форт-Уорт). Отцы этого города проявляли ярко выраженный интерес к симфоническому оркестру, опере и музею изящных искусств. Они откровенно стремились, чтобы город имел в глазах общественности приятный облик. Культура и ученость содействовали созданию этого привлекательного фасада.

О’Доннел располагал также в избытке данными о колледже баптистов в Далласе, об епископальном колледже, Южном методистском университете, Юго-западном высшей медицинском училище при Техасском университете и о его многочисленных клиниках, объединенных в единый институт, именуемый Мемориальный Парклендский госпиталь.

Внешний образ можно создать с помощью грима, о городе же нельзя судить по той рекламе, которую он сам себе делает. Есть более достоверные показатели, в том числе результаты местных выборов. В 1963 году Даллас был цитаделью республиканцев, о чем свидетельствовал уже состав его населения. Громадную часть — 53,5 процента — самодеятельного населения Далласа составляют директора различных предприятий и контор, агенты по продаже имущества или служащие. Город с жителями, не занимающимися физическим трудом, на 97 процентов протестантский и разросшийся за счет тысяч обитателей мелких сельских населенных пунктов, отошедших от традиционных связей с демократами, Даллас был объявлен в передовой статье местной газеты «центром возрождающегося республиканизма». В действительности же он был скорее его островком. Окружающие его сельские районы продолжали придерживаться старых убеждений. В тридцати милях к северу от «Большого Д.», как любят называть Даллас его жители, находится четвертый округ конгресса с 220 тысячами избирателей. Округ этот, ранее вотчина спикера палаты представителей Сэма Рейберна, остается по-прежнему прочной опорой демократической партии. В 1960 году, во время президентских выборов, Кеннеди и Никсон шли вровень в семидесяти одном из семидесяти двух графств северо-восточного Техаса. Будучи блестящим исключением, «Большой Д.» забаллотировал Кеннеди огромным большинством (62,5 процента), выбрав одного республиканца в палату представителей и 8 республиканцев в легислатуру штата. Даллас приводил члена Национального комитета демократической партии от Техаса Байрона Скелтона в отчаяние. Он уже давно смирился с тем, что львиная доля голосов Далласа в 1964 году будет отдана противнику Кеннеди.

Его предостережения Вашингтону не диктовались, однако, соображениями партийной борьбы. Стремясь завоевать голоса избирателей, член Национального комитета не будет прятать от них своего кандидата. Если бы Скелтон хотел увеличить шансы Кеннеди, он стремился бы к тому, чтобы жители Далласа воочию увидели президента. Дело было не в этом. В городе господствовало нечто не имевшее ничего общего с обычной внутриполитической борьбой — какая-то напряженность, душевный надрыв, резкий истерический тон, свидетельствовавшие о глубоко ненормальном состоянии общества. В Далласе это было особенно пугающим, потому что уже в течение некоторого времени взлелеянный его лидерами образ города был запятнан мрачным насилием. Девицы легкого поведения и взяточники уехали, но убийц становилось все больше.

Техас занимает первое место в Соединенных Штатах до числу убийств, а «Большой Д.» — первое место в Техасе. Каждый месяц в Далласе совершается больше убийств, чем во всей Англии, и ни в одном из них не замешаны бандиты или приезжие. Все это работа граждан Далласа. За последний год число убийств выросло на 10 процентов. Кроме того, около трех из каждых четырех убийств (72 процента) было совершено с помощью огнестрельного оружия. В «Большом Д.» не требуется никакой регистрации при покупке оружия, и вообще над продажей и хранением огнестрельного оружия отсутствует какой бы то ни было контроль. Единственная попытка ввести законодательство такого рода была отвергнута местным судом. На 22 ноября в 1963 году и Далласе было совершено 110 убийств. Насильственной смерть стала частью его обычного образа жизни. О ной говорят как бы между прочим. В день, когда объявили о визите президента, Эйбрахем Запрудер, фабрикант готовой одежды, перебравшийся в Даллас из Нью-Йорка, беседовал с одним не известным ему лицом по вопросу о гражданских правах. Человек этот допускал, что Вашингтон обладает достаточной силой, чтобы выступать в поддержку расового равенства.

— Бог создал больших людей, — сказал он, имея в виду Кеннеди, и, указывая на себя, добавил: — И бог создал маленьких людей.

Затем он сказал, растягивая слова:

— Но Кольт создал свой 45-калиберный, чтобы сравнять шансы.