Дурацкое пространство

Ого. Сумасшедший раритет –– такой, что я просто не мог в это поверить. Кегль свинтил бы себе яйца за такую копию. Я, впрочем, тоже был близок к этому.

Не поверив себе, я совершил акт вандализма: выдернул метра три из бобины, дабы убедиться, что это не какая-нибудь там посапка. Заправил обратно. У меня кружилась голова. Такого не могло быть.

Маргарита, владелица всей этой сокровищницы, спокойно дышала в подушку, моя рука ее уже не интересовала. Оставалось только сваливать.

Я был одинок, как солдат на поле боя.

* * *

Вышел. И опять-таки сразу решил завернуть на базу с грузом, а потом чесать домой. Колокола храма молчали. Молочно-белые фонари пытались поглощать туман; что ж, этого и следовало ожидать. Лампы пытались с ним бороться –– нет, ничего не получалось толком; далее третьего столба я ничего не видел.

Верх дома Маргариты исчез, давно уже исчезла ее квартира на седьмом этаже; а впрочем, была ли она? Я ведь ее не видел. Осталось только тихое бурление ртути светильников, пытающихся разогнать тьму. Вот овраг со сброшенным металлоломом –– и в каком же это году было, а? Сам помогал столкнуть ржавый фургон в реку, хохоча за компанию под пивом, подумав, правда, о том, что мы загрязняем среду. Ларек. Там до сих пор еще торгуют.

Река, по набережной которой шел, извивалась, было тихо; лишь только шлепанье моих расхлябанных сандалий нарушало покой. Кабак на острове был почему-то закрыт; странно, ведь сегодня выходной.

Я свернул на Фестивальную и в который решил допереться до дома слегка кружным путем; это позволяло мне, во-первых, полюбоваться дубами в парке (хотя их даже днем из-за тумана удавалось разглядеть с трудом), во-вторых, завернуть в дежурный магазин, где до позднего часа продавали молочные продукты.

Правильно сделал, не тащиться же с комплектом до дома. У меня не было сил расставлять все по порядку, тем более подключать и проверять.

Зашел на эту чертову базу. Просто кинул аппаратуру в угол, завтра разберусь.

Жара, хрен ее возьми. В помещении было прохладней, как ни странно. Туман был не то что бы влажным, а каким-то  –– не понять каким: он вполз под рубашку и стал там обустраиваться по-домашнему. Чего-то подобного я ожидал; вышел из фильмотеки, прошел, тем не менее мимо странного желтого строения, и почесал дальше, имея в створе две «точки»; вторая «точка», надо заметить, существовала лишь в моем воображении, так как увидеть ее при таких погодных условиях было невозможно. Улица раздваивалась: ближний путь вел к дому, дальний вел туда же, но с приключениями; чтобы пройти кратчайшим путем, было необходимо разуться и перейти вброд улицу-реку. Да, это была странная улица, пересекающая Фестивальную. Почему мы с Маргаритой не пошли вдоль нее, ведь так было бы короче? Каких-то пятнадцать сантиметров глубины, валуны-валунчики, осклизлые, но не так, чтоб очень –– риск поскользнуться и размазать по ним свои драгоценные мозги был не так уж и велик –– страх опережает опасность. А дома! Дома на этой улице. Сколько здесь живу, не перестаю удивляться красоте архитектуры. Вот, например, палисаднички. С какой любовью они сделаны! Огорожены (в принципе не люблю какие-то бы ни было ограждения, но здесь делаю исключение) черными невысокими заборами. Куря на балконе, даже как-то неудобно бросить хабарик в эту обитель доброты. И цветочки ведь там растут. Знаете, что меня поражает больше всего? Фантасты придумывают невообразимые миры, сооружают невесть что, а ведь достаточно всего лишь раз здесь прогуляться, и вот он –– магический мир с идиотами на поводках –– каждый держит его самостоятельно, разве не повизгивая от восторга, что твоя такса. Согнать бы всех писателей сюда –– вот забавная картина бы получилась.

Я не стал снимать тапки: все равно дни их сочтены. Вода тихо журчала. На середине пути меня застиг гадкий шум: по набережной тащилась мотриса. Покой был нарушен; боже, за что мне эти испытания? Обувь пришлось-таки скинуть: все могло бы решиться иначе, но поезд проехал. Камни были скользкие. Чуть не навернулся, пересекая эти несчастные метры. Я уже начал жалеть, что пошел этим путем.

На северном берегу мне захотелось постоять и оглядеться. Тишина была в самый раз; не такая, когда рукоятку фэйдера ставишь на бесконечность. Удивительно: не так уж поздно, а нет никаких городских звуков. Вода очень тихо, на пределе слышимости, журчала меж камней, шелестела листва –– вдвоем этих звуков уже не удалось бы услышать. Я стоял, как пень, и пытался любоваться перспективой улицы, уходящей от меня фронтально. Туман был на редкость густ и мне приходилось домысливать пейзаж. Тишина уже начала действовать на нервы: треск зажигаемой спички, наверно, заставил бы меня дернуться, как куклу. Хватит лирики, подумал я, как-то надо добраться до дома. Тем более что завтра у меня, в отличие от всех нормальных людей, рабочий день.

Размышляя таким образом, я, тем не менее, спустился с пригорка и нырнул в дубовую рощу. А ведь хотел пройти с краю. Видимо, ничто не способно убить во мне тягу к аллеям и деревьям. И, разумеется, к небу. Но его теперь не увидишь –– оно всегда закрыто белесой пеленой, и лишь только с помощью старых цветных фотоснимков можно составить себе некоторое представление о том, как некогда выглядел зенит и прилегающие к нему окрестности. Извечный туман, упавший давным-давно на планету, очень сильно осложнил жизнь людям, но что было поделать! Туман был везде: поселился, прописался на всем земном шаре и чувствовал себя, надо сказать, очень комфортно, был практически всюду: невозможно было отыскать такой уголок, куда бы он не заполз. Его наличие, что весьма любопытно, мало повлияло на изобразительные искусства, в частности, на живопись и графику. Художники по-прежнему изображали пейзажи с прозрачными далями; подобные картины оплачивались теперь, как ни странно, даже выше, чем портреты. Настоящее возрождение пережил жанр стиллевена, а портрет потихоньку загнивал –– люди почему-то перестали интересоваться собственными физиономиями, что было очень странно –– ведь рядового идиота не интересует ничего, кроме собственного фэйса, фэйса жены, детей, внуков и прочих хомячков. Эволюция. Мне, впрочем, было сложно судить о ней, ведь она началась до моего рождения. Рассматривать старинные картины было верхом наслаждения, ведь в них не было тоски по утраченной линейной перспективе, кою полностью затмила и буквально съела перспектива тональная. Если быть более точным, воздушная перспектива.

Дома, естественно, не были видны, за исключением желтых трехэтажных строений по правую руку –– я их просто ощущал каким-то непонятным чувством. Маргарита, задумался я. До сих пор мне было даже как-то неинтересно вспоминать о ней –– мало ли на свете чокнутых. Можно придумывать какие угодно классификации, но каждый, приходится повторить избитую истину, сходит с ума по-своему. Марго, конечно, не исключение. Марго? Я поймал себя на том, что уже второй раз мысленно называю ее так.

Пришлось встряхнуться и продолжить путь. Ага, Джазовый –– всего метров сто, затем проспект Миттерана –– этот перекресток пересекаем наискосок, затем дворами –– и вот я почти уже дома. Надо только завернуть в павильон за кефиром. Сегодня работает новый продавец. Продавщица, работавшая до него, не стремилась задавать лишние вопросы –– просто вынимала из холодильника то, что мне нужно. Он же путался, нервничал и явно страдал от этого. Я молчал. Самая разумная тактика. Куда спешить? Я дома. Да и Маргарита тоже, она спит.

Продавец, переставляя в холодильнике бутылки с молоком, изрядно хмурил лоб. Видимо, что-то не сходилось. Я терпеливо ждал.

Человек пододвинул к себе массивный калькулятор (старые пентоды, я знал эту модель) и начал что-то на нем клацать. Да, однозначно у него сильный несходняк в кассе, подумал я, раз он на клиента обращает ноль внимания. Я уже подумывал о том, чтобы уйти и попить дома чаю вместо кефира, как внезапно у труженика все сошлось. От восторга он чуть было не грохнул машиной о прилавок. «Что вам угодно?», «Слушаю вас» –– что-либо подобное уже, сформировавшееся в мозгу, просилось наружу, однако мне удалось его опередить и, таким образом, я избавил его от дурацкого наслаждения.

* * *

Я всегда любил синее и белое. Нет, не голубое. Только идиоты могут считать смесь синего и белого голубым. Синее с белым никогда не смешивается. Допустим, вы кинете шарик окрашенного мороженого в стакан молока –– убогое зрелище: увы, вам не удастся добиться цели, если она даже когда-либо была. Нет, не получится.

Сегодня было удивительно синее небо; начиналось какое-то действо, претендующее на загадочность, но я знал все сюжетные ходы синевы; обмануть меня было невозможно. С такой высоты, когда окно распахнуто и прохладный ветер изящно нежит тебя от вспотевших плеч, спускается потихоньку и ласково вниз, как любимая, проходит по пояснице, бесстыдно залезает тебе в трусы (они, о, не в обтяжку, нет, ведь ты мачо и тебе на эти мелочи плевать, твои трусы похожи на авангардное решение модного художника –– вот только он забыл о герметизации, сука) –– он опускается все ниже и ты начинаешь задумываться о том, что, собственно, привело тебя сюда, в эту пародию на небоскреб с видом на кладбище и полусгнивший залив. Нехотя поднимающееся солнце лениво освещает дружную тройку пятиэтажек, убогую кирпичную школу, в которой через час-другой похабно зазвенит звонок, призывая малолетних идиотов прикидываться великовозрастными идиотами. Становится жарко –– настолько быстро, настолько, что ты даже не успеваешь понять, что к чему –– не успеваешь оценить пейзаж: этот несчастный практически единственный магазин на весь микрорайон, пока еще закрытый; одинокого пенсионера, увешанного орденами, припершегося сдуру в эту рань за квасом, да девицу с умеренно стройными ногами, которая зачем-то вышла –– явно не за продуктами, а просто так, прогуляться. Синее спорит с белым: сама природа, кажется, поляризует небо; а ведь линзы в очках тебе не удастся повернуть, как захочешь; таким образом, думаешь ты, поляроидные очки –– бессмыслица.

Синее и белое, невесомые шарики пломбира в густой синеве. Я продолжаю созерцать театр неба. Этот день на удивление ясен; наверно, стоит послушать радио –– там наверняка одно из жестко дрессированных животных заявит, что за последние столько-то там лет ничего подобного не наблюдалось. Через час, а может, и всего лишь через полчаса –– знаю, наступит депрессия; обычная депрессия, вызванная туманом. Снова закроются, будто стыдясь, ларьки и забегаловки на суровую северную сиесту –– потом в тишине ты будешь, словно сумасшедший, глотать пастью сырой воздух, захлебываясь им, как рыба на берегу.

Синее. Мне кажется, что я стою не на седьмом, а на двадцать пятом этаже  –– так это красиво. Маргарита, суетящаяся на кухне, –– я загнул взгляд под углом около девяноста градусов, у меня это получилось –– мой взляд прекрасно вписался в пейзаж, как точка зрения на остров с одиноким деревцем на холмике –– островок, прибежище мечтателей, был окаймлен бетонными плитами; увы, я знал фамилию этого эстетствующего каменщика, который очень любил изредка (слава богу, не часто) приходить ко мне на работу и рассказывать о своих идеях –– кривляется, играет сама перед собой в театре –– им весело разыгрывать идиотскую пьесу.

Не нравится мне его фамилия.

Пики дальних башен все еще ясно видны; а ведь до них, если верить карте, как минимум четыре километра.

Синее. Тумана не будет? Яичница, чай. Туман начнет трогать меня своими нежными мохнатыми лапками только тогда, когда я заверну за угол –– до дома останется совсем ничего –– что ж, лягу, посмотрев перед этим на то, как окна исчезают в мареве один за другим; прокручу в голове события сегодняшего дня –– Маргарита прежде всего, утренняя Маргарита, Маргарита, такая добрая и заботливая, что, если честно, хочется блевать, Маргарита, которая завтра навернека придет и сунет в мой потный кулак замызганный фантик, а потом добавит звонких монет, и мне придется сделать вид, что брать их не стыдно, потому что моя подруга обеспечена; в отличие от меня, у нее откуда-то есть деньги –– мне только придется повернуть галетник и попытаться словить дурной кайф, примерно такой же, который я словил, придя по старой памяти в «Багровый закат» на День работника МВД. Маргарита, конечно, предаст меня. Не верю я во всю эту суету. А тогда я был пьян в полное говно. Этого мало –– я не постеснялся припереться в зал (не ломиться в аппаратную умишка, как ни странно, хватило), занять, похоже, единственное местечко рядом с левым проходом и изобразить из себя теленка. Менты пели. На удивление акустика была неплоха. Не иначе, аппаратурку Марфа Петровна какую-никакую прикупила. Стерва. Говорил же ей, гадине, что все, впритык, так дальше не пойдет. Дрянь.

Человечек в кителе, убого пытаясь подражать известной эстрадной звезде тысяча девятьсот семьдесят какого-то года, пытался убедить публику, что, мол, продолжается бой. Колонки орали. Из портала высунулся ведущий и, не зная, чем заняться, начал аплодировать сам себе. Подонок, урод безмозглый. Зал завелся. Аплодисменты чуть было не заглушили фронтальные, но тут эмвэдэшник-музыкант (вот школа) что-то гаркнул в микрофон и пипл заткнулся. Я нервно глотнул из двухлитровой бутылки крепкого, стыдливо отворачиваясь влево. Справа сидели зрители, мне было несколько неудобно предаваться разврату. А что, собственно? Могу я себе устроить маленький праздник, не все же жрать икру, как свинье?

Если бы этот придурок в форме промолчал (боже, как я хочу тишины, вы не представляете, какая это пытка  –– слушать каждый день ту или иную фонограмму) –– у меня бы сохранились самые наипрекраснейшие впечатления от концерта. Но он пел. Как назло, не было никаких электроглюков. Акустические системы даже и не думали хрипеть, микрофон подозрительно точно отрабатывал свою АЧХ, ребята-электрончики трудились на славу, совершая отточенные p-n переходы в транзисторах, будто клоуны хорошей школы на манеже. Пидарас вокалировал. Еще немного, подумал я, и ведь чокнусь в конце концов. Надо бы сваливать, а то ведь не ровен час, все кончится не очень весело. В левом проходе стусовались так называемые девушки –– в рассеянном свете прожекторов, отраженном от сцены (вот сука Марфа, подумал я, все-таки она их купила) уродки выглядели довольно-таки непрезентабельно. Что ж, блядь, театр! Я поймал себя на том, что сколько же я, идиот, занимался подобным делом –– лез за каким-то чертом на самый верх, рискуя здоровьем, дабы только осветить лицо твари –– ситуация интересовала исключительно постановщика и жалкого существа, возомнившей себя Джульеттой.

Уродцы. Знаете ли вы, что такое работать направщиком?

Да пошли вы.

Ладно, объясню.

Художник мыслит. Так мыслит, что стены театра разваливаются. Проходит какое-то время. Художник начинает бакланить постановщику. Это, кстати, не самый худший вариант; как правило, художнику, ну вы поняли, приходится все сочинять на ходу. «Когда?» –– Типичный ответ: –– «Вчера». Ладно. Постановщик пытается что-то объяснить, заодно, кстати, и этим баранам объясняет. Те с умом кивают. Вот это, бля, концепция. Бедняги ночь не спят –– прорабатывают текст, а ведь смысла-то в нем, судя по всему, с гулькин нос; но надо же, во-первых, в собственных глазах выглядеть умными, во-вторых –– выглядеть умными в глазах этого идиота, памяти которого хватило лишь на зубрежку двух-трех цитат из Немировича-Данченко. Последние десять дней перед премьерой граничат с адом. Куда там Данте. Затраханный донельзя, ты перевешиваешь фонари; в мозгу ворочается лишь одна мысль: как бы потихоньку замочить этого постановщика, так, чтоб никто не заметил –– это к сожалению, не реально, а жаль. И вот премьера. На лестнице тусуются идиотки из прессы, загадочно курят и мозгуют о том, какую озвиздененную статью напишут. Постановщик суетится и лижет им задницы.

Синее.

Синее, идиоты.

Какой чудесный пейзаж открылся мне с балкона Маргариты. Я любовался синевой.

Чересчур красиво. Ты любишь ли меня? Да, конечно. А ведь лганье все это, дрянь. Завтра ты подставишь свою дырку солдату невозможности: тот же солдат скажет тебе, что немного не смог; ты начнешь объяснять, что, видишь ли, родной, получилось именно так. Тогда –– как мне покажется –– что солдат скажет: –– синее и белое не являются ложью.

И созерцал бы дальше –– нет, я стал бы главным персонажем –– но Маргарита не позволила мне стать им, мне пришлось играть роль в ее пьесе. О, как я ошибся! Топору удалось отрубить мне голову, фигурально выражаясь.

Вышло не по кайфу.

* * *

–– Матвей.

–– Да.

–– Ты понимаешь.

–– Понимаю.

–– Матвей! Я люблю тебя.

Угу.

–– Но я люблю и его. Своего мужа.

(Интересно, сколько людей выслушивали эти бредни? Ага. Послушаем дальше идиотку).

–– Почему же мы, как ты думаешь, пропадаем? –– (Да потому что бляди. Я стиснул зубы. Дряни). –– Я объясню, Матвей, –– она засуетилась и выдала такую научно-фантастическую гипотезу, что я даже прибалдел. Чего я только не всасывал! Но услышать такое от Марагариты?

–– Ведь ты в курсе, –– она словно оправдывалась, –– что люди исчезают? А вместо них появляются другие.

–– Конечно, –– проскрипел я. –– Чрезвычайно интересно. В пригороде исчезла корова. Да бог с ней, где молоко? Которое ты добываешь, не дергая ей соски, а идя в магазин и покупая его то ли в пластмассовой бутылке (стеклянных давно нет), то ли в полиэтиленовом пакете, называемом тетрапак? TetraPak (повело меня без редактирования), ставит перед собой все более амбициозные задачи в области популяризации экологических идей и их продвижения в массы… –– Вот ведь идиот! Законченный.

–– А почему?

–– Почему? –– заорал я. –– Знаешь, почему средняя продолжительность жизни женщины, как правило, выше средней продожительности жизни среднестатистического мужчины? А? Потому что мужчины не умеют плакать!

Мне хотелось испинать ее ногами. Она была безжалостна.

Нет, не любила она меня.

Маргарита заплакала. Я добился своего. Подонок.

Через некоторое время я почувствовал себя сволочью. Маргарита, рыдая на полу, являлась укором моему сознанию. А как насчет подсознания, ребята?

–– Идиот, ты ничего не понял. Ты, хренов знаток физики, что-то там соображаешь в этом долбаном пространстве, но ни черта не понимаешь во времени. Пространство и время неразделимы –– это суть. –– Мне стало нехорошо от оригинальности мысли. Это вам не «Технику –– молодежи» читать. Я уселся поудобней. –– Почему, сволочь ты такая, не обратил внимания на данные? Почему нас больше?

–– Чем кого?

–– Чем вас!

— В смысле!

— Вас!

— Не понял! Кого –– вас?

–– Нас! Нас, пойми, убогий, женщин!

Я призадумался и начал вертеть в мозгах статистику.

А ведь и правда, подавляющее большинство всех этих таинственных появлений касалось женщин, как ни крути. Они приходят ниоткуда; еще куда интересней процесс исчезновения. Была баба –– а вот нет ее!

–– Что же ты хочешь этим сказать? –– насторожился я.

–– Этого в двух словах не объяснишь! Вот представь, любишь ты…

Представил. Плохо получилось. Перебил:

–– Люблю тебя. У меня фантазии не хватает. Бедноватые мозги. Я люблю тебя. Твои потные трусишки, точнее, то, что скрывается под ними, запах твоих подмышек, твои руки и ноги, пальчики на них, каждый в отдельности, а их, оказывается, ровно двадцать, в какой системе ни считай, эти ноготки на мизинчиках –– и если идти по возрастающему –– раз, два, три, четыре, пять! –– они похожи, как близнецы, и вот большой. О! Их два! Считай меня фетишистом! Я очень люблю твои пальчики! Если бы в этом несчастном мире их не было б –– тогда на фиг этот мир, я бы просто не стал в нем рождаться!

–– Я от тебя уйду.

–– А говоришь, что меня любишь?

–– Да. Люблю.

Закусить губу и обидеться. Но нет.

–– Фантомы, –– мне захотелось разрыдаться, –– блядские, сучьи, сволочные фантомы. Ведь, вас, сук, нет. Ты –– иллюзия. Вы все  –– иллюзии. Но, блядь, какие иллюзии! –– я для ума попыхтел сигаретой.  –– Фантомы долбаные. Стой, –– чувствуя, что Маргарита пытается мне возразить, я пресек попытку в зародыше. –– Да ты послушай меня, безумная. Таким, как ты, попросту нельзя верить! («Почему?») Да потому, что вы умеете только лгать, хамить и предавать!  

–– Я тебя предала?

–– Еще предашь!

–– Да ведь нельзя инкриминировать…

–– О, ага, какие ты словечки знаешь. До чего же приятно пообщаться с сапиенсом. Точнее, с самкой сапиенса.

Маргарита закурила.

–– А ты веришь? –– Маргарита молчала. –– Веришь?  –– ко мне тихонько подкрадывалась истерика. –– Нет, конечно. А зачем же ты лжешь? –– я замахал руками, видя, что Маргарита собирается мне возразить. –– Да, ты лжешь. Вся твоя гребаная любовь ни черта не стоит!

–– Почему?

–– Да потому, что ты ничего не можешь. Как, впрочем, и все вы. Заметь: мы встречаемся (тьфу, слово-то какое –– встречаемся!) только у меня. Ты ведь не в состоянии придти и вымыть блюдце, запачканное жаренным яйцом. Брезгуешь! Что, не так?! Да так всегда. Думаешь, я дрейфую, занимаясь серфингом? Я, знаешь ли, тоже брезглив. Но по-другому. Бляди. Дурные, дурные гнусные бляди.

Дальше. Дальше, Маргарита! Знаешь, если честно, хватит с меня. Хватит! Мрази. Твои слова не стоят ничего. Маргарита, на хрен, –– я настолько приблизился к ней с горящей сигаретой, что она испугалась и отдернулась на подушку, –– ну скажи что-нибудь путное, и хватит лепетать на тему, что мы живем в эдаком мире и все такое прочее. Как вы меня достали, уродки. Запал иссяк. Мне не возражали, а бессмысленность спора с самим собой казалась нелепицей.