Артистическая фотография. Санкт Петербург. 1912

Из родных папы остались только две сестры – Лея или Люся, младшая, которой к этому времени было всего 23 года, и старшая Фейгл или Фаня, которой исполнилась 39 лет. Родители Наташи сумели разыскать их только после войны – в маленькой деревне, в республике Мордовия, где они проработали всю войну. В письме сестры с благодарностью вспоминали водителя, который на шестой день войны отвез их насколько мог дальше от занятого фашистами Минска. Они и десятки таких же, как они, женщин набились тогда в кузов его машины и сердились на неудобства. Если бы они знали тогда, что этот «грубый мужлан», который недостаточно вежливо побросал их в кузов, спасал их тогда от неминуемой гибели. Он выгрузил их на дороге и поехал назад, вероятно, надеясь вывезти следующую группу евреев.

А дальше они целый месяц шли пешком, как были, налегке. Летние босоножки быстро износились, и они пошли босиком, на ободранных в кровь ногах. Обе потом всю жизнь жаловались на больные отекшие ноги. Они остановились в первой деревне, в которой их приняли на работу. Там они и проработали всю войну наравне с колхозницами, приспособились к крестьянскому труду и, подобно Саниной семье, ничего не знали о судьбе родных в Негорелом. Они тоже посылали многочисленные запросы в Негорелое, но ответов оттуда не получали. Лишь после войны они узнали о трагической судьбе семьи, а Фаня узнала еще и об участи своего 15-летнего сына Осика.

Как уже говорилось, в начале лета 1941 года она, как обычно, отправила сына на лето к родителям в Негорелое, а сама продолжала работать вместе с мужем в ожидании совместного отпуска, чтобы в июле встретиться всем вместе в семейном гнезде. Однако когда немцы захватили Негорелое, они услали ее Осика и еще несколько крепких подростков из их городка в Германию на каторжные работы. Очевидно, он там погиб, но она продолжала бесплодные поиски сына по всей Европе до последнего дня своей жизни.

Саня вызвал сестер в Ленинград, так как своего жилья у них теперь не было нигде. Но сначала приехала одна только Люся, и поселилась в семье брата все в той же узкой и тесной комнате на Гатчинской улице. В это время Саня жил там один: сама Фирочка лежала в больнице на сохранении беременности. Катюша увезла Илюшу в загородный лагерь, чтобы не пострадал его летний отдых во время отсутствия матери. Так что брату и сестре было о чем поговорить, после разлуки длиною в целую войну. Годы спустя, мама рассказывала Наташе, что когда они с папой вернулись из родильного дома, ее поразила внешность папиной младшей сестры: ей навстречу вышла молодая красавица с вьющимися светлыми локонами и прекрасными голубыми глазами. Тетя Люся первой взяла новорожденную Наташу на руки, приоткрыла одеяльце и, смеясь, сказала: «Ой, какой мопсик!» С тех пор они считали ее «крестной матерью» Наташи.

А две недели спустя именно она участвовала в спасении жизни девочки, которая захлебнулась маминым молоком и уже задыхалась. Тетя Люся мчалась по улице к телефонной будке, чтобы вызвать скорую помощь, упала, разодрала ногу до крови, но врача вызвала. А папа тем временем взял младенца в свои уверенные руки и сделал дочке искусственное дыхание. Когда пришла врач, девочка спокойно спала, врач посмотрела на нее, сказала, что с младенцами все бывает, бывает, что и умирают, и ушла.

А потом с тетей Люсей, как раз в их доме, произошел счастливый эпизод, перевернувший всю ее дальнейшую жизнь. В гости к Сане с Фирочкой пришел Сеня Гласс, их старинный друг из довоенной компании. Он недавно вернулся с фронта, узнал, что у них гостит Люся, и пришел специально для нее, чтобы сообщить ей радостную весть. Выяснилось, что он служил на фронте вместе с Гришей из соседнего с Негорелым городка, Кайданова. Люся с Гришей встречались до войны, но им пришлось расстаться настолько внезапно, что они потеряли всякую связь друг с другом.

Гриша разыскивал Люсю всю войну, но не получал от нее писем. Сразу после войны он поехал в Негорелое, но там ему сообщили, что вся семья расстреляна. Сейчас, рассказывал Сеня, Гриша живет в Москве, и работает. Сеня может дать его адрес. Никто и не заметил, как Люся, в течение почти пяти лет считавшая, что Гриша убит, упала в обморок. Пришлось Сане приводить в чувство и ее. Потом были слезы, смех, счастье, поездка в Москву, встреча с любимым Гришенькой и – замужество.

В результате всех этих счастливых изменений, Фаня тоже решила поехать в Москву. Ведь сестры так сроднились за время долгих военных лет работы в мордовской деревне, что уже не представляли себе жизни друг без друга. Так и сложилось, что в Москве после войны поселились две Санины родные сестры – «наши москвичи», так стали их с любовью называть.

Еще одна Санина сестра – двоюродная, дочь его расстрелянной тети Мэри, тоже по имени Лия, оказалась женщиной героической. До войны она успела окончить медицинский институт, и по счастью, была сразу призвана на фронт, поэтому не успела приехать к родителям в Негорелое, как планировала. Иначе ее судьба сложилась бы совсем иначе. Всю войну она работала военным врачом на передовой, получила ранение в голову, но справилась с травмой и вернулась в строй. Войну она закончила в звании майора. Перед самым окончанием войны она вышла замуж, а после демобилизации, уехала в Ригу по месту жительства мужа. Так образовался еще один клан Саниных близких родственников – «наши рижане».

Из эвакуации в Свердловске вернулась и Роза, жена младшего Саниного брата Рувима – Ромика, вместе с дочерью Региной. Перед уходом на фронт Ромик поехал навестить жену и маленькую дочь, которые уехали из Ленинграда в эвакуацию в самом начале войны, но по дороге в Свердловск поезд был обстрелян, и Ромик пропал без вести. Не сохранилось ни свидетелей, ни документов, ни вещей – ничего. Долгие десятилетия тетя Роза искала мужа и не верила в его гибель.

Наташа помнила, как приходили к ним в гости тетя Роза и Регина. Тетя Роза была полная, ласковая, она называла ее «ласточка моя» и всегда дарила ей что-нибудь небольшое, но очень приятное. А однажды она подарила ей маленьких глиняных зверюшек, с которыми Наташа полюбила играть перед сном. Регина была худенькая, стройная девочка, ровесница Илюши. Она была очень красивой – у нее были большие карие глаза с длинными прямыми ресницами и косички, которые казались кудрявыми, потому что ее кудри пробивались сквозь эти косички, хотя это и трудно представить.

Так же она помнила, как приходила тетя Рита – одна, или со своими детьми. Это не были официальные визиты с длительными подготовками. Можно было просто так заскочить на часок-другой, посидеть рядом, попить чайку и побеседовать. На стол подавали то, что было в доме, а было не так уж много: сахар, баранки, да и то не всегда. Это сейчас принято подавать самые лучшие и дорогие продукты, долго сидеть за переполненным столом. Но тогда, после войны, когда совсем недавно отменили продуктовые карточки, и все жили скромно, внутрисемейные связи были чистыми и не столь материальными. Не угощение, а человеческие близость и тепло были важнее всего.

Но, конечно, и тогда происходили большие семейные сборы, когда собирались все семейные ветви, и Фирочке с Зиной приходилось заранее думать о том, что подать к столу. Из тех далеких дней, когда Наташино детство еще было счастливым, ярче всего она помнит большие семейные приемы гостей. Наташа с нетерпением ждала этих событий. Она обожала праздничную атмосферу, которую приносили с собой гости: их шутки, смех, подарки. Эта атмосфера разбивала сонную рутину ее повседневной жизни. Гости редко собирались в их тесной комнате, но Наташа четко запомнила праздничные сцены.

Они с Зиной активно участвовали в покупках: стояли в длинных очередях за мукой, сахаром, яйцами. И не всегда было легко купить все необходимое, потому что в магазинах постоянно чего-нибудь не хватало, и даже наличие продуктовых карточек ничего не гарантировало. Если какого-нибудь важного, с точки зрения Фирочки, продукта не оказывалось в их микрорайоне, то Зина с Наташей отправлялись «дышать свежим воздухом» в соседний район. Там они отстаивали очередь, например, за апельсинами и гордые и румяные возвращались домой.

Однако сама по себе подготовка к празднику начиналась только вечером накануне, перед самым приходом гостей, когда все уже было куплено заранее. Тогда мама начинала разводить тесто, Зина долго месила его и беспрерывно ворчала при этом. Готовили фаршированную рыбу, обычно щуку, ее подавали на стол на длинном блюде, на котором были вытеснены черные кленовые листья. Каким-то чудом до сих пор уцелели два удлиненных блюда из «кузнецовского» сервиза, который был подарен на свадьбу Фирочке и Сане. Оба сейчас находятся в семье Илюши.

Всегда готовили студень. Фирочка и Саня готовили его вместе. Можно сказать, что они священнодействовали: клали небольшие кусочки мяса в красивые глубокие тарелки, сверху покрывали мясо колечками нарезанных яиц, посыпали мелко нарезанным чесноком и заливали горячим бульоном, который немедленно застывал. Вечером, когда готовили уже непосредственно к праздничному столу, дети шли спать, окутанные соблазнительными запахами. Все хранилось на подоконниках или в тазах с холодной водой. В самый же день приема Фирочка готовила салаты и другие скоропортящиеся блюда, ведь холодильников тогда не было.

На следующий день приходили гости. Первой обычно появлялась тетя Рита, старшая мамина сестра. Невысокая, намного меньше мамы, кругленькая, очень женственная. Она уже приближалась к 50 годам, но сохранилась хорошо. Ее темные волнистые волосы были красиво завернуты в большой пучок. Она начала седеть последней из сестер, хотя и была старшей. У тети Риты были тонкие и деликатные черты лица, карие «фамильные» глаза, излучающие доброту.

В будние дни Рита приходила навестить семью Фирочки поздно вечером, «на последней сеанс», как она сама говорила в шутку. Она входила, вешала пальто на вешалку, подсаживалась к круглому столу, брала с этажерки первую, попавшуюся в руки книгу, надевала большие очки, говорила: «Фирочка, не беспокойся, не обращай на меня внимания, продолжай заниматься своими делами» и принималась читать. Наташа всегда передразнивала ее с огромным удовольствием – нацепляла на нос огромные очки, хватала книгу и шевелила губами, изображая чтение. Она не помнит, чтобы ее когда-нибудь наказывали за это, только смеялись вместе с ней. По сути дела, в этом и состоял визит тети Риты в будний день – мама с тетей Ритой почти не разговаривали, только перекидывались несколькими словечками, сидели рядышком, смотрели друг на дружку, пили чай и расходились. Они были настоящими сестрами – хорошо чувствовали друг друга и не нуждались в словах.

Но в праздничные дни тетя Рита приходила первая. Выглядела она усталой, как всегда. Все же она была вдовой и матерью троих детей. Дети были уже взрослые, но никто из них, даже старшая Лиля, не торопились выпорхнуть из семейного гнезда, зато все трое требовали забот. Тетя Рита сразу укладывалась на Илюшин диван, укрывалась его «зайчиковым» одеялом (тонкое шерстяное одеяло с вытканными на нем зайчиками) и немедленно засыпала. Наташа садилась около нее, чтобы охранять ее сон. Она любила тетю Риту и хотела погладить ее, но стеснялась. По плечу? Но там недалеко находится грудь, и она может обидеться. К тому же однажды на даче тетя Рита стоя мылась в большом тазу в Наташином присутствии, и Наташа видела гигантские размеры ее груди – нет, это не годится! По талии? Но там недалеко находятся «другие места». Таким глупым детенышем была тогда Наташа, что так и не решалась погладить тетю Риту.

Ее сомнения прерывает приход других гостей. Почти всегда это была семья старшего маминого брата Наташи – дяди Левы или, как его с любовью называли, Левушки, его жены тети Тамары и их сына Павлика. Дядя Лева невысокий, но статный, красивого и крепкого телосложения, потому что он, как и папа Илюши и Наташи, был отличным спортсменом в молодости. Дядя Лева красивый, кудрявый, его волосы уже начинают седеть, но он подвижный, веселый, у него открытое, умное лицо. Он входит в комнату с шутками, анекдотами, остроумный и веселый, как всегда.

Следом входит тетя Тамара, молодая улыбчивая женщина с круглыми симпатичными щечками. Она моложе дяди Левы лет на двадцать, но старается держаться степенно, чтобы соответствовать мужу, но тоже расплывается в улыбке при виде племянницы. А Павлик, хоть и старше Наташи на два года, но худенький и невысокий. Со временем он вырос в большого Павла Львовича и стал физиком, известным в мире. А тогда он был мальчиком с добрым личиком и, несмотря на тесноту, дети пытались играть. Бегать им негде, и толстушка Наташа случайно прижимает Павлика к дивану. «Ты раздавишь мне Павлика», – говорит тетя Тамара. Но она понимает, что это игра и не сердится. Павлик тоже это понимает и не обижается.

А вот приходит и самый старший брат в семье – дядя Соломон, редкий гость в доме. Наташа почти не помнит его. Она помнит только его улыбку и карие глаза, такие же, как у всей маминой семьи. По рассказам Наташиной мамы, у него было революционное прошлое, он был приговорен к расстрелу, но ему помогла бежать из тюрьмы девушка, которая впоследствии стала его женой. После прихода советской власти, за которую он и боролся, он не вернулся в родной город, а остался на Урале и жил там до самой смерти с женой и дочерью. Он редко выбирался в Ленинград, чтобы навестить родных, и умер рано, в возрасте 54 лет, от болезни сердца.

Наконец-то, раздается долгожданный звонок в дверь – это тетя Катюша. Тетя Катюша такая миниатюрная, что трудно понять, это девочка или взрослая женщина. У нее густая черная коса, которую она заплетает на ночь, и тогда она выглядит совсем как девочка, хотя ей уже скоро тридцать лет. Но днем тетя Катюша заплетает две косы и обвивает ими голову – совсем как Наташина мама, тогда вид у нее становится серьезный, как у учительницы. Она и есть учительница, она преподает английский язык в старших классах школы.

Но тетя Катюша всегда смотрит на Наташу не как тетя, а как старшая сестра, потому что Наташа для нее особенная. На самом деле, Наташа знает, что в сердце тети Катюши она находится на втором месте. Первое место принадлежит, конечно, Илюше, ведь тетя Катюша вместе с мамой и Илюшей пережили вместе блокаду, когда Наташи еще и в помине не было. Но Наташа чувствует, что, по крайней мере, иногда она занимает первое место, иначе, откуда бы взяться секретам у них с тетей Катюшей?

Самый большой секрет состоял в том, что тетя Катюша играла роль маленького петушка для своей племянницы и всегда «кукарекала», когда та ее об этом просила. А когда она «кукарекала», ее голос звучал так чисто и звонко, совсем как у настоящего петушка, которого они вместе выращивали летом на даче. И она сама смеялась при этом от всей души, как и сама Наташа. Вот она входит в комнату, и все сразу поворачивают к ней любящие взгляды, ведь ее обожает вся семья. Она всегда такая веселая и остроумная.

И вот вся семья сидит вдоль длинного стола. Весь клан собрался здесь, включая и троих детей тети Риты, которые подошли позже, и мамину двоюродную сестру Эмму и ее сына Леню, и, конечно, Илюшу, Наташу и Зину. Почему-то нет никого со стороны папы. Как-то Наташа спросила его: «Папа, а что, у тебя нет никого, кроме москвичей и рижан?» Его лицо сразу потемнело. Ей показалось, что его глаза наполнились слезами. Она обняла его, и папа ответил ей обычным голосом, что они поговорят об этом, когда она будет большой девочкой. И сейчас она заметила, что его лицо на минутку погрустнело. Мама чувствует перемену его настроения и сигнализирует дочке глазами, девочка залезает под стол и ползком пробирается к отцу с поцелуем. Его лицо светлеет, словно он выбрался из черной дыры. Он обнимает ее, и снова он отец семейства и хозяин застолья, а Наташа возвращается на свое место рядом с Зиной. Все веселятся, шутят, поднимают тосты, но не пьют за Сталина, как это было принято в других домах.

За ярко освещенным столом царила атмосфера праздника. Дядя Лева, как того и требовало его имя – Лев, был душой компании. Он первым начинал петь. А пел он замечательно. У него был сильный и приятный голос. Наташа помнит песню «Журавли» в его исполнении. После дяди Левы наступала очередь сестер. У них тоже были приятные голоса. Особенно у тети Катюши. Ее даже приглашали петь в хоре Филармонии. Конечно, приглашали ее в областной хор, не в Ленинградский, потому что она еврейка. У тети Катюши было сопрано, у мамы и тети Риты были более низкие голоса. Сестры пели на два голоса. Больше всего Наташе запомнились их любимые романсы: «Не искушай меня без нужды…», «Нет, не тебя так сильно я люблю…», «Хотел бы в единое слово я слить свою грусть и печаль…» Это были незабываемые впечатления маленькой Наташи, которые она, по возрасту, сначала понять не могла, но запомнила, а с годами поняла и оценила.

Через некоторое время гости требуют «на сцену» саму Наташу. Родители гордились ее памятью и способностью декламировать длинные стихи, звонким жизнерадостным голосом, с хорошей дикцией. Ее ставили на стул, и она, прежде всего, читала им то, что слышала по радио чуть ли не каждый день: «Я маленькая девочка,/ Играю и пою,/ Я Сталина не видела,/ Но я его люблю». Затем, из того же репертуара следовал: «Клим Ворошилов, народный комиссар» и еще несколько идеологических стихотворений того времени. Гости терпеливо слушали, стараясь «не испортить» ребенка.

И только после этого, по каким-то своим неведомым критериям решив, что она уже отдала дань незримому слушателю, Наташа начинала декламировать свои любимые стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, которые легко впечатывались в ее память еще задолго до того, как она научилась читать. Она могла декламировать долго, без устали, ведь это был репертуар ее любимых папы и мамы. Родители читали ей эти стихи перед сном, а наутро она помнила их наизусть. Гости подбадривали ее одобрительными замечаниями.

Наташу любили в этой большой семье братьев и сестер. Ведь она была маленькой дочкой их любимой Фирочки. Внешне Наташа была очень мила, у нее были большие голубые глаза и круглые румяные щечки, совсем как у папы. Но главное ее достоинство было в том, что она была веселым ребенком и на шутку всегда реагировала с юмором. Понятно, что Наташа не была идеальной. Но для них она была вроде награды за страдания, перенесенные семьей во время войны. Если сердца Сани и Фирочки всегда сжимались, когда они смотрели на жестокий след войны – косоглазие Илюши, они отогревались, когда видели, что их «награда» веселится просто так, от радости жизни, и смотрит на них безмятежным взглядом.

* * *

Кроме двух ближайших семейных кругов, был еще и третий круг, тоже весьма близкий – друзья Сани и Фирочки. Верная дружба тоже была очень важна для родных Наташи.

Еще задолго до Великой Отечественной войны, в 30-е годы, подружились несколько молодых еврейских пар: Роза и Павлуша Дойч, Лиза и Сеня Гласс, Таня и Сема Чарские, Рита и Миша Гомельские. Со временем и младший брат Сани – Ромик вместе со своей подругой Розой тоже присоединились к этой компании. Это были молодые люди, которые после революции приехали из бывшей Черты Оседлости в Ленинград. Саня и Ромик приехали из Белоруссии. Остальные родились на Украине. И лишь Фирочка родилась в Ленинграде.

Вся эта разношерстная компания очень сблизилась, ведь все они работали и учились и все, кроме Фирочки, жили в общежитиях. Они проводили совместные вечеринки, вместе ходили в театр, ходили друг к другу на дни рождения. Со временем все они получили официальный статус жителей Ленинграда, получили свое жилье, женились. Эта публика не была религиозной, не были они и сионистами. У них были общие интересы, похожая биография, им было приятно проводить время в компании друг друга и свободно разговаривать, без страха получить оплеуху от антисемитов или опасения, что кто-нибудь донесет на то, кто и что сказал.

Как и все жители Советского Союза, они жили трудно и скромно, и все же они были полны оптимизма относительно счастливого будущего. Перед самой войной каждая молодая семья успела родить старшего ребенка – признак того, что они, в самом деле, не верили в то, что разразится война. У родителей Наташи родился Илюша, у Розы и Павлуши родился сын Давид – Додик, у Тани и Семы родилась дочь Мирра, у Лизы и Сени родился их старший сын Слава, у Риты и Миши – дочь Людмила, а у Ромика и Розы – дочь Регина. К началу войны все шесть семейных пар были молодыми родителями. Самому старшему ребенку было не больше трех лет. Надо было быть полными безумцами, чтобы, видя опасность приближающейся войны, рожать детей наперекор судьбе. А безумцами они не были. Это были образованные, умные люди. Нет, войны они не ждали!

Тем не менее, когда война все же разразилась, всем женщинам из этих семей вместе с детьми удалось эвакуироваться в Сибирь, и они не страдали от блокады. Конечно, жизнь в эвакуации тоже была тяжелой, но она не шла ни в какое сравнение с ужасами блокады. Из всей этой большой компании в Ленинграде остались только Фирочка с матерью, сестрой и ребенком. Когда закончилась война, все эвакуированные семьи вернулись в Ленинград и снова благополучно зажили в своих нетронутых вражескими снарядами жилищах. Несмотря на явные различия в судьбах, друзья продолжали встречаться, как прежде.

В каждой из этих еще молодых семей родился второй ребенок. У Сани и Фирочки родилась Наташа, у Розы и Павлуши – Люда, у Лизы и Сени – Белла, у Тани и Семы родился сын Слава, и только у Риты Гомельской никто не родился, потому что Миша не торопился вернуться домой после войны. Как выяснилось потом по секрету, который Наташа с Илюшей подслушали с большим трудом, у него на фронте была «военно-полевая» жена, и он задержался «в полях» еще года на два. Все это время красавица-Рита одна воспитывала их старшую дочь. Когда же Миша, наконец, вернулся домой, и они помирились, у них тоже родился второй ребенок – дочь Ирина.

И только Роза-младшая, теперь уже всеми признанная вдовой Ромика, хотя она и продолжала безуспешные поиски пропавшего без вести мужа, осталась одна с шестилетней Региной. Конечно, все поддерживали ее, ведь дружеские и родственные связи между друзьями переплетались: Роза была не только вдовой Ромика, родного брата Сани, но и племянницей Павлуши, а Лиза и Миша были ее родными братом и сестрой. Старшие и младшие дети тоже дружили между собой, хотя и встречались всей компанией довольно редко. Пригласить домой сразу всех, со всеми детьми, было довольно обременительно. Поэтому чаще всего их совместные встречи происходили на лоне природы, летом. Тем более что у Люды и у Наташи дни рождения приходились на лето. Поэтому удобнее было встречаться сразу всем вместе у одной из семей летом на съемной даче под Ленинградом.

И все же иногда случались и зимние встречи у кого-нибудь дома, но только по важному поводу – юбилею или повышению по службе. Чаще всего подобные встречи происходили у семейства Дойч, в их большой просторной квартире на Петроградской стороне. Наташа любила эти посещения не только потому, что дружила с их дочкой Людой, но и из-за всей атмосферы их дома. Квартира у Дойчей была отдельная, это значит, что кроме них, там не жил никто другой. По детским воспоминаниям Наташи, у каждого ребенка была своя комната, а у родителей – специальная спальня, что было само по себе удивительным и редким явлением. Там была еще просторная гостиная, обставленная красивой мебелью. Посередине гостиной стоял большой дубовый стол. Гостиная была такой большой, что даже многочисленные гости свободно размещались в ней. В ярко освещенном углу стояло пианино, перед которым не стояла кроватка хозяйской дочери, и никто не укладывал на его клавиатуру ноги по ночам, как это делала Наташа. Перед пианино стоял лишь небольшой круглый вращающийся стульчик, специально предназначенный для исполнителя музыкальных произведений.

В противоположном углу гостиной располагался сервант с застекленными дверками. Внутри серванта стояли хрустальные бокалы и вазы. Можно сказать, что этот дом был богатым, хотя Наташа этого не понимала. Но она видела, что он очень сильно отличается от ее собственного дома и радовалась за его хозяев. Это свойство характера радоваться успеху других, или красоте других, или богатству других, очевидно, было присуще ей от рождения. Она не умела завидовать ни тогда, ни в более зрелом возрасте – еще до того, как Фирочка преподала ей три семейных принципа, переданных ей ее мамой, Наташиной бабушкой: не завидовать, не сплетничать, не осуждать.

Восхищенная Наташа ходила по дому тети Розы и дяди Павлуши и наслаждалась всем, что там видела. А там было на что посмотреть! У них был и телевизор – вещь редчайшая в домах тех лет. В конце 40-х – начале 50-х лет телевизоры выглядели довольно странно, это были маленькие устройства, на которые спереди нацеплялись большие линзы, в эти линзы наливали воду – для увеличения изображения, и смотрели фильмы. Наташа помнит, как в одно из посещений квартиры Дойчей показывали балет на музыку Чайковского «Лебединое озеро» с основными исполнителями Дудинской и Сергеевым.

Крошечные фигурки порхали в танце под дивную музыку, и Наташа не могла оторваться от чудного зрелища. Дети звали ее поиграть, и она разрывалась между желанием поиграть с ними и соблазном посмотреть балет. Наташины же родители были противниками телевидения, и не только из-за дороговизны этого устройства и тесноты в комнате, но и потому, что они считали, что человеческий мозг работает только при чтении книг, а телезрители – рабы ХХ века. После войны они вновь начали собирать библиотеку классической литературы и, несмотря на просьбы детей, вовсе не собирались покупать телевизор. Они сдались только спустя много лет, когда Наташа уже училась в старших классах, а Илюша женился.

Кроме внешнего вида квартиры Дойчей, Наташу очень привлекали и сами ее обитатели, и прежде всего ее хозяйка, тетя Роза. Она относилась к Наташе очень тепло и сердечно, что вообще характерно для женщин с Украины, или, как принято говорить теперь, из Украины. Она звала ее «Натальюшка» очень добрым голосом, приятно улыбаясь, обнимала ее и гладила по головке. Она не была писаной красавицей, но была очень милой. И у нее всегда был какой-нибудь сюрприз для каждого ребенка, который входил к ней в дом. Тетя Роза была настоящей домохозяйкой. Она была великолепной кулинаркой, а в честь прихода гостей всегда пекла пироги, торты и пирожные. У Наташиной мамы не было времени печь еще и пирожные с кремом – ей и так хватало забот. Но перед большим приходом гостей она тоже пекла пироги, хотя и без крема, но тоже с вкусными начинками – пальчики оближешь!

В гостях у тети Розы и дяди Павлуши, как и у Наташиных родителей, тоже всегда бывала культурная программа. Тетя Роза прекрасно пела. У нее было сильное красивое сопрано, и она никогда не отказывалась спеть перед гостями. Достаточно было попросить: «Розочка, спой, пожалуйста!», как она сразу подходила к пианино и просила Фирочку аккомпанировать ей. Фирочка смущенно смотрела на свои изъеденные кислотами от лабораторных опытов руки, чуть неловко улыбалась и подсаживалась к пианино. Она сопровождала пение тети Розы всех романсов – без нот, все на память, или на слух. Обе они составляли замечательный дуэт. Только дома мама иногда говорила: «Как жаль, что у меня нет времени играть. И как можно играть на нашем рояле?!» И грустно добавляла: «И нет у нас денег, чтобы настроить его, как следует. А как я любила играть в юности! Особенно я любила аккомпанировать папочке, когда он играл на скрипке».

За пением тети Розы следовал выход ее дочери Люды. Люда была девочка одаренная, и тетя Роза учила ее запоминать длинные стихи и даже отрывки из спектаклей. Для Людиных выходов они готовили специальные костюмы, и Люда всегда выходила к гостям в разных одеждах. Наташа чуточку завидовала Люде – тому, что ее мама сидит с ней дома и провожает свою Людочку на частные уроки музыки и на прогулки. Когда они встречались на улице, тетя Роза всегда покупала им обеим или петушка на палочке, или даже запретное для Наташи мороженое. Но это была «белая зависть», несерьезная, потому что то время, которое родители проводили с Наташей, было наполнено такой любовью, что ей хватало ее на весь день, а потом хватило на всю жизнь.

И все же у самой Фирочки, Наташиной мамы, бывали моменты слабости, когда она сама, против всех своих правил, сравнивала свою жизнь с жизнью своих подруг. Наташа помнит, что мама, хотя и не привыкла ни на что жаловаться, иногда говорила папе о том, какой непоправимый вред ее здоровью нанесла блокада. Оба они знали, что это положение создалось само собой, и не было вины или недостатка усилий ни со стороны Сани, ни со стороны Фирочки в том, что только их семья осталась в блокадном Ленинграде. Но всегда было у нее чувство, что она пьет более горькую чашу, чем ее подруги. Так оно и было на самом деле: родители Илюши и Наташи действительно пострадали от войны больше, чем кто-либо в их компании.

Бывали дни, особенно в «йорцайт» – так мама и тетя Катюша называли годовщины смерти бабушки Ольги и дедушки Ильи на идиш, когда они плакали и говорили, что не удалось им, как это удалось их подругам, уехать из Ленинграда в Сибирь и спасти свою маму. Возможно, они были правы, ведь перед ними были пример старенькой мамы тети Розы Дойч, Голды Моисеевны, которая благополучно пережила годы эвакуации в Сибири вместе со всей семьей. После войны она уехала к себе домой на/в Украину и прожила там до 90 лет, периодически навещая детей в Ленинграде. А когда Фирочка заглядывала в огромные глаза Илюши, она обнимала его крепко-крепко и шептала: «Почему мы не сумели спасти твои чудесные глазки, мой бедный сынок?»

Но это была лишь минутная слабость, когда мама испытывала потребность выразить свои чувства. Папа же всегда воспринимал всплески эмоций жены очень серьезно и начинал оправдываться, хотя не был виноват. В сущности, он всегда испытывал чувство вины перед ней, потому что не сумел создать для нее жизненных условий, которых она заслуживала. Только перед войной она жила стабильной, обеспеченной жизнью, в то время как ее подруги – Роза, Лиза, Таня и Рита и после войны жили в хороших условиях и даже имели возможность не работать. А вот его Фирочке приходилось работать очень много. Но как раз в этом вопросе сама Фирочка вовсе не была на него в обиде.

И не только потому, что она очень любила свою работу, и из-за огромной ответственности, которая была возложена на кафедре на ее плечи. Хотя, конечно, и из-за этого тоже. Еще задолго до женитьбы он понимал, что его избранница – человек такого размаха, который не усидит дома у плиты. И немецкое «Киндер, кюхе, кирхе» (дети, кухня, кирха – нем.), которое она часто цитировала с презрением, было не для нее. Подобную жизнь она считала мещанством.

Нет, в том, что он испытывал, конечно, не было ощущения вины. Однако было чувство непривычной неуверенности, утраты владения ситуацией. Дело было в том, что после войны Саня почувствовал изменение отношения к себе на заводе. Частенько родители переходили в своих разговорах на идиш, и по их интонациям дети чувствовали, что их тревожит что-то непонятное. Было ясно, что родители не ссорились между собой, потому что их лица во время таких разговоров оставались добрыми и доверительными, но они были явно обеспокоены.

Наташа не знала, что эти первые годы ее жизни были лишь короткой передышкой для ее родителей – между трагедией, которую принесла им война, и той трагедией, которую вот-вот должен был принести им мир. Она не знала, что Сане и Фирочке предстояли новые испытания. И, конечно, маленькая девочка не понимала, что надо ценить то, что у тебя есть – семейное тепло, любовь, истинную близость и не мечтать о пустых вещах, ведь внезапно все может измениться…

Четвертая глава. Трагедия мирного времени

Наташа не знала точную дату, а потом не решилась спросить у мамы – не хотела огорчать ее лишний раз. Ей кажется, что та страшная ночь случилась осенью или зимой 1949-1950 годов. И вот он снова пришел, ее кошмарный сон – сильный стук в дверь, леденящий страх, бесплодные попытки закричать. Сейчас откроется дверь, и в комнату войдет какое-то чудовище. Но, продолжая спать, самым краешком сознания, она ожидала услышать успокаивающий голос папы: «Тохтарке, не плачь, моя маленькая. Все хорошо». Так было всегда, когда ее посещали страшные сны. Но в этот раз ее разбудили слова соседки тети Маруси: «Исаак Семенович, к вам пришли». Загорелся свет. Дверь, в самом деле, открылась. На пороге стояли трое мужчин. Они вошли в комнату, стараясь не шуметь.

Наташа не помнит, о чем шла речь, потому что взрослые говорили вполголоса, а ей очень хотелось спать. «Гости» долго что-то искали во всех ящиках письменного стола, потом перелистывали толстый том «Анны Карениной» на этажерке. Наташе рассказывали, что это роман о маленьком мальчике Сереже, которого бросила мама, а потом соскучилась и пришла к нему в гости. Потом они принялись копаться в большом шкафу, вывернули все наизнанку, чего-то не нашли и остались этим недовольны.

Папе велели одеться. Мама, как всегда, толково, но чуть торопливее обычного, помогала ему собираться в дорогу. Уже одетый папа подошел к Наташиной кроватке, спокойно и ласково сказал ей: «До свидания, доченька, я скоро вернусь». Она безмятежно поцеловала его, не подозревая худого. Наташа уже привыкла к частым папиным командировкам и к его веселым возвращениям, всегда с сюрпризами для нее и Илюши. Папа обнял Илюшу: «Ну, сынок, береги маму». И вышел с ними.

Мама накинула на голову шерстяной платок и вышла вслед за пришедшими провожать папу. Дети, забравшись на письменный стол, прижались к окнам и увидели около дома черный легковой автомобиль. Один из «гостей» сел на заднее сидение, а папа, словно пристегнутый к нему, сел совсем рядом, а следом сел еще один. Так папа оказался плотно зажатым между ними, как в ловушке. Третий сел рядом с шофером. Машина тронулась. Дети, как было принято в семье, помахали папе ручками на прощание. Илюше было 10 лет, Наташе – 4 года.

Мама вернулась в комнату, села на диван испуганного Илюши и заплакала. Наташа ничего не понимала, только хотела спать. Просила, чтобы ее положили рядом с мамой, ведь папино место освободилось. Когда папа ездил в командировки, ей иногда разрешали такое послабление. И на этот раз Фирочка обняла взбудораженную Наташу, и она крепко уснула.

Но сама Фирочка в ту ночь не сомкнула глаз. Арест Сани был для нее тяжелым ударом судьбы, но нельзя сказать, что они с мужем его не предвидели. Оба они понимали происходящее в стране и старались, как могли, предотвратить надвигающуюся трагедию. Примерно за год до нее Саня вернулся с работы в удрученном состоянии. По выражению его лица Фирочка сразу почувствовала, что произошло что-то плохое. Саня рассказал ей на идиш, что в тот день был арестован его близкий друг, и что он, Саня, стопроцентно уверен в невиновности этого человека. Однако завтра заводское начальство организует общее собрание коллектива, на котором каждый должен будет осудить его арестованного друга.

Поскольку Сане с годами становилось недостаточно знания идиш для адекватного выражения чувств и мыслей, сам того не замечая, он переходил на русский язык, поэтому дети схватывали тему разговора, не понимая его сути. А Фирочка не знала, как реагировать на рассказ мужа, независимо от языка, потому что она хорошо изучила его честный, прямой характер и его принципиальность. Поэтому она сказала ему тогда: «Я на тебя полагаюсь. Я уверена, что ты поступишь так, как сочтешь правильным». Так он и сделал, и через некоторое время его понизили в должности – безо всякой видимой причины, но им обоим она была понятна. И с тех пор они ждали, весь этот год, изо дня в день, ночного звонка во входную дверь. Зарплата Сани уменьшилась, но Фирочка не жаловалась – она не была избалована материальным благополучием. Она легко привыкала и к бедности, и к богатству. С некоторым оттенком горькой иронии можно сказать, что к бедности она была приспособлена даже лучше. Так уж сложилась ее жизнь.

Но теперь, после ареста мужа, она впервые осталась с двумя детьми одна. Даже во время блокады, когда Саня работал без выходных и ночевал на заводе, она постоянно чувствовала его близость, чувствовала, что они вместе, делают общее дело – он воюет ради фронта, она воюет ради семьи. И были счастливые моменты, когда он приходил домой, и она видела его. А сейчас она осталась в полном одиночестве, во враждебном окружении, не имея ни малейшего представления о будущем, при этом сама она стала единственной опорой для обоих своих детей.

«Надо взять себя в руки», – привычно сказала себе Фирочка. «Сейчас я приму лекарство, и боль в сердце пройдет, иначе мои малыши попадут в детский дом». Эта мысль была такой страшной, что она снова беззвучно расплакалась и почувствовала у себя на плече руку Зины: «Эсфирь Ильинична, не плачьте».

Когда Наташа проснулась утром в родительской постели, мама была уже на работе, как обычно. После бессонной ночи, Фирочка приняла решение сразу сообщить об аресте мужа своему начальнику отдела кадров. По сути дела, она была обязана доложить ему об этом. Однако тот уже все знал. Ее поведение было расценено как проявление преданности режиму. И это сыграло немалую роль в решении начальства оставить ее в институте на преподавательской работе. Укрывательство же факта ареста мужа было бы расценено как предательство, Фирочку бы арестовали вслед за Саней, а детей, и в самом деле, отправили бы в специальный детский дом.

Однако Фирочка пошла на этот шаг совсем не из преданности режиму, а из честности, которая была присуща ей от природы. И, возможно, из опасения потерять работу, ведь она осталась единственным кормильцем семьи – на ее плечах теперь были судьбы четверых: ее детей, Зины, которая давно стала для нее членом семьи, и ее самой. «Нам уже сообщили, Эсфирь Ильинична», ответил ей начальник отдела кадров чуть ли не с сочувствием, а он был человеком равнодушным, черствым, иногда почти жестоким.

Таким образом, «умное» поведение Фирочки помогло ей избежать еще одного трагического поворота в ее судьбе – собственного ареста. На первый взгляд, ничего дурного с ней не делали. Начальство продолжало относиться к ней с уважением. А ведь в те годы из ее института уволили всех преподавателей – евреев, кроме нее и одного из профессоров. Возможно, приняли в рассмотрение, что она мать маленьких детей. Но, так или иначе, она была женой «врага народа», а в таких случаях власти не знали ни снисхождения, ни жалости. При условии ареста самой Фирочки, даже если бы у Илюши и Наташи были дедушки и бабушки, им не разрешили бы воспитывать отродье «врагов народа» – их место было в изоляции, в специальных детских домах, среди таких же несчастных, какими могли стать и они, по воле судьбы.

Вероятнее всего, начальство не хотело лишиться и редкого специалиста, каким была Фирочка в своей области. Ведь даже после того, как довоенные преподаватели вернулись на кафедру из мест военной службы, где им пришлось задержаться, и приступили к своей работе, она выделялась среди них всех. Она была блестящим лектором, умеющим в удивительно четкой и доходчивой форме объяснять студентам сложный материал, подобрать к каждому студенту подход, умела завоевать доверие и «хвостистых» студентов, для которых всегда находила дополнительное время в своем плотном графике. Она с гордостью рассказывала детям о том, как за ней ходят китайские студенты, спрашивают о планах следующих лекций и старательно все записывают в толстые общие тетради. В качестве куратора, она успевала навещать их в общежитии и следила, чтобы они не питались всухомятку, чтобы обязательно варили суп, ведь они жили вдали от родины!

Нельзя списать со счета и ее редкий научный талант, который успел раскрыться еще до войны, в ее студенческие годы, во время работы в институте Охраны Труда. Однако если тогда Фирочка открыто проводила научные опыты и пользовалась всяческой поддержкой начальства, то в новой сложившейся ситуации Эсфирь Ильинична была вынуждена заниматься научной работой втайне, после работы. Она не смела и мечтать об очной или заочной аспирантуре или об официальном научном руководителе. Тем не менее, ее работа теперь была большим научным трудом, который назывался диссертацией, и надо было обладать не только данными большого ученого, но и недюжинными свойствами характера, чтобы завершить его в одиночку, а потом тринадцать лет (!) ждать момента, когда начальство соизволит разрешить защиту этого труда. Но до этого разрешения надо было дожить, а пока что Фирочку оставили работать на кафедре по неведомой ей самой причине.

Нельзя не сказать о коллегах Фирочки, об ее друзьях. Она умела пробудить в людях самые добрые стороны души. В страшные годы сталинского режима коллеги обожали ее и всегда поддерживали. Именно тогда возникли самые тесные ее дружеские отношения с коллегами и на ее собственной кафедре, и на соседних кафедрах. Они приходили к ним в дом, просто так, поговорить, посидеть за чаем, зная о ее горькой беде и разделяя ее. Эта дружба продолжалась долгие десятилетия, до конца ее жизни. Если бы не они, даже такая крепкая женщина, вероятно, сломалась бы.

Глядя со стороны на положение Фирочки тех лет, можно понять мотивы поведения ее начальства: оно использовало ее критическую ситуацию в своих интересах. Ее специально загружали самыми разнообразными заданиями, которые только могли придумать, зная, что отказаться она не посмеет. К тому же кто-то из коллег сообщил зав. кафедрой, что у нее имеется готовая диссертация, и тот, понимая, что подчиненная захочет со временем выйти на защиту, держал ее «на крючке» и нагружал сверх меры.

Фирочка осознавала актуальность своего открытия для советской фармакологии – лекарственное использование мхов и лишайников, но ей было очевидно, что начальство предпочитало не использовать результаты ее научного труда, только бы не продвигать ее, еврейку и жену «врага народа». Поэтому она молчала и старательно и добросовестно выполняла любое поручение: читала лекции, занималась наукой, а еще она взяла на себя и дополнительную нагрузку – чтение курса лекций на факультете повышения квалификации для иногородних фармацевтов. Это был единственный способ заработать немного дополнительных денег, чтобы снять дачу на лето для Илюши и Наташи. Она никогда не отправляла их в летние лагеря, потому что условия жизни там казались ей недостаточно хорошими для ее драгоценных детей. Поэтому годы отсутствия папы несправедливо казались Наташе и годами отсутствия мамы. Ведь она ее почти не видела – мама уходила на работу, когда Наташа еще спала, а возвращалась с работы поздно вечером.

Фирочка, которая когда-то была утонченной, веселой и спокойной девушкой, превратилась в сильную, волевую женщину, жизнь которой была полна борьбы. Лишь в короткий предвоенный период жизнь улыбнулась ей, и только тогда она познала счастье и радость. Годы ленинградской блокады и годы Саниного заключения потребовали от нее строгой самодисциплины, стойкости и силы духа. На первый взгляд, трудности не сломили ее, напротив – они словно порождали в ней новую энергию. А в действительности, она всегда была утомлена после переделанных с раннего утра домашних дел, но Фирочка словно спорила с судьбой и всегда выходила победительницей. Она работала все больше, а спала все меньше. С годами это отразилось на ее здоровье, и долгими месяцами она лежала в постели после тяжелых сердечных приступов. Но тогда, в 50-е годы, она работала так отчаянно не только из любви к науке, а под тяжестью обстоятельств. А после того, как Катюша осталась без работы, Фирочка начала содержать и ее.

Это произошло постепенно. Сначала Катюша потеряла постоянную работу в старших классах средней школы, потому что «как еврейка она могла причинить вред своим ученикам», по заключению педагогического коллектива. Сначала у нее еще оставалась «часы» – несколько уроков в неделю. Однажды она сказала Фирочке: «Я заработала в этом месяце 86 рублей». Это была очень маленькая сумма, половина суммы заработка Зины в их семье. Но для Зины это были «свободные» деньги, которые у нее оставались каждый месяц, ведь она не должна была покупать еду или платить за квартиру.

Все эти нужды удовлетворялись для нее, как для члена семьи. Каждое воскресенье Зина ходила в кино или в парк культуры им. Кирова на народные гуляния.

В то время как Катюша должна была вести свое крошечное, но самостоятельное хозяйство, а для этого зарабатывать, хотя бы скромно. А сейчас она осталась с «зарплатой», которой не хватало даже на еду. Потом у нее отняли и последние часы. Поэтому вскоре после ареста Сани, сестры стали жить вместе. Так в полуподвальной комнате на Гатчинской улице снова стали жить пять человек. Несмотря на бедность, Фирочке не приходило в голову уволить Зину и отправить Наташу в детский сад. В детских садах царили болезни, а скверные жилищные условия и здоровье девочки требовали ежедневных прогулок в течение многих часов.

* * *

После ареста папы, жизнь Наташи продолжалась как обычно. Четкий распорядок дня, которого требовала мама, очень помогал поддержанию здоровых привычек. Завтрак с Зиной, прогулка по Большому проспекту, обед с Зиной и Илюшей, который к тому времени уже возвращался из школы, час или два – послеобеденный отдых в постели, полдник, вечерняя прогулка, ужин, вечерние игры и сон. В перерывах тетя Катюша читала ей книги, рассказывала сказки, играла с ней, а после того, как потеряла работу, посвящала ей все больше и больше времени. Все происходило медленно, спокойно, и так шли Наташины дни. Конечно, она и не подозревала о тревогах своей мамы, о том, какие страдания выпали на ее долю. Все в жизни Наташи, на первый взгляд, было как обычно. Так, но не совсем. И у нее появились кое-какие проблемы.

Наташа подрастала и со временем перестала нуждаться в прогулках с Зиной за ручку. Закончился и период, когда они с Зиной сидели под зонтиком в дождливую погоду около дома. Зина все лучше начинала справляться с домашними делами, а Наташа все больше времени начинала гулять самостоятельно во дворе. И вот тут-то, при выходе в более открытый мир, она столкнулась с необходимостью говорить неправду взрослым. Самая большая проблема для ее открытого характера была давящая тайна, которая вошла в их семью после ареста папы. Если кто-то, а особенно соседи по дому, спрашивали у нее: «Где папа?», она отвечала, как ей было велено дома: «Папа уехал в командировку». А сама при этом верила в это и не верила.

На одном из их низеньких окон соседский мальчишка Валерка написал гвоздем «Евреи». Слово было как будто нестрашное, но оно стало отдалять ее от недавних друзей по двору. Ребята перестали принимать ее в игры в «прятки» или в «штандер» (стой на месте), и даже в обычные «прыгалки» с веревочкой и в догонялки. «Ты а ид», сказала ей соседская Ниночка. Наташа не знала значения этого выражения, хотя они с Илюшей и навострились уже понимать многое из разговоров родителей. Она спросила у мамы, что это значит. Мама перевела выражение с идиша на русский язык. Выяснилось, что оно означает всего лишь: «Ты еврейка», и спросила Наташу, где она это слышала. «Так, где-то слышала», – уклончиво ответила девочка. Однако связала в своем сознании услышанное от Ниночки с начертанным гвоздем на окне и поняла, что их семья отличается от других. А судя по интонации Ниночки, они хуже других.

И это открытие она сделала для себя теперь, когда отношение окружающих было для нее особенно важно. Но дети равнодушно проходили мимо нее. А иногда у них словно взыгрывала душа поиздеваться над ней. Тогда собирались вокруг нее сразу много ребят, ее ровесников, из разных домов, пинали ее, плевали на ее одежду. Кроме того, иногда кто-нибудь из них выкрикивал: «Твой папа – арестант!» Наташа научилась молчать. Не рассказывала об этом никому. Верила детям, что она хуже всех, потому что она толстая и еврейка. И еще дочь арестанта. Какие свои достоинства она могла противопоставить этому?

Большие ребята тоже не сидели, сложа руки. Однажды схватили ее, удержали силой, потому что она вырывалась, заставили нюхать бензин. Запах был ничего себе, но она чувствовала себя униженной и слабой. В собственных глазах она была ненавистным чучелом. Был еще один эпизод. В доме напротив жила большая красивая девочка Таня с пушистыми светлыми волосами, заплетенными в толстые косы. Как Наташе хотелось бы иметь такие косы! Так вот, эта Танечка однажды придавила Наташу к стенке лицом и, воткнув ей в спину что-то твердое и острое, как нож, грозилась ее зарезать. Потом выяснилось, что это была палочка, но Наташа перепугалась всерьез.

Даже взрослые в их окружении вели себя не лучше, чем ее обидчики-дети. Особенно выделялась своей агрессивностью их соседка из смежной комнаты Вера. Вера начинала ссору еще в дневное время на кухне. Обычно она упрекала Зину за то, что та «прислуживает жидам». Зина, добрая душа, не была антисемиткой. Тем не менее, фамилия Веры – Срыкова, очень ее забавляла. А Вера свято сохраняла ее во всех своих многочисленных замужествах и никогда не меняла. Зина не реагировала на слова «жиды» и «прислуживаешь», но в ответ на Верины упреки начинала посмеиваться над фамилией Веры. Та легко возгоралась, тормозов у нее не было, и через некоторое время в квартире уже слышались громкие проклятия и крики. Только приход Фирочки мог положить конец их ссоре. Обычно мама утихомиривала их обеих без особых усилий, приглашала Веру в комнату, и обе они шепотом улаживали отношения между враждующими сторонами.

Наутро мать Веры, гостившая у дочери месяцами, приходила в комнату Фирочки. Это была очень милая бабушка из Белоруссии с карманами полными семечек: «И чево явреи, чево явреи сделали Верке моей? У нас в деревне они самые дорогие мои друзья». Она пила с Фирочкой чай, угощала Наташу семечками, и та ела их с огромным удовольствием и чуточку торопливо, потому что в присутствии старушки родные не решались сказать Наташе, что семечки это разносчики глистов, и их надо жарить, и, скрепя сердце, разрешали ей отведать запрещенный продукт.

Однако, спустя несколько дней, ссора разгоралась вновь, на этот раз вокруг места нахождения папы. Все высказывалось настолько ясно, что если у Наташи и оставались какие-то сомнения, то они рассеивались полностью.

Сегодня трудно понять, почему Наташа никому не рассказывала о своих переживаниях. Она была общительной девочкой, и состояние отверженности и одиночества доставляло ей настоящие страдания. И при всем при том она прятала их в глубине души. Почему?

Прежде всего, потому, что доносительство, с ее точки зрения, было недопустимо. Ведь она очень хорошо помнила картины из недавнего прошлого, когда папа возвращался с работы домой, садился с ней на Илюшин диван и говорил: «Ну, давай-ка, мы с тобой потолкуем, что произошло с тобой за день?» И она начинала рассказывать во всех деталях, что они с Зиной делали, что видели, и в очереди, за чем стояли. А стояние в очереди было делом обычным, ежедневным, ведь продукты тогда продавались в ограниченных количествах. Когда присылали что-то дефицитное, его «выбрасывали» на прилавок на улицу, там сразу выстраивалась длинная очередь, поэтому приходилось стоять в холод и дождь, чтобы купить муку, сахар, яйца, а иногда апельсины.

А однажды Наташа пожаловалась папе на Илюшу – за что, она уже не помнила. Папа строго посмотрел на нее и сказал: «Не кляузничай. Кляузничать некрасиво. Илюша все расскажет мне сам». Могла ли Наташа после этих папиных слов жаловаться родным на издевательства детей? Ведь слова папы, особенно, когда его не стало рядом, превратились для Наташи в закон. Говорят, что маленькие дети быстро забывают тех, кого не видят: с глаз долой – из сердца вон. Не так было с Наташей, не прервалась внутренняя нить между ней и папой. Когда она видела его каждый день, у нее не было ни времени, ни желания воображать, как он выглядит, фантазировать. В его отсутствии сила воображения вела ее за собой, и ей казалось, что он снова рядом, «толкует» с ней, как прежде.

Именно без папы его образ вырастал до более крупных размеров, а вместе с образом вырастало и значение каждого когда-то сказанного им слова. Раньше она любила его, как всякий ребенок любит своего родителя. И когда его спрашивают: «Ты любишь папу и маму?» – он всегда ответит «да», потому что знает, что если даст положительный ответ, то ему скажут, что он хороший ребенок. Никто не спрашивал Наташу, любит ли она своего папу. Она пыталась представить себе, как он выглядит сейчас, на самом деле, после того, как прошло столько времени. Что на нем надето? Чем он занимается? Если соседи и прохожие говорят, что он «арестант», значит, он должен быть похож на одного из бурлаков с картины художника Репина, которую Наташа видела в учебнике Илюши – в рваной одежде, усталый, согбенный. Она представляла себе папу в образе бурлака на Волге и жалела его от всей души. Она старалась делать все, как он ей говорил, чтобы быть достойной дочерью своего отца и заслужить его похвалу, когда он вернется.

Понятно, что она могла рассказать обо всех своих обидах маме. Но члены семьи постоянно говорили ей по любому поводу: «Не надо огорчать маму! Мама очень много работает. У нее слабое здоровье». И она старалась не приставать к маме, хотя в ней она нуждалась больше всех. Так в жизнь Наташи закралась грусть, которая не соответствовала ни ее возрасту, ни характеру. Грусть человека с камнем на сердце. Возможно, из-за этого «камня» Наташа полюбила тайны? Возможно, благодаря ему, через несколько лет она начала вести дневник, а потом писать рассказы, стихи и более крупные вещи? Чувство юмора и самоирония спасали ее всегда. Много воды утекло с тех пор, времена изменились, изменилась и сама Наташа вместе с ними, но приступы грусти охватывают ее и сейчас, как и в те далекие времена. Возможно, потому что слишком рано она испытала ощущение полного, почти экзистенциального одиночества. И когда сейчас, более шестидесяти лет спустя, она смотрит на ту девочку, маленькую дочку заключенного, которой была тогда, она испытывает к ней сострадание.

Вечер. Мама на работе. Илюша пошел встречать ее на автобусную остановку. Он никогда не знал, когда она приедет и всегда выходил встречать ее заранее, стоял на остановке и читал газеты, висящие на стене. Когда становилось темно и зажигались уличные фонари, он продолжал читать при их свете, как взрослый – от начала до конца, поэтому всегда хорошо разбирался в политической обстановке. Зина на кухне, она о чем-то болтает с соседками. Наташа в комнате одна. Сегодня вечером они с Зиной не пошли на вечернюю прогулку, потому что Наташа, вероятно, была простужена.

Девочка сидит на Илюшином диване лицом к окнам и обнимает свою несчастную куклу. Хотя она и маленькая и не умеет говорить «мама», Наташа любит ее всем сердцем. По забывчивости она взяла свою куколку на улицу. Еще вчера у нее были толстые светлые косички. Когда девочки во дворе увидели ее, сразу стали подлизываться: «Дай нам твою куколку, и поиграем вместе». По доверчивости Наташа дала ее в руки девочек, потому что очень хотела поиграть с ними вместе. А они сразу стукнули куклу головой о камень и бросили на землю в сторону после того, как ее красивые волосы упали в грязь.

Теперь Наташа тихо сидит и прижимает к груди свою обезображенную лысую куклу. Ей грустно. Она долго остается в этой позе в темноте. Возможно, так проходят часы. Но вот слышится поворот ключа в замке входной двери, шаги по ступенькам вниз. В комнату входят мама и Илюша. Они включают свет. Наташа спрыгивает с дивана и снова она – маленькая девочка, полная радости, «которая играет и поет» и любит смеяться. «Как колокольчик», – говорит мама. Она очень устала. Лицо бледное, щеки слегка запали и выделяются скулы. «А когда-то были круглые и румяные, как у Наташеньки», – вспоминает она иногда.

Входит Зина с кастрюлей. Все садятся ужинать. Место Наташи за столом, как всегда, около изгиба рояля, правая рука гладит его полированный черный бок. После ужина она недолго играет со своими глиняными зверюшками и ложится спать. Она засыпает мгновенно, хотя в комнате продолжает гореть верхний свет. Мама с Илюшей садятся у стола, Илюша доделывает уроки, мама готовится к лекциям, или пишет письма папе. Через некоторое время после папиного ареста, Наташа тоже научилась писать – печатными буквами, еще прежде, чем научилась читать. И вместе с мамой и братом она писала папе, как скучает по нему и как хорошо себя ведет.

Какое счастье выпало этому семейству – у них было право переписки! Ведь приговор «без права переписки» означал смертную казнь. А они могли писать папе письма, и даже время от времени получать от него ответы. Значит, папа остался жив! Он работал на каторге по месту ссылки, но был жив. И до его возвращения домой прошли детские годы Илюши и Наташи без папы.

* * *

К счастью для этих детей, у них была мама. Верно, что, согласно восприятию Наташи, ее мама всегда жила словно на «верхнем этаже». Девочке казалось, что мама вечно находится на работе, всегда обожаемая и желанная. Поэтому Наташа проводила свое неограниченное время с теми, кто жил «на ее этаже» и находился в более «свободном доступе». И прежде всего, со своей няней Зиной.

* * *

Почему Зине не приходило в голову уйти из семьи «врага народа» на все четыре стороны? Ведь она с легкостью могла найти в Ленинграде той поры и семью побогаче, и постель поудобнее, и питание получше. А взрослые в этой семье и в самом деле жили очень бедно. Сама Фирочка, например, никогда не позволяла себе обедать вместе с коллегами в столовой Ботанического сада (в «Ботанике», как они его любовно называли), который находился рядом с ее институтом. Обед в столовой был для нее слишком дорогим удовольствием. Прямо в лаборантской комнате она кипятила воду в колбе над спиртовкой, и пила чай с бутербродами, принесенными из дома – главным образом хлеб с маргарином или ложечкой варенья. Это был ее обед – почти блокадное меню.

Но Зину она старалась кормить как можно лучше, жаль только, что ее усилия были ограничены ее зарплатой и количеством продуктов, которые она могла позволить себе купить. Чем же питались в доме Фирочки в период Саниного заключения? Наташа помнит очень скучные супы: фасолевый, гороховый, щи из кислой капусты – это было повеселее, а борщ ели только по выходным. Но Зина не была разборчивой по части еды. Понятно, что не соображения корысти удерживали ее на невыгодном месте работы.

Кроме очевидной бедности, семья Фирочки была и весьма «опасной». Они были евреями и «врагами народа». Не только Вера задавала Зине вопрос, почему она «прислуживает жидам». На узенькой Гатчинской улице все знали друг друга. И каждый считал своим долгом задать Зине этот вопрос, не обращая внимания на то, что Наташа болтается тут же под ногами и впитывает каждое произнесенное слово: «Зачем ты подвергаешь себя опасности?» «Пошли их ко всем чертям!» «Пусть они все околеют!» «Жаль, что не всех их расстреляли во время войны!» «Жиды проклятые!»

Не было у Зины ответа, который она сумела бы хорошо сформулировать. Услышав эти страшные слова, она всегда краснела и бормотала что-то невнятное. Было лишь понятно, что Зина любила Фирочку и ее детей. Это и был ее ответ. Она была простая необразованная русская женщина, которая впоследствии до конца жизни писала постаревшей Фирочке и ее взрослым детям поздравительные открытки крупным детским почерком с огромным количеством ошибок. Но в этой женщине были благородство, величие души и мудрость, которых не было у многих из их соседей. И не только у них. С великой простотой разрешила Зина проблему, которая до сих пор тревожит умы величайших философов: как преодолеть в себе ненависть к евреям? Она даже не размышляла об антисемитизме – она его не знала. Она жила в еврейской семье и любила ее. Возможно, она чувствовала, что и семья эта тоже нуждается в ней, в ее душевном тепле?

В самые трудные периоды жизни Наташа не раз убеждалась, что такие люди, как Зина, существуют в России во всех слоях общества. Их нелегко найти, но они есть. Они и составляют соль земли русской. А в те страшные годы ее раннего детства мама, переехавшая к ним тетя Катюша, Зина, Илюша и Наташа были единой сплоченной семьей.