Помоги проекту - поделись книгой:
Голос и музыка – явления универсальные, они существуют во всех культурах. Их сила, их власть, безусловно, связаны между собой: музыка и голос стимулируют наше существование. Ритм музыки и ритм голоса – это важнейшая составляющая власти, которую они имеют над нами.
Когда мы слышим четкий ритм, наши ноги, независимо от нашего сознания, начинают отбивать такт. Мы включаемся в этот ритм за несколько долей секунды. Если он меняется, мы мгновенно адаптируемся к новому ритму. Это особое восприятие ритма свойственно
Но почему же музыка, услышанная в детстве, имеет такое влияние на нейронную сеть больного? Истина заключается в том, что ностальгия заставляет нас чувствовать связь с другими людьми и сопереживать. Власть голоса, соединенного с музыкой, оказывает воздействие абсолютно на всех. Это воздействие связано с тем отрезком времени, которое оно вызывает в памяти: приятные места и счастливые моменты из прошлого, слегка потускневшие подростковые воспоминания.
Напоминание о конкретном периоде жизни человека позволяет ему легко перенестись в былое и подпасть под его очарование. Вы приглашаете в ресторан того, кто вам нравится, ваш голос звучит томно и чувственно, вы позаботились о том, чтобы там звучала негромкая музыка, которая напомнит вашему гостю период его жизни между 13 и 25 годами. Чары действуют, вы оба очарованы и испытываете удовольствие. Все преображается: еда, атмосфера, беседа. Гармонически соединяются дружеские чувства и влечение, собеседник слышит в вашем голосе симпатию, чуткость и интимность. Как объяснить эту модель поведения с научной точки зрения? Это стало предметом исследований Дэвида Харона, профессора Университета Огайо: когда испытуемых от 40 до 90 лет просили рассказать о прошлом, более 80 % их воспоминаний относились к возрасту 13–22 лет.
Научный ответ содержит много аспектов. Когда человек принимает ухаживания со стороны партнера, когда на него действует магия его голоса и обостряется чувственность, начинается выработка гормона окситоцина, который влияет на нашу память и социальное поведение. Достаточно побыть под властью музыки своей юности десять секунд (время, необходимое для действия окситоцина) и услышать нежные слова, как в организме повышается уровень окситоцина. Секреция его меняется на протяжении всей жизни. Мы не будем удивлены, узнав, что активнее всего он вырабатывается в возрасте между 12 и 22 годами. Это период сексуальных желаний и перехода от подросткового возраста к взрослой жизни. Окситоцин играет большую роль в общественной и личной жизни и в стремлении желать. Голос другого человека, ассоциирующийся с музыкой, которая вызвала ностальгию, вызывает выработку окситоцина и у мужчин, и у женщин.
А как же харизма, неужели все дело только в окситоцине?
Когда мы говорим о харизме, власть голоса снова невозможно подвергать строгому научному анализу и она становится одной из невыразимых загадок обольщения. И разгадать ее под силу лишь поэтам или великим писателям. Как блестяще написал Барбе д’Оревильи[13]: «Голос – это золотой резец, коим мы ваяем свои помыслы, запечатлевая их в душах тех, кто нас слушает, и оставляя в них неизгладимый след». Лучше не скажешь!
Харизматичный голос – это голос, который продолжает звучать еще долго после того, как были произнесены последние слова, подобно тому как педаль форте заставляет звучать аккорд и последнюю ноту.
«Важно не то, что́ вы говорите, а как это понимают другие» – вот главное правило харизматичного голоса. Энергия, внутренняя сила, правильность поставленной задачи, верный взгляд на свою жизнь – вот источник харизмы. Как подчеркивает Жан-Люк Монсепе[14], харизма помогает человеку светить собственным светом. То, чем он вдохновляет других, – своей речью, эмпатией, желанием давать, ничего не требуя взамен. Это и есть ключ к харизме.
Но я глубоко убежден, что харизма, этот божественный дар, магия личности, непостижимая власть, таится в каждом из нас. Вспомним замечательные слова из книги Марианны Уильямсон[15]: «Если я могу быть блестящим, чудесным, талантливым и необыкновенным, то почему и вы не можете быть такими?»
2
Голос власти
Марс атакует
В воскресенье 30 октября 1938 года в 20 часов голос диктора объявил: «Cи-би-эс и ее радиостанции представляют: Орсон Уэллс и его “Война миров” по роману Герберта Уэллса, прямая трансляция из “Меркури-театра”».
К немалому удивлению, дирекцию компании, которая выделила для передачи прайм-тайм, Орсон Уэллс попросил совместить ее с танцевальным вечером по случаю Хеллоуина. Большинство слушателей переходили на волну вещания Си-би-эс только начиная с 20 часов 15 минут. До 20:12 они слушали популярную программу с чревовещателем Эдгаром Бергеном и его марионеткой Чарли Маккарти на канале Эн-би-си. Орсон Уэллс прекрасно понимал, что публика не услышит объявления о передаче и попадет в «Войну миров» неподготовленной. И вот, когда в разгар вечера шла прямая трансляция из Меридиан-холла и играл оркестр Рамона Ракелло, музыка внезапно прервалась срочным сообщением о том, что профессор Фарелл из чикагской обсерватории Маунт-Дженнингс обнаружил вспышки на планете Марс. Мы знаем, что было потом: мистификация сработала блестяще. Орсон Уэллс пошел дальше в своей адаптации романа: он осовременил его, введя в эфир прямой репортаж. Его текст написан как информационный бюллетень, а не как очередная литературная хроника.
Сценарий был тщательно продуман: рассказ прервал плавное течение музыки, а не наоборот. В эфире по воле Уэллса воцарилась напряженная тишина, он как бы призвал слушателей в свидетели происходящего, и они охотно попались на крючок. Он говорил мрачным, обреченным тоном, низким завораживающим голосом, с совершенно несвойственным ему спокойствием. Атмосфера таинственности еще более сгущалась благодаря его особому тембру, публику объял страх.
Этот вечер вошел в историю и стал легендой. На следующее утро на первых полосах газет подробно описывались сцены паники и массовых беспорядков по всей территории Соединенных Штатов. Поддавшись всеобщей истерии, некоторые очевидцы даже утверждали, будто чувствуют запах марсианского газа и жар от лучей, которые испускает их оружие.
С помощью каких приемов Орсон Уэллс сумел сделать свою мистификацию настолько правдоподобной?
Прежде всего он изменил голос: его тон, речь и уверенность разительно отличались от манеры прежних выступлений в радиоэфире, как правило, бесцветных и невыразительных. В тот вечер он попал точно в цель, превзойдя самого себя и свои самые смелые надежды. Напомню, что Уэллсу было всего 23 года, когда он сотворил эту радиомистификацию, этот, можно сказать, звуковой мираж. Орсон Уэллс родился 6 мая 1915 года в городе Кеноша, штат Висконсин. Его детство проходило в атмосфере кукольного театра, среди коробок с театральным гримом и инструментарием фокусника: три этих алхимических ингредиента образуют в будущем герб Орсона Уэллса. В 10 лет этот будущий иллюзионист голоса, загримированный под старика, играл короля Лира. В 17 лет он дебютировал на сцене в Дублине. В 20 лет он переехал в Нью-Йорк и организовал «Меркури-театр», который потерпел провал. Чтобы как-то заработать, Уэллс согласился поработать для Си-би-эс. Корпорация заказала ему серию часовых радиопьес для воскресных вечерних эфиров. Прошел месяц, ситуация казалась катастрофической, слушателей не было. И вот тогда он предложил провести вечером накануне Хеллоуина трансляцию его радиопостановки романа «Война миров». За одну ночь Уэллс стал мировой знаменитостью и перед ним открылись двери Голливуда: в 1941 году он снял «Гражданина Кейна».
Последствия того вечера не были бы такими впечатляющими, если бы время от времени повествование не прерывалось выступлениями «ученых экспертов», наперебой комментировавших события, описанные в «репортаже», и подтвердивших версию о «марсианском вторжении». Чтобы ложь выглядела убедительной, нужна некоторая доля правды, научное обоснование и искренний голос – убедительный и серьезный. 30 октября 1938 года Орсон Уэллс, обратившись к опыту фокусников своего детства, стал маэстро голосовой иллюзии.
Власть голоса, прозвучавшего по радио, оказалась так сильна, что породила феномен под названием «слухи», она сумела вызвать коллективный страх и заставить весь мир задаться вопросом: где же проходит граница между вымыслом и реальностью? И если вымысел превосходит реальность, люди охотнее поверят вымыслу.
Король заикается
Широкая общественность только в 2010 году узнала о заикании английского короля Георга V благодаря замечательному фильму «Король говорит». Это история о принце Альберте, который страдал заиканием и никогда не помышлял о троне. Бремя власти предназначалось его старшему брату, королю Эдуарду VIII. Но тот отрекся от престола в 1936 году, чтобы жениться на разведенной американке Уоллис Симпсон. Так в 1937 году Берти стал Георгом VI. Отныне заикание стало не его личным делом, а государственным. Он должен был научиться говорить так, чтобы в голосе не было и тени нерешительности. Голос властителя, коим он должен отдавать приказы, не может быть слабым, а тем более вызывать насмешки. Принц Альберт с восьмилетнего возраста страдал от этого недостатка, который с годами только усугублялся, а потому боялся появляться на публике. Его речь в 29-летнем возрасте на закрытии выставки Британской империи в Уэмбли 31 октября 1925 года стала тяжелым испытанием для него и мучением для публики. Этот болезненный опыт заставил его обратиться за помощью к Лайонелу Логу, австралийскому логопеду, который впоследствии был рядом с ним всю жизнь. Лог был убежден, и совершенно справедливо, что этот дефект речи можно исправить.
До сих пор радио почти не играло никакой роли в функционировании власти. В течение тысячелетий короли, императоры, фараоны не нуждались в голосе для укрепления своей символической роли в обществе. Они наслаждались властью, доставшейся по наследству, а не полученной от народа, властью, связующей их с Богом, чьей милостью они повелевали своими подданными. Их сила выражалась в образах: парадный портрет, подпись и печать под указом, профиль, выбитый на монете… Немая картина, оставлявшая место для тайны. Если в IX веке Людовик II мог быть королем и при этом заикой, то в XX веке такое уже не представлялось возможным. Особенно в случае с Георгом VI, которому противостоял слишком грозный противник – Адольф Гитлер с его оргазмическими воплями. Фюреру было достаточно просто лаять, чтобы превратить всех своих слушателей в свору бешеных собак. Отдельных людей больше не существовало. Гитлер манипулировал властью своего голоса так же блестяще, как в 20-е годы, когда забирался на стол в пивной, или позже, на стадионах с микрофоном в руке, гипнотизируя тысячи людей.
Мы видим, какая трудная задача стояла перед Георгом VI. Британский правитель не испытывал недостатка ни в отваге, ни в точных словах; ему не хватало только ясной речи с ее плавностью и ритмом – главными элементами, необходимыми при выступлении по радио. Благодаря совместным усилиям Лайонела Лога и его пациента произошло чудо. Георг VI произнес речь голосом, который мог показаться слишком медленным, иногда разбивающим слова на отдельные слоги, но который в конечном счете соответствовал драматическому характеру событий. Он, что называется, «поспешал медленно» и, как каждый заика, искусно использовал паузы. Англия вступила в войну, а он сумел быть убедительным в своих речах – ценой жестокой борьбы с самим собой. Только он один знал, какой она была изнурительной. Он в мучениях лепил свой голос, словно глиняный сосуд, и слова в его речи секунда за секундой обретали нужную форму. Случилось чудо. История человеческого голоса полна таких чудес.
Когда я слушаю Георга VI, его паузы, его суховатый голос и слишком короткое дыхание, я также слышу его страхи и надежды, его упорство и терпение, его победу над самим собой. Благодаря игре зеркальных нейронов этот голос будит во мне не только мои собственные страхи, но и мои надежды. Этот голос становится моим, а я становлюсь частью голоса монарха, я готов слепо идти за этим верховным главнокомандующим.
Эмоциональный усилитель
Со временем я как фониатр не мог не заинтересоваться голосами тех, кто нами руководит, и попытался выявить их особенности. Я отложил стетоскоп в сторону и погрузился в архивы Национального института аудио– и видеозаписей (INA), который любезно предоставил их в мое распоряжение. Закрыв глаза, я прослушал немало речей разных политиков – прошлых и ныне действующих. Кроме того, я внимательно просмотрел предвыборные теледебаты, «прощупывая» голоса и вслушиваясь в их оттенки, особенно у победившего кандидата – того, чей голос должен был в скором будущем нами править. Я объединил все полученные данные – и рациональный аспект, и духовный, и импульсы, и эмоциональную сферу. А то, что я называю «жестикуляцией голоса», просто заворожило меня, ведь тело тоже имеет свой язык!
Но прежде чем сделать выводы из этого методического прослушивания, я хотел бы добавить несколько совершенно необходимых замечаний.
На митингах политик обращается к толпе, а на экране – к каждому из нас. Телевидение – это мощнейший эмоциональный усилитель. На экран одинаково легко попадают и искренний человек, и обманщик. Но если телекамера обнаружит обманщика, она немедленно вынесет ему приговор. Взгляд, движение бровей, плеча или руки всегда выдадут то, что скрыто, и фейерверк красноречия тут не поможет. Одного обольщения недостаточно, необходимо иметь какую-то идею и держаться естественно, если хочешь выглядеть искренним.
Выдох – двигатель речи. Для нее необходимы ритм и техника, которой политик должен овладеть, чтобы больше не думать о голосе, а только о том, что хочет донести до слушателя, о своей силе убеждения и удачных экспромтах: именно это отличает выступления великих ораторов. К сожалению, в нашем обществе, где голоса перекрывают друг друга, очень часто содержание речи кажется второстепенным, и в памяти остаются лишь причуды политика и цвет его галстука. Парадокс заключается в том, что из этого мира слов мы, похоже, эволюционируем в мир пантомимы. К нам обращается столько голосов, что мы перестали их слушать. Нам хотелось бы найти островок тишины. Но в бушующем море слов, что звучат отовсюду, такого места больше нет. Ведущий вечерних новостей должен без передышки передавать новостную информацию и не успевает понять, что же он говорит. Политическая информация сведена к серии клипов. То же самое происходит на радио. Тем, кто сидит у микрофона, звукорежиссер постоянно показывает жестами, чтобы они говорили быстрее. От этого их речь искажается. Кончилось время, когда мы спокойно слушали, наступила эпоха лихорадочной передачи информации. Нужно обрести ритм внутренней вибрации, бесстрашно уверовать в нее, передать ее другим слушателям, чтобы голос прозвучал во всю силу, избавившись от медийной асфиксии, угрожающей миру звуков. Впрочем, это объясняет, почему телевизионные дебаты пользуются такой популярностью. Они дают возможность войти в резонанс с оппонентами – гладиаторами нашего времени.
В 1974 году Валери Жискар д’Эстен и Франсуа Миттеран между двумя турами президентских выборов выступали в теледебатах в прямом эфире. За ними следили 25 миллионов зрителей.
В Соединенных Штатах встречи двух конкурентов такого формата проводятся уже давно, а во Франции это случилось впервые. Все пришлось создавать с нуля. Правила, придуманные тогда, действуют и сегодня: очередность выступлений определяется жеребьевкой; ведется точный учет времени выступления каждого участника; претенденты и их команды имеют право утверждать режиссера, ассистентов и даже интерьер студии. Эти дебаты, положившие начало политической борьбе на телеэкране, транслировались по трем каналам; их вели журналисты Мишель Котта и Жан Буасонна.
Валери Жискар д’Эстен оценил ситуацию верно. Выглядел он непринужденно, казался искренним и был подчеркнуто дружелюбен к собеседнику. Жискара снимали крупным планом, он сложил пальцы рук и оперся на них подбородком, как будто молясь. Жискар прекрасно понял, что для выборов, а для президентских особенно, важна не программа кандидата, а он сам: поэтому, на мой взгляд, он и принял почти молитвенную позу. Наступил торжественный момент, он готовился произнести самые важные слова – и вопреки всем ожиданиям заговорил не о политике, а о чувстве: «Должен признаться, меня больше всего поражает и коробит то, что вы все время говорите о своем сердце. Вы не единственный, у кого есть сердце, господин Миттеран! У меня оно тоже есть, и оно бьется в своем ритме. У вас нет на него монополии. И не говорите с французами в таком тоне, вы обижаете людей». Голос звучал низко, ни одна фраза не оканчивалась на высоких нотах, тон был твердый, ободряющий, без тени высокомерия, а лишь с неизменным уважением к собеседнику. Он умел успокоить. В этой речи, произнесенной глубоким голосом, выделялось только одно слово, произнесенное на высоких нотах: «Миттеран». Мы слышим: «Миттеран оскорбляет не только своего соперника, но, в его лице, всех французов, которых Жискар старается объединить вокруг себя. Он словно говорит им: “Я всем сердцем с вами!”» Эмпатия достигла апогея. Миттеран, которого не показывали в этот момент на экране, отозвался словно эхом, бормоча «разумеется, разумеется», и это звучало как признание поражения. Не надо забывать, что в то время Франсуа Миттеран считал кинокамеру «черным глазом», она наводила на него ужас. Он говорил, что «для победы нужно быть самим собой, но очень трудно пройти сквозь сито этих камер, журналистов, всех, кто в этом участвует». В любом случае победа досталась тому, кто сумел использовать в диалоге два приема: колкие, но уважительные реплики и эмпатию. Похоже, лишь Франсуа Миттеран понял, что исход выборов зависит не столько от политических взглядов, сколько от эмоций избирателей. В этом смысле дебаты стали для него школой жизни, потому что эмпатия и импульсивные проявления играют здесь важнейшую роль.
Термин «эмпатия» ввел в 1873 году немецкий философ Роберт Вишер. «Einfühlung» переводится как «вчувствование». «Эмпатия» – это термин, означающий понимание чувств и эмоций другого человека. Термин «эмпатия» отличается от «симпатии», которая предполагает диалог, обмен. Симпатия может быть бескорыстной и щедрой и подразумевает согласие между действующими лицами. Это более или менее сильное выражение сострадания. Симпатия – это вибрация, направленная к другому человеку.
Эмпатия была объектом многочисленных исследований методом магнитно-резонансной томографии (МРТ). Если, например, мы оказываемся свидетелями несчастного случая и близко к сердцу принимаем страдания человека, то нейронная сеть нашей соматосенсорной области, которая вовлечена в переживание физической боли, активизируется. Нейронная сеть покрывает несколько долей нашего мозга: островок, кору и серое вещество. Эта сенсорно-соматическая резонансная связь между одним и другим человеком относительно примитивна с точки зрения эволюции и, вероятно, существует в человеке с самого рождения. Она играет решающую роль в развитии эмпатии и нравственного мировосприятия, позволяет разделять страдания других, не вынося о них суждения. Она также помогает нам подавлять агрессивное поведение.
Это свойство, несомненно, обращается к примитивной части нашего мозга – рептильному мозгу, вместилищу наших реакций, рефлексов, но отнюдь не рассуждений. Так, впечатляющий эксперимент показал, что крыса, научившись нажимать рычаг, чтобы получить еду, перестает есть и умирает от голода, когда видит, что при нажимании на рычаг другая крыса получает удар электрическим током. У человека этот механизм – разделять страдание другого – существует и действует без участия сознания. Его могут подавлять или усиливать различные факторы – социальные, этнические, политические или религиозные.
Мы не так далеки здесь от феномена зеркальных нейронов: когда, например, некто смотрит футбольный или теннисный матч, с точки зрения неврологии он воспроизводит ту же самую нейронную реакцию, что Златан Ибрагимович или Роджер Федерер, конечно, при условии, что он любит эти виды спорта, так как эмоции здесь имеют решающее значение. Зритель видит каждое движение игроков. Идет мощный выброс адреналина. Связь между действием и восприятием чрезвычайно глубока. Голос производит аналогичное действие на человека и на группу. Эту мощную силу используют те, кто нами управляет.
Толпа похожа на человеческий мозг, а отдельные индивидуумы – на нейроны этого мозга, которые под воздействие голоса лидера будут вести себя как зеркальные нейроны. Таково влияние голоса на коллектив: отдельные люди уже не существуют как таковые, а растворяются в группе. Они проявляют себя в речи как один человек, они «впитывают» слова или, точнее, ассоциируют себя с ними и присваивают их: думая, что они согласны с политиком, на самом деле они согласны с собой.
Со времен Второй республики и избрания Луи-Наполеона во Франции больше не выбирали президента всеобщим голосованием. Оно было восстановлено при Пятой республике, когда выборы проходили в два тура 5 и 19 декабря 1965 года и соперниками были генерал де Голль и Франсуа Миттеран. В 1958 году победу де Голлю обеспечила коллегия выборщиков.
Этот институциональный переворот совпал с технической революцией: в дома пришло телевидение, хотя в 60-х годах только семь миллионов французов имели телевизор. Благодаря телевидению избиратели впервые стали свидетелями политических баталий. Сначала политики неохотно показывались на экране, начиная с генерала де Голля, который появлялся на нем всего дважды, дав понять, что если его не выберут, то наступит хаос: «Если граждане искренне и массово поддержат меня и попросят остаться на второй срок, то за будущее новой республики мы можем быть спокойны. В противном случае можно не сомневаться, что она сразу рухнет».
В 1965 году Шарль де Голль начал важнейшее революционное преобразование, приняв условия транслируемой по телевизору электоральной кампании, открытой для всех партий и гарантирующей всем кандидатам равное время для выступлений.
В этих новых условиях генерал добивался симпатии только своих сверстников, ветеранов Второй мировой войны, пренебрегая теми, кто не испытал восторга Освобождения, и не обращаясь в своих выступлениях к яркой молодежи послевоенной поры, на которую все эти медали не производили впечатления. С этого момента он потерял для себя часть Франции. Вопреки всем ожиданиям генералу пришлось баллотироваться повторно, так как в первом туре он не смог одержать победу над Франсуа Миттераном – политиком, который, будучи долгожителем Четвертой республики, все же не мог претендовать на почетное звание участника Сопротивления[16]. Впрочем, он никогда и не упоминал в своих выступлениях 1945 год. Ему удалось объединить вокруг себя избирателей левого толка, продемонстрировав тем самым, что он способен прислушиваться к мнениям, отличным от его собственных. Де Голль быстро понял, что необходима новая стратегия, и в промежутке между двумя турами согласился на телевизионное интервью журналисту Мишелю Друа, который еще дважды будет беседовать с ним, причем оба раза – в переломные, сложные для генерала периоды: в мае 1968 года и накануне референдума, на котором должен был решиться вопрос о его досрочной отставке.
В декабре 1965 года генерал понял, что новые бои разворачиваются на маленьком черно-белом экране, лишающем его вибрации многолюдных собраний, эмоционального отклика, дыхания толпы, помогающего импровизировать.
Первое интервью имело большое значение: он говорил о Европе и сельском хозяйстве – о двух предметах, не имеющих отношения к военной теме. Де Голль выбрал для себя имидж «бывший солдат». Ключевое слово – «бывший»: его военные годы, намекал он, безвозвратно ушли в прошлое. Маневр удался, и генерал стал кандидатом в президенты именно как «человек 60-х». Некоторые его фразы стали хрестоматийными и свидетельствовали о его метаморфозе: «Домохозяйка хочет прогресса, а не хаоса!» – «Франция – одна: она не левая и не правая!».
Де Голль не только стал солдатом новой республики, он олицетворял собой Францию. За него проголосовало 55,2 % избирателей. А за Миттераном с тех пор закрепилась репутация «левого».
Второй тур президентской кампании 1969 года не ослепляет блеском умов, но весьма интересен для анализа власти голоса в ее почти карикатурном варианте.
У французов был выбор между бывшим премьер-министром Жоржем Помпиду и временно исполняющим обязанности президента Аленом Поэром. Поединок Поэра с Помпиду не вызывал энтузиазма у избирателей, разве что забавлял созвучностью фамилий кандидатов и выглядел как выбор между разными марками одного и того же продукта. Голосование 1969 года было единственным, где явка в первом туре оказалась выше, чем во втором. Жак Дюкло, кандидат от Коммунистической партии, в то время одной из главных оппозиционных партий, называл их «одного поля ягоды» и убеждал не выбирать между ними, настолько идеи двух кандидатов были схожи.
Однако между их голосами, точнее, манерой говорить, лежала пропасть. Ален Поэр предпочитал обращаться к французам, а не к своему оппоненту. Повернувшись лицом к камере, он воплощал собой прошлое, выглядел как драматический актер, декламирующий текст, и какой текст! Его снимали крупным планом, и его самодовольство было очень заметно. Хотя Поэр родился в 1909 году – на 20 лет позже де Голля, – мне казалось, что он человек из XIX века. У него голос трагика с тембром, характерным для Гарри Бора[17], и безапелляционный тон. Да, он явно из прошлого.
Поэр начал свое выступление словами «Я вам обещал, что не допущу хаоса»: он человек даже не вчерашнего дня, а позавчерашнего, персонаж давно ушедших времени. Продолжение – в том же духе. Наконец камера отъезжает, чтобы показать нам, как ВРИО президента достает из внутреннего кармана листовку с критикой его политической программы, которую он тут же начинает зачитывать, водрузив на нос очки: «Шесть причин, почему я не буду голосовать за Поэра…» Действуя таким образом, он рекламирует эту листовку, потому что сказать что-то вслух – значит дать этому право на жизнь. Он снимает очки, складывает листовку и окончательно топит себя. «Теперь моя очередь вспомнить прошлое», – говорит он. Политика завтрашнего дня, по мнению Поэра, – это новый поворот вспять. Хуже того, он совершает еще одну ошибку, обращаясь прямо к Помпиду, тем самым подчеркивая достоинства противника: «Я не имел чести быть премьер-министром генерала де Голля…» Если бы меня попросили выбрать отрицательный пример публичного выступления, то речь Алена Поэра послужила бы превосходным образцом. Он не отрывал глаз от бумажки со своей речью и читал, не отступая ни на шаг от написанного, и мы напрасно попытались бы уловить в его голосе хоть какую-нибудь эмоцию, эмпатию, надежду и еще меньше – мечту.
Помпиду же не только предпочел форму интервью, но и пожелал, чтобы в нем участвовали трое журналистов, две женщины (Анник Бошан и Роз Венсан) и один мужчина (Кристиан Бернадак). Его снимали в уютной атмосфере гостиной с кожаными креслами и журнальным столиком. С первых же слов Помпиду приглашает нас «обратиться к будущему <…>, как это делают сейчас все французы». Замшелый Поэр немедленно отправлен в прошлое. Помпиду говорит простыми словами, низким голосом с ровными интонациями, как человек, ведущий с аудиторией непринужденный разговор. Этот вокальный прием, которому вдобавок способствует общая атмосфера интервью, помогает ему повернуть ситуацию в свою пользу: хотя он находится у власти уже больше пяти лет, благодаря этой новой тональности производит впечатление человека будущего, именно потому, что его голос – это голос настоящего. Но этого недостаточно. Дабы быть уверенным, что это будущее принадлежит ему, он организует еще одно интервью. Когда Жаклин Бодрие спрашивает его, что он будет чувствовать, если его изберут президентом, Помпиду после недолгого раздумья вспоминает древний римский обычай: римский полководец, одержавший победу над врагом, имел право на триумф. Но во время триумфального шествия рядом с ним шел человек, который держал лавровый венок победителя, напоминая тем самым, что герой остается просто человеком и его победа принадлежит всем.
Этой историей Помпиду вводит понятие эмпатии: если человек завтрашнего дня проводит реформы, то он делает это для всех французов. Больше, чем проекты реформ, чем любой ответ на вопрос, чем все его рассказы о себе, этот исторический анекдот характеризует Помпиду – его педагогическое образование и эрудицию (де Голль выбрал его, сказав, что «он преподавал и владеет пером»), а также его идею, что культура должна быть доступна всем и принадлежать всем. Надо признать, что Помпиду первым понял, как побеждать на выборах, используя возможности телевидения.
Может быть, в этом сыграла роль его любовь к искусству. Художник – это прежде всего тот, кто улавливает дух времени, а если он еще и прозорлив – то дух будущего. Насколько я знаю, Жорж Помпиду – единственный президент, который пользовался своим правом посещать музеи в любое время дня и ночи. Искусство, или, по крайней мере, любовь к искусству, – мощное выражение эмпатии. Вот почему восприимчивость к культуре – добрый знак для кандидата в президенты. Для меня культура – вневременная категория, настоящее и будущее в ней неразделимы, и глава государства, который не усвоил, что культура – это мозг нации, ничего не понял, потому что в истории остаются не войны, а культура.
Лучшим примером остается Франсуа Миттеран. Вместе с Джеком Лангом, который был превосходным «серым кардиналом», он придумал событие, способствовавшее проявлению эмпатии, событие, в котором эмоции достигают апогея, – Праздник музыки. Раскритикованный в пух и прах, не раз подвергавшийся бойкоту, он все так же создает несомненное чувство общности. Каждая победа Миттерана свидетельствует о его тонком понимании эмпатии. Он пользовался ею весьма своеобразно, потому что человеку априори не свойственна щедрость. Он играет на иронии, то есть на способности обернуть шутку собеседника в свою пользу. В ходе дебатов 1988 года его соперником был Ширак, который сказал: «Мы с вами оба кандидаты в президенты. Вы не возражаете, если я буду обращаться к вам “господин Миттеран”?» На что Миттеран ответил: «Разумеется, нет, господин премьер-министр». Президент нанес противнику настоящую пощечину словом, тем более обидную, что на нее нечем было ответить.
Президенты не бывают эстетами, это не их амплуа. С помощью этих примеров я прежде всего хотел проанализировать формы выражения эмпатии в высказываниях некоторых из них. Но есть и другие способы действий: по соседству с эстетической эмпатией (Помпиду, Миттеран) находится героическая эмпатия (де Голль, Жискар д’Эстен) мужчин, которые отправляются на фронт, реальный или символический, и приносят себя в жертву Франции. Как бы то ни было, ни военное прошлое, ни знатный титул не помогут примкнуть к героической категории, к которой принадлежит, например, Николя Саркози, который охотно принимает вызов и бросается врукопашную. Прирожденный боец, он обещал французам, что станет победителем, победителем наших дней на фронтах экономики и общественной безопасности, солдатом и бухгалтером в одном лице.
В 2007 году в финальном поединке участвовали не только мужчины. По этой причине дебаты между двумя турами очень поучительны: обладательница мягкого голоса Сеголен Руаяль вела свою кампанию так агрессивно, что порой теряла хладнокровие. Темой дискуссии был прием в школу детей-инвалидов. «Я считаю, что мы достигли вершины политической безнравственности… и меня это возмущает!» – «Успокойтесь!» – пытается урезонить ее Николя Саркози. – «Нет, я не успокоюсь!» – отвечает она и тут же получает словесную пощечину: «Я не думаю, что вы поднимаете уровень политической дискуссии, выставляя меня обманщиком… Я не ставлю под сомнение вашу искренность, мадам, и прошу не ставить под сомнение мои моральные качества». С этого момента Саркози уже не смотрит на свою оппонентку. Он знает, что одержал верх. Его голос по-прежнему спокоен, с низкими обертонами, в то время как обертоны Сеголен Руаяль в конце фраз пронзительны, а это всегда вызывает раздражение у слушателей.
Что касается дебатов Саркози и Олланда в 2012 году, то мы видим здесь те же самые характерные черты: «Я хочу быть президентом, который прежде всего уважает французов, который учитывает их мнение. Президент, который не хочет быть президентом всех, руководителем всех, в конечном счете ни за что не отвечает». В тоне Франсуа Олланда звучит эмпатия, чувство единения с людьми. Тембр голоса серьезен и спокоен. Он видит уязвимое место противника и старается надавить на него сильнее. А затем произносит импровизированный монолог продолжительностью более трех минут, состоящий из анафоры, которую он повторяет пятнадцать раз: «Когда я стану президентом республики…»
Беря на себя роль художественной натуры или солдата, наши президенты используют голосовую эмпатию. Те, которые не сумели вовремя облачиться в один из двух костюмов, всегда проигрывали. За исключением Жака Ширака. Конечно, Ширак – эстет до мозга костей, но в его высказываниях ничто не выдает любви к искусству. Этот человек сдержан в проявлении своих чувств. Несмотря на неоднократное прослушивание его выступлений, я почти не услышал в них эмпатии, тогда как в тесном кругу она очень чувствовалась. Съемочная площадка иногда бывает жестока. Правда, этот государственный деятель искусен в другой области – в проявлении симпатии…
Благодаря архивным записям дебатов становится видна жестикуляция, дополняющая голос. Руки тоже говорят. Президент Миттеран, потирая руки, создавал таким способом атмосферу общения.
Положение рук, слишком высокое или слишком низкое, может встревожить собеседника. И тогда голос будет воспринят негативно. Руки должны находиться между грудью и пупком. Они должны быть на виду и двигаться выразительно, чтобы аккомпанировать речи, а не искажать ее.
Ладони, открытые вверх, как бы зовущие к себе, – это знак встречи, предложение присоединиться и высказаться. Между прочим, все дети от 2 до 5 лет разговаривают, развернув ладошки к нам и кверху. И наоборот, рука, вытянутая вперед, ладонью вниз и слегка к собеседнику, – это знак самозащиты. А если вдобавок этот жест сопровождает фразу «Каково ваше мнение?», то на самом деле вопрошающий заранее не отвергает мнение оппонента. Тем не менее этот жест оправдан в контексте «Подождите, дайте мне договорить!». Сложить ладони перед собой – значит отгородиться барьером от другого, сохранять дистанцию по отношению к своему собеседнику. Руки, таким образом, создают защиту в виде виртуального пюпитра. С другой стороны, если вы говорите, развернув ладони кверху и протягивая их вперед к собеседнику, – это свидетельствует о вашей открытости и вокальной щедрости; такие ораторские приемы помогают установлению взаимопонимания между вами и вашими слушателями.
Почему жестикуляция так важна? Каждый жест, которым оратор сопровождает свою речь, должен гармонировать с голосом, иначе возникает разрыв между тем, каким его видят, и тем, что слышат. В этом случае он становится фальсификатором собственного голоса. Точно так же очень важно смотреть на собеседника, когда вы с ним разговариваете: взгляд подтверждает ваши слова.
Просмотрев и прослушав видео– и радиоархивы, я выделил пять главных целей, которые преследуют государственные деятели, используя власть голоса: самоутвердиться, создать атмосферу доверия, обменяться информацией, убедить и взволновать.
Первая цель: самоутвердиться. Сильному политику нет нужды притворяться, он достаточно уверен в себе, чтобы выглядеть таким, какой он есть. Тот, кто зависит от мнения других и стремится перед ними самоутвердиться, использует голос как спасательный круг. Он существует лишь тогда, когда его слушают другие, говорит без умолку, потому что перестать говорить – значит перестать существовать. Он становится пленником своего звукового зеркала, точь-в-точь как Нарцисс – своего отражения в воде.
Вторая цель: создать атмосферу доверия. На митинге оратор сумеет скрыть сбивчивость своей речи, привлекая аудиторию юмором и язвительностью в адрес политических противников, дабы переманить ее на свою сторону. Но и тихий голос, создающий атмосферу задушевности, также является средством укрепления доверия, однако такой прием актуален только на телевидении и на радио. В этих случаях голос помогает сближению с аудиторией. Это все равно что доверить другу свои тайны, не стараясь проникнуть в его внутренний мир.
Третья цель: обмен информацией. Любая речь содержит информацию, но как узнать, дошла ли она до слушателей? Здесь важна точность выражений. Цель состоит в том, чтобы слушатели, зрители, соратники по партии запомнили это выступление. «Противник» – в корне неверное определение. Необходимо быть понятным для всех. В каждом информационном сообщении смысл слов, конечно, важен, но их воздействие зависит от власти голоса, которым они произнесены. Голос должен быть серьезным, глубоким, насыщенным паузами, которые так же, как слова, обладают силой убеждения.
Четвертая цель: убеждение. Это значит, что нужно убедить другого принять ваше мнение или заставить его изменить свое, учитывая, что воздействие голоса состоит не только в проецировании своего «я» на другого, но и в том, что, слушая, он присваивает себе наше «я». Голос не принадлежит ему полностью или только тому, кто хочет убедить. Питаясь окружающим пространством, вибрациями космоса, власть голоса не может развиваться, не вовлекая того, кто слушает, вибрирует, трансформирует голос, пропуская его через свой эмоциональный фильтр. Теплый, почти интимный голос способен намешать разные интонации – переходя попеременно от нежных к резким или патетическим.
У меня осталось очень яркое воспоминание о разговоре с Робером Бадинтером несколько лет назад. Я был сторонником смертной казни за некоторые преступления, которые считал неискупимыми. После получасовой дискуссии он меня переубедил. Разумеется, Робер Бадинтер – исключительный человек и у него были замечательные аргументы. Но помимо аргументов на меня действовал тембр его голоса, его искренность, его неподдельное воодушевление. Эта алхимия убеждений и эмоций действовала сильнее любых слов.
Пятая цель: взволновать. Эмоция – необходимый компонент четырех перечисленных выше целей, без нее они недостижимы. Без эмоций наши самые блестящие рассуждения ни к чему не приведут. Поэтому голосу необходимо выражать эмоции, чтобы цели выступления могли быть реализованы. Без эмоции, без чувства разум выражает только голые понятия, которые существуют, пока их произносят. Поэтому необходимо создавать эмоции, усиливать их или ослаблять. Рассмотрим, например, страх. Высокий прерывистый голос, торопливо выкрикивающий отдельные слова почти без пауз, усиливает страх. В то время как голос степенный, громкость которого хорошо отрегулирована, звучит почти доверительно и поэтому ослабляет страх. Такой голос способен и успокоить при условии, что жесты находятся в гармонии с речью. Эмоция в речи возникает при резком изменении ритма выступления. Необходимо также использовать все оттенки вокальной палитры. В этом выражается актерское мастерство.
Голоса лидеров – особенные голоса
Героический голос Черчилля или де Голля, истерический голос Гитлера, успокаивающие голоса Ширака или Миттерана, надтреснутый голос Билла Клинтона, голоса Ганди или Мартина Лютера Кинга… Все они доказывают, что не существует какой-то единой волшебной формулы голоса, который управляет, и это прекрасно.
Поделиться книгой: