Помоги проекту - поделись книгой:
Получается, что классик марксизма был больше гегельянцем, точнее приверженцем гегелевского диалектического метода, чем марксистом.
Не заметил или удачно сделал вид, что не заметил этого же противоречия другой поклонник Гегеля – Френсис Фукуяма, опубликовавший в 1992 году книгу под названием «Конец истории и последний человек».
«Дальние истоки данной книги лежат в статье, названной «Конец истории?», которую я написал в 1989 году для журнала «Национальный интерес». В ней я утверждал, что за последние годы во всем мире возник небывалый консенсус на тему о легитимности либеральной демократии как системы правления, и этот консенсус усиливался по мере того, как терпели поражение соперничающие идеологии: наследственная монархия, фашизм и последним – коммунизм. Более того, я настаивал, что либеральная демократия может представлять собой «конечный пункт идеологической эволюции человечества» и «окончательную форму правления в человеческом обществе», являясь тем самым «концом истории». Это значит, что в то время как более ранние формы правления характеризовались неисправимыми дефектами и иррациональностями, в конце концов приводившими к их крушению, либеральная демократия, как утверждается, лишена таких фундаментальных внутренних противоречий».
Однако, в оправдание автора, нужно сказать, что для появления в конце XX века книги с таким названием оснований было больше, чем когда-либо.
1.2.3.2. Who is Who?
На протяжении всего XX века либерализм продолжал активно развиваться во всех направлениях, успешно завоевывая все большее жизненное пространство, тогда как традиционализм, принявший форму консерватизма, продолжал сдавать свои позиции одну за другой.
Мощным толчком для дальнейшего победоносного шествия либерализма по планете послужила первая мировая война. К моменту ее начала либеральными идеями были пропитаны не только Европа и Америка, но и Азия: в 1912 году в Китае Синьхайской революцией было провозглашено создание Китайской республики. Хорошо организованные европейские либеральные политические движения, в свою очередь, в полной мере воспользовались катастрофическими последствиями, которые принесла Европе мировая война. Это была война нового, до сих пор неизвестного типа, в которой решающую роль играли научно-технические достижения воюющих сторон: новые типы вооружений, созданные на их базе, наносили невиданные до той поры бедствия и страдания гражданскому населению. Все либеральные агитаторы дружно указали бедствующим народам Европы на оплоты традиционализма – монархические режимы, как на главных виновников небывалых в истории человеческих жертв и неслыханных масштабов разорения. В результате активной пропагандистской работы либеральных партий к концу мировой войны с карты Европы исчезли сразу четыре монархические империи – Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская. На смену им пришли большей частью республиканские формы государственного устройства с либеральной рыночной экономикой – т. е. государственные модели, созданные по образцам классического либерализма.
Во вновь образованных государствах все нарастающую политическую роль стали играть партии именно либерального толка. Наглядно эту тенденцию можно проследить на выборах в немецкий Рейхстаг Веймарской Республики. Социал-демократическая партия Германии неизменно побеждала на всех выборах Веймарской Республики; но, если на выборах в Рейхстаг в 1924 году она опережала консервативную Германскую национальную народную партию на 1 %, то на выборах 1928 года СДПГ оторвалась от ближайшего конкурента уже на 15 %, получив в Рейхстаге в два раза больше мест. Коммунисты на всех выборах Веймарской Республики стабильно держались на четвертом месте.
В первой трети XX века либеральные идеи стали главенствующими в мире – народы мира один за другим отказывались от традиционных монархических режимов в пользу новых политических систем, активно привлекавших учения либеральных мыслителей для построения идеологических, политических и социальных основ нового общества. Одновременно продолжался как количественный, так и качественный рост либеральной идеологии – спектр либеральных партий неуклонно увеличивался, расширялся и углублялся их идеологический и методологический арсенал. Образно выражаясь, из огромного количества философских школ и направлений, не менее значительного числа свежих научных открытий, либеральные политические деятели того времени неутомимо намешивали всевозможные идеологические коктейли, стремясь к тому, чтобы цвет и запах коктейля мог пленить наибольшее число избирателей. В беспринципной погоне за голосами выборщиков даже партии-ветераны с устоявшейся идеологией вынуждены были время от времени менять привкус партийного коктейля, т. е. заимствовать чужие, не свойственные им ранее идеи и лозунги и выдавать их за свои. Для этого перед очередными выборами, они расчетливо подбрасывали в идеологический коктейль своей партии, например, щепоть национализма или пол – чайной ложечки идеи социальной справедливости. Именно поэтому важная задача классификации политических партий по принадлежности к тому или иному идеологическому направлению, по крайней мере, с начала XX века, не имела простого решения. К счастью, тема нашего исследования вовсе не требует выстраивания всех политических сил по ранжиру слева направо, давать им характеристики с определением всех составных частей их идеологических платформ. Нам нужно всего лишь отделить партии, отстаивавшие тогда традиционные взгляды, от партий либеральных направлений, чтобы определить степень влияния либерализма на жизнь и образ мысли народов в XX веке.
Полезной будет попытка решить эту задачу в общих чертах на примере выборов в Рейхстаг Веймарской Республики 1928 года. Тогда мир, уже освободившийся от оков монархического деспотизма, еще ничего не знал о тоталитаризме (за исключением его родины Италии), как возможной модели государственного устройства и поэтому выборы в Германии 1928 года можно признать предельно свободными, а стало быть, близкими к идеальному представлению о подобных мероприятиях вообще. По этой же причине классификацию партий того времени по идеологической направленности можно считать наиболее достоверной. В качестве подсобного материала воспользуемся брошюрой времен Веймарской Республики под названием
Крайний левый фланг, окрашенный в сочный красный цвет, занимала Коммунистическая партия Германии. Коммунисты выражали крайне левые либеральные взгляды, поскольку были непримиримыми врагами не только традиционного монархизма и аристократических привилегий, но и крупного капитала, независимо от вида источников его происхождения. Коммунисты, как и социал-либералы, были неутомимыми поборниками социальной справедливости, представлявшейся как равенство возможностей всех слоев общества, но в своих представлениях о справедливом обществе они шли дальше социал-либералов и своей целью провозглашали создание бесклассового общества. В коммунистической теории в значительной степени присутствовал и социал-дарвинизм, научно подтверждавший неизбежность отмирания в ближайшем будущем отживших классов. По этой причине коммунисты предлагали особо не церемониться с реакционными представителями этих классов и, по возможности, побыстрее с ними покончить, чтобы они не могли более препятствовать прогрессивному и неизбежному движению человечества к светлому будущему – коммунизму. А в финале, при достижении человечеством высшей стадии развития человеческого общества – коммунизма, должны были отмереть и законы социал-дарвинизма, после чего народная жизнь должна была приобрести черты, явно заимствованные из идеалистических грез традиционного общества: устанавливалось царство благородных людей – полубогов, не знающих зависти, ненависти, корысти, разочарований, обладающих равными правами и возможностями, высочайшей мудростью, человеколюбием, милосердием и ведущих разумную, счастливую жизнь.
Правее коммунистов находились места депутатов от СДПГ, окрашенные на схеме в нежно-розовый цвет. Основное отличие программ социал-демократов от программ коммунистов заключалось в том, что они не требовали революционно-тотального уничтожения капитала для быстрой и окончательной ликвидации любой возможности эксплуатации человека человеком, а предлагали эволюционный путь достижения человечеством справедливого общества. Постепенное реформирование «дикого капитализма», основанного на принципах классического либерализма и трансформацию его в общество социальной справедливости с высокой степенью защищенности прав и свобод каждой отдельной личности, по мнению социал-демократов, следовало достигать не революционным путем, а мирными, демократическими средствами, на основе компромиссных соглашений между буржуазией и рабочим классом. Государство в этом процессе должно было играть ведущую роль. Основные установки социал-демократов полностью совпадали с положениями социального либерализма, поэтому социал-демократов можно с полным основанием называть левыми либералами.
Коммунисты же с порога отвергали любую идею заключения компромиссов между эксплуататорами и эксплуатируемыми, поэтому они совершенно справедливо на рассматриваемой нами схеме занимают крайнее левое положение, что и соответствует крайне левому, радикальному направлению либерализма.
Далее по схеме следуют места демократов, программа которых отличается от принципов социал-демократии небольшим смещением акцента с равенства экономических, образовательных возможностей в сторону равенства политических прав. Демократическая партия также принадлежала к леволиберальным партиям.
На местах в центральной части зала, окрашенных в желтый цвет, размещалась партия Центра. Одна из старейших партий Германии с начала своего образования представляла интересы католических, консервативных кругов Германии и даже состояла какое-то время в оппозиции к либеральному экономическому курсу железного канцлера Бисмарка. Однако времена меняются, и в период Веймарской Республики Германская партия Центра охотно составляла коалиции с демократами и СДПГ, приближаясь к позициям умеренных либералов.
В правой части зала заседаний Рейхстага располагались места национально-народных партий, исповедовавших, как правило, традиционные ценности немецкого народа. Но и в этой части зала имелись значительные либеральные вкрапления. К ним, например, можно отнести Экономическую партию (партия немецкого среднего класса), отстаивавшую либеральную идеологию правого направления, т. е. классического или экономического либерализма, а также немецкую народную партию, образовавшуюся из национал-либеральной партии Германии.
К лагерю либералов следует отнести и пока еще малочисленную фракцию НСДАП, с ее двенадцатью местами, окрашенными на схеме в серый цвет. На первый взгляд, тем более с позиций сегодняшнего дня это утверждение может показаться весьма спорным, но постараемся спокойно во всем разобраться. Это тем более важно, что, как известно, идеология именно этой партии – национал-социализм – в конечном счете, привела мир к беспрецедентной катастрофе Второй мировой войны.
Общеизвестно, что для написания своей программной книги
«Что хорошо? – Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть.
Что дурно? – Все, что происходит из слабости.
Что есть счастье? – Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия <…>.
Слабые и неудачники должны погибнуть: первое положение нашей любви к человеку. И им должно еще помочь в этом.
Что вреднее всякого порока? – Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым – христианство».
Очевидно, что эта идеология, превозносящая превыше всего ничем не ограниченную власть силы, озабоченную только одной проблемой – приобретением все большей власти и силы, категорически, в каждом пункте противоречила традиционным человеческим ценностям – состраданию, любви, милосердию, ярко выраженным, по крайней мере, в христианстве и исламе. Примат силы над совестью, любовью и состраданием, названными Гитлером вслед за Ницше «химерами», оставался для национал-социалистов краеугольным камнем их идеологии на протяжении всей их недолгой истории, даже несмотря на то, что по конъюнктурным соображениям национал-социалисты находили иногда возможным сотрудничество с церковью.
«Есть две ценности, имеющие преимущество перед другими, в отношении которых уже почти два тысячелетия между Церковью и расой, теологией и верой существует полная противоположность; две ценности, корни которых ведут к воле, и вокруг которых в Европе издавна ведется борьба за господствующее положение: любовь и честь. Обе стремятся к тому, чтобы считаться высшими ценностями: Церкви хотят – как это ни странно звучит – при помощи любви господствовать, нордические же европейцы хотели при помощи чести свободно жить или свободно и с честью умереть.
…почти все, что создало характер нашей расы, нашего народа и государства, это в первую очередь было понятие чести и неразрывно с ней связанная идея долга, порожденная сознанием внутренней свободы. А в тот момент, когда первенство получают любовь и сострадание (или если хотите – сострадания), в истории начинаются эпохи расового, народного и культурного упадка всех государств с соответствующей нордической ориентацией».
Сверхчеловек, совершенно свободный от совести, морали и прочих нравственных химер, способный на любые виды жестокости и насилия над представителями слабых народов, т. е. невинными, беззащитными людьми, только ради утверждения своего владычества над «неполноценными расами» – вот идеал национал-социализма. Не подлежит никакому сомнению, что этот идеал гитлеровского нацизма являлся полной противоположностью установкам традиционного консерватизма с его вселенской любовью ко всему божьему миру, но в первую очередь к людям, созданным по образу и подобию божьему. Остается только удивляться, на каком основании многие авторы работ по истории Третьего рейха приписывают национал-социализму консервативную природу. На самом деле это синтез самых передовых научно-философских идей того времени плюс явный, немного модернизированный дух либерального протестантизма, описанный Максом Вебером. Возможно, причисляя национал-социализм к консервативному лагерю, эти авторы имели в виду повышение роли государства в управлении рыночной экономикой страны, реализованное на практике руководством Третьего рейха. Но и тут Гитлер не был оригинален – в то же самое время, за океаном, президент Рузвельт был занят точно тем же делом – проведением кейнсианской революции, которая также значительно усилила роль государства в свободной рыночной экономике самой либеральной страны мира – США.
Расовая дискриминация, сегрегация также не были изобретениями гитлеровского режима – эти явления давным-давно цвели пышным цветом в тех же либеральных США, где права человека, включая право на жизнь, определялись цветом кожи. Нацистская Германия отличалась от США в этом смысле только одним – национал-социалисты при признании или отказе конкретному человеку в его праве на жизнь в качестве решающего антропологического признака использовали не цвет кожи, а форму носа. Более того, знаменитые Нюрнбергские расовые законы «Закон о гражданстве Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести», также не были открытиями Гитлера, а появились в Германии на базе уже имевшихся аналогичных законов в США, запрещавших межрасовые браки и бесперебойно действовавших там уже добрую сотню лет.
И именно в США, в условиях просвещенного либерального общества, свежеиспеченная наука евгеника пустила крепкие корни. Она была разработана на основе эволюционной теории Дарвина его собственным кузеном Гэлтоном, и, следуя законам формальной логики и насущным требованиям прогресса, продвинула ее дальше вперед. Она предлагала вместо естественного природного отбора внедрить в человеческом обществе искусственный, сознательный отбор с целью «улучшения породы» самого человека. Для исследования этой теории и привнесения практических достижений новой науки в жизнь, в США были созданы институты (
(см.: http://www.waragainsttheweak.com; http://dem0sc0pe.ru/weekly/2005/0195/gazeta039.php)
Гитлер не был первооткрывателем и когда утверждал превосходство национальных, государственных интересов над личными – такими призывами всегда в трудные минуты пользовались все, без исключения, вожди и монархи, генеральные секретари и президенты. Гитлеру следует также отказать и в обладании приоритетом по части призывов к сплочению, единству нации для успешной борьбы с внутренними и внешними врагами, кризисами и т. п.
Эти общие места национал-социализма с классическими установками и последними достижениями либерализма позволяют нам причислить НСДАП к партиям либерального толка. Но были, конечно, и отличия, которые заключались, в основном, в культе вождизма и частичном отказе от представительской формы участия народных масс в управлении государством. Однако это обстоятельство ни в коей мере не может поставить под сомнение именно либеральную образующую основу этой партии по той простой причине, что либерализм и демократия – разные понятия, независимые друг от друга. Этот факт, кстати, подтверждает и Френсис Фукуяма:
«Страна может быть либеральной, не будучи демократической, как Великобритания восемнадцатого века. Широкий набор прав, в том числе право голоса, был полностью предоставлен весьма узкой элите, а прочим в этих правах было отказано».
Национал-социализм, решительно отвергший практически все табу традиционного общества, по сути дела являлся революционным движением, как движение якобинцев. Но все же его путь к власти оказался полон компромиссов, и сам приход был осуществлен самым демократическим, либеральным путем, через парламентские выборы. Также, вполне законным образом, с согласия парламента, Гитлер быстро и незаметно расширил свои полномочия до диктаторских. Поэтому нет ничего удивительного в том, что до начала Второй мировой войны гитлеровская Германия в глазах мировой либеральной общественности считалась вполне демократической, благонамеренной, цивилизованной страной, руководимой просвещенным, волевым, харизматическим лидером. Гитлеру и его политике симпатизировали многие передовые люди того времени, достаточно назвать имена Томаса Элиота, Эзры Паунда, Бернарда Шоу. Гитлеровский режим представлялся Западу настолько понятным и предсказуемым, что даже введение (в нарушение Версальского договора) в марте 1936 года Гитлером немецких войск в демилитаризованную Рейнскую зону, – первая «проба пера» – не вызвало подозрений у мировой общественности. Премьер-министр Великобритании Болдуин тогда заявил, что вступление германских войск в Рейнскую область не содержит угрозы военного конфликта. В том же году в Германии с огромным размахом были проведены зимние и летние Олимпийские игры, приковавшие внимание всех стран и покорившие не только спортивную общественность, но и весь мир. Больше того, во многих европейских странах у Гитлера нашлись почитатели и даже подражатели. Оказалось, что и добропорядочные англичане очень любят в свободное от работы время ходить строем под барабанную дробь с высоко поднятыми факелами свободы в руках. Их фюрер Освальд Мосли, холеный английский аристократ и бессменный вождь Британского союза фашистов, был очарован харизмой и идеями Гитлера и Муссолини до такой степени, что во всем старался им подражать, начиная с создания штурмовых отрядов и заканчивая нацистской пропагандой. Тем не менее, власти Великобритании, очевидно, не видели в деятельности Освальда Мосли и его союза фашистов никакой угрозы Соединенному Королевству и тем более человечеству – Британский союз фашистов был распущен только в июле 1940 года, когда уже почти год в Европе полыхала Вторая мировая война. То же можно сказать и о других фашистских партиях, движениях и режимах довоенной Европы – в них никто не замечал угрозы миру и человечеству, никому и в голову не приходило обвинять их в деспотизме, тоталитаризме, бесчеловечности. Исключением, пожалуй, являлся только Коминтерн и СССР, которые правильно квалифицировали новое политическое направление – фашизм – как агрессивное и человеконенавистническое. Первое открытое вооруженное столкновение непримиримых противников – коммунизма и фашизма – состоялось уже в том же 1936 году в Испании.
Справедливости ради надо заметить, что существовавшие в то время в Европе фашистские режимы в значительной степени отличались друг от друга, что создавало определенные трудности для определения их общих черт и тем более для своевременного распознавания исходящих от них скрытых угроз. Даже сами вожди фашизма расходились в основополагающих определениях – Гитлер, например, посчитал бы для себя оскорбительным, если бы его назвали фашистом. А Муссолини, выдумавший этот термин для обозначения созданного им движения, этим званием очень гордился. Также значительно отличалась идеология, тактика и стратегия фашистских лидеров, что прозаично объясняется обычными конъюнктурными соображениями, продиктованными разными политическими кухнями. Так, например, ярый антисемитизм Гитлера не нашел поддержки у Муссолини и Франко; дуче хорошо уживался с монархией и Ватиканом, хотя его движение «чернорубашечников» открыто отвергало традиционные ценности.
«Каждому фашисту внушается идея орденского служения, орденской дисциплины и сплоченности. «Фашистская партия, как таковая, является милицией» – значится в уставе фашистов. Посвящая себя в партию, человек как бы уходит от мира, или, вернее, вновь рождается для нового мира. «Фашистский воин – повелевает устав – имеет свою собственную мораль. Законы общепринятой морали в области семьи, политики общественных отношений – ему чужды». Кодекс его чести связан с его орденской посвященностью, с высшей фашистской идеей, а правила его поведения – с послушанием, определяемым иерархической табелью рангов».
Заодно Муссолини в полемическом задоре в одной из своих статей предложил выбросить в мусорную корзину и все либеральные теории, оставив только одну – фашизм. Тем не менее, Муссолини занял должность премьер-министра Италии по повелению монарха; парламент, состоявший из либералов, подтвердил полномочия нового правительства. Такой необычный симбиоз традиционализма и либерального революционного духа, восходящего к временам Первой французской республики, получил название «Третий путь». Генералиссимус Франко, очевидно от природы достаточно осторожный и к тому же прозорливый человек, вообще использовал уникальный прием, неизвестный до той поры в политических играх. Для того чтобы застраховаться от превратностей судьбы, которые подстерегают вождей на каждом углу, он волевым порядком, чисто механически совместил несовместимое: своим указом в апреле 1937 года он объединил Фалангу, имевшую фашистскую идеологию с монархической партией традиционалистов карлистов в единую Испанскую фалангу, которая стала единственной правящей партией Испании. В результате фашистский режим генералиссимуса Франко быстро превратился в тривиальную военную диктатуру. Этот необычный политический коктейль и затем последовавший отказ от активного участия в войне на стороне «стран Оси» самому Гитлеру, которому Франко был обязан своим восхождением, позволили испанскому фюреру спокойно пережить все бури XX века и достойно умереть своей смертью в глубокой старости.
Но вернемся к нашей первоначальной задаче – подсчету числа депутатов Рейхстага 1928 года, представлявших либеральные партии. Как мы установили, к партиям либерального направления тогда принадлежали: КПГ (54 депутата), СДПГ (153 депутата), демократы (25 депутатов), партия среднего класса (23 депутата), НСДАП (12 депутатов) и народная партия – бывшая национал-либеральная (45 депутатов). Даже оставляя за скобками партию Центра, мы имеем 312 депутатов от либеральных партий, т. е. 64 % от общего числа мест в Рейхстаге (491) – почти квалифицированное большинство. Таким образом, либеральная идеология уже в первой трети XX века прочно завоевала ведущие позиции даже в тех странах, которые совсем недавно освободились от традиционалистских монархий.
1.2.3.3. Триумф либерализма
Вторая мировая война, ее сатанинская бесчеловечность и огромное число жертв произвели тектонические сдвиги в мироустройстве и в прежнем мироощущении. Либеральный политический коктейль, густо замешанный на новейших идеях социал-дарвинизма, расовой теории и философии Ницше, для человечества оказался смертельным ядом. После этого трагического опыта даже до ярых представителей классического либерализма наконец-то дошло, что безграничная свобода индивида должна все же как-то ограничиваться, иначе такая свобода в недалекой перспективе может остаться вещью в себе, превратившись в идеальный абсолют, но уже без человечества. Вектор либеральных настроений, который после Великой депрессии заметно сдвинулся влево, в результате Второй мировой войны устремился еще левее. Приверженцам трех основополагающих идей классического, правого либерализма пришлось существенно поменять их процентное содержание в собственных политических программах. Прежний сверкающий идеал правых либералов – маленькое, слабое государство, компетенция которого ограничена исправным исполнением полицейских обязанностей, заметно сник и съежился, разом потеряв былую привлекательность. Правительства ведущих капиталистических стран примеряли на себя гораздо более широкие полномочия, включающие элементы экономического планирования и механизмы перераспределения национального продукта с помощью высокой ставки подоходного налога. Сами ортодоксальные представители классического либерализма, хотя на словах и продолжали оставаться противниками активного вмешательства государства в экономику, однако и они при этом стали признавать за государством организующую роль, которая должна была, во-первых, содействовать конкуренции, а во-вторых, своевременно пресекать случаи и попытки частного протекционизма и коррупции. Съежились также и две другие светлые идеи классического либерализма – идея о безграничной свободе личности и идея спонтанного порядка. Либеральный агитпроп, разумеется, продолжал эти идеи активно навязывать всему миру. Однако при этом в практику либерализма пришло понимание того обстоятельства, что спонтанный порядок в политике и экономике, наряду с идеей полной свободы индивида, неотвратимо возвращает общество к свободе пещерного человека: у кого крепче рука и тяжелее дубина – тот и есть богом-при-родой избранный победитель, успешно преодолевший все этапы естественного отбора.
Под угрозой быть погребенными под собственными призывами к абсолютной свободе и в осознании того факта, что либерализм, принимающий во внимание только рациональные достижения передовой науки, без учета традиционных ценностей – морали, совести, милосердия, может снова зайти слишком далеко, практически все правые либеральные течения значительно снизили свои притязания на абсолют свободы как экономической, так и политической. Даже в колыбели классического экономического либерализма, Великобритании, правительством стала проводиться активная социальная политика. Позиции же левого либерализма – коммунистов, социал-либералов и социал-демократов – после Второй мировой войны значительно усилились. На завершающем этапе войны и немногим менее года до своей смерти президент США Франклин Рузвельт в своем послании к Конгрессу в рекомендательной форме изложил второй Билль о правах. Этот билль предусматривал государственные социальные гарантии всем американцам, включающие право на достойно вознаграждаемый труд, право каждой семьи на собственное приличное жилище, право на современное медицинское обслуживание и поддержание крепкого здоровья, право на достойную социальную пенсию по старости, инвалидности, пособия по случаю болезней и безработицы, право на хорошее образование. Другими словами, Рузвельт внес на повестку дня самой развитой капиталистической страны мира план реализации чисто социалистических принципов, которые в общих чертах были воплощены в жизнь в позднем СССР. Таким образом, теория и практика либерализма во время и особенно после Второй мировой войны претерпевала значительные изменения. Левые либералы, ставшие играть заметную политическую роль и в других развитых капиталистических странах, провозгласили лозунг построения «государства всеобщего благосостояния», который был реализован на практике во многих европейских государствах. Среди них нужно особо выделить скандинавские страны, как наиболее успешно справившиеся с этой задачей.
Но наибольшей трансформации после первой мировой войны подвергся консерватизм, опиравшийся в своей идеологии, в основном, на традиционные ценности. Произошло это в первую очередь потому, что принесшие человеческому роду неисчислимые страдания национал-социализм и фашизм ошибочно или осознанно были причислены либеральными идеологами по окончании войны к разряду консервативных политических направлений, тяготеющих к традиционализму. Как уже было показано выше, на самом деле эти идеологии основывались, прежде всего, на новейших научных и философских достижениях, что и предписывала практика либерализма, начиная с эпохи Просвещения. Традиционного же содержания в этих идеологиях было очень мало. Так, например, приписываемая нацистской Германии попытка возрождения якобы традиционного культа семьи, на самом деле, не имела ничего общего с культурой и обычаями традиционного общества. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить государственную программу Третьего рейха
Таким образом, к концу XX века только арабский мир оставался верен ценностям традиционализма: все остальное человечество, начиная от США и заканчивая Китаем, решительно встало на либеральные пути развития, выбирая из богатой разнообразием либеральной палитры наиболее подходящие направления для решения собственных актуальных социально-экономических задач.
При формальной оценке состояния умов человечества во второй половине XX века напрашивается однозначный вывод – традиционализм, с его патриархальной верой в достижение идеалов справедливости на основе духовного совершенства каждого человека, безнадежно уходит в прошлое; везде и повсюду торжествуют идеи либерализма, которые, несмотря на заметные различия в тактике и стратегии сходятся в главном, а именно в том, что к достижению человечеством состояния совершенства, к царству свободы ведет только один путь – общее для всех рациональное научное знание. Фактически, впервые за всю свою историю человечество подошло к тому идеальному состоянию, в котором большинство народов планеты, так или иначе, приняло в качестве мировоззренческой основы одну и ту же идеологическую платформу – либерализм. Казалось бы, это состояние идеологической общности, по логике вещей, должно было бы привести к дальнейшему гармоничному, бесконфликтному развитию всех стран и народов, к воплощению в реальную жизнь идиллии прогресса и процветания. Однако этого не произошло; наоборот, мир, в котором восторжествовало «царство либерализма», как никогда до той поры, неожиданно до краев наполнился недоверием, ненавистью и враждой, последствиями которых стали холодная война и многочисленные горячие войны и конфликты. Почему это случилось? На наш взгляд причиной этой непримиримой конфронтации второй половины XX века парадоксальным образом явился все тот же единый корень древа познания, из которого и вырос тот самый кряжистый дуб либерализма со всеми его многочисленными ответвлениями, начиная от анархизма и заканчивая неолиберализмом. Весь фокус заключался в том, что в отличие от традиционализма с его нравственными законами и нормами поведения, навечно установленными божественным откровением, а потому неподвластными времени, сомнениям и тем более ревизии, либеральные установки разрабатывались простыми смертными, причем исключительно на основе достижений рациональной науки. Понятно, что передовые достижения науки конца XVIII века значительно отличаются от ее же достижений конца XX века. К тому же неравномерное развитие общества в различных странах, уникальный, неповторимый характер царящих в них исторически сложившихся общественных отношений так же вносят специфические отличия в облик отдельно взятой социально-экономической системы и общественной среды. Все эти обстоятельства значительно осложняют возможность единообразного подхода к одним и тем же проблемам человеческого общества, если он основан, повторимся, исключительно на последних научных достижениях. Помимо того, в отличие от естественных наук, в которых объектом исследований является существующая независимо от человека нейтральная природа, объектом исследований общественных, гуманитарных наук является сам человек и его общество. Поэтому объективность любого научного исследования человеческого общества, т. е. исследование самого себя, всегда вызывает сомнения. Марксизм, неолиберализм, социал-дарвинизм – все эти идеологии формально разработаны на основе рациональных научных достижений и все они имеют равные основания, чтобы называться «научными» и быть принятыми в качестве основы для построения гармонично развитого человеческого общества – общей цели всех либеральных движений. Вот только концептуальные различия в методах, в стратегии и тактике достижения этой общей цели между этими направлениями настолько велики, что не оставляют никаких сомнений, как минимум, в том, что разработчики по крайней мере двух из этих идеологий добросовестно заблуждались. Но, скорее, все они были кровно заинтересованы в определенном политическом результате своей работы, который должен был полностью удовлетворить невидимых миру заказчиков. Поэтому вполне объяснимо и понятно, почему идеологическая, конкурентная борьба между различными направлениями либерализма зачастую принимала в конце XX века крайне агрессивный, часто просто иррациональный характер непримиримой вражды и ненависти, несмотря на общие корни и общую победу над традиционализмом.
Наметившаяся после Второй мировой войны тенденция смещения большинства либеральных идеологий в левом направлении, разумеется, понравилась далеко не всем. Терявший свое господствующее положение в обществе крупный капитал предпринял все усилия, чтобы возможно быстрей прекратить дальнейшее развитие набиравшего силу, губительного для него левого курса либерализма. Спрос на соответствующие научные разработки, способные дискредитировать в глазах общественности идеи социализма в целом, возрос необычайно. И такие разработки немедленно появились: первая их них – «Дорога к рабству» Ф. Хайека. Для компрометации принципов социализма Хайек использовал простой прием, заключающийся в том, что любая идея, путем умозрительных, оторванных от реальности рассуждений может быть доведена до полного абсурда. Так Хайек поступил с социалистическим принципом планирования. Общеизвестно, без составления хотя бы наброска последовательности рабочего процесса невозможна любая форма деятельности, включая творческие изыски свободных художников. Но Хайек из всех возможных видов планирования – директивного, рекомендательного, индикативного, оперативного, тактического, стратегического, перспективного и т. п., – расчетливо выбрал исключительно директивное и обозначил его как единственную форму планирования, присущую социализму. Далее он без всякого труда доказал бессмысленность и смехотворность любой попытки разработки подробных плановых заданий для всех субъектов экономики, включающих расчет потребности гвоздей для каждой стройки. Хайек утверждает, что планирование (повторим, он рассматривает исключительно директивную его форму) может основываться только на полном предварительном знании всех факторов и потребностей народного хозяйства. А поскольку получить такое знание в принципе невозможно, то, соответственно, невозможна и разработка реального плана, который превращается в итоге либо в утопию, либо в неисполнимый деспотический приказ. В своей работе Хайек совершенно игнорирует то обстоятельство, что активная человеческая деятельность подразумевает под собой, прежде всего, оперативное принятие решений, продиктованное реальным положением дел и, как правило, в той или иной степени корректирующее заранее разработанные планы. Хайек не желает считаться и с тем, что само принятие решений – это не просто приказ, не подлежащий обсуждению, а сложный процесс, включающий этапы сбора информации, анализа, предварительного расчета и т. д. Помимо того, Хайеку хорошо были известны примеры наличия в том же СССР свободных субъектов экономики – кооперативов, артелей и т. п., которые имели свои, отличные от государственных, планы и наряду с госпредприятиями также решали проблемы обеспечения населения различными услугами и товарами ширпотреба. Тем не менее, его работа стала знаменем нарождающегося нового направления либерализма – неолиберализма.
В качестве другой иллюстрации подобной «научной деятельности», а по сути иррациональной нетерпимости и враждебной ненависти, весьма далекой от норм проведения научной дискуссии, можно привести пример с утверждением понятия «тоталитаризм» и последующим обличительным наделением им конкурирующих либеральных систем.
Появившиеся на Западе с началом холодной войны работы, посвященные теме тоталитаризма – «Истоки тоталитаризма» (Ханна Арендт, 1951 г.), «Тоталитарная диктатура и автократия» (Карл Фридрих, Збигнев Бжезинский, 1956 г.) —, сразу и безоговорочно заклеймили этим термином только фашизм и коммунизм, хотя практически во всех либеральных движениях в той или иной степени присутствовали и присутствуют тоталитарные тенденции. Любое общество после категорического отказа от традиционализма неминуемо попадает в лапы тоталитаризма – т. е. «логичной тирании» одной, победившей все остальные, всепроникающей идеологии, даже если это идеология анархизма. И так было всегда, во всяком случае, начиная со времен Великой французской революции. Можно сказать, что именно французы первыми испытали на собственной шкуре прелести тоталитаризма. Тогда просвещенные интеллектуалы, с яростной нетерпимостью крушившие старый мир со всеми его традиционными ценностями, возвели на идеологический трон новые либеральные идеи – свободу и равенство прав человека, ради полного торжества которых на самой красивой площади Парижа они пачками гильотинировали несогласных с этими идеями. После казни последнего несогласного просвещенные либералы, следуя своей особой логике, дали знаменитой площади, залитой кровью, многозначительное название – «Площадь Согласия», тем самым на века узаконив действенные практические приемы для своих последователей. Вообще либерализм никогда не стеснялся в средствах ради воплощения в жизнь своих идей и всегда претендовал только на победу в мировом масштабе, будь то мировая республика Советов или «новый мировой либерально-демократический порядок» с мировым правительством во главе – на меньшее он ни за что не был согласен. И этой своей главной традиции либерализм ни разу не изменил до сих пор – народы Кореи, Вьетнама, Панамы, Сербии, Ирака, Ливии хорошо с ней знакомы. В наши дни эта традиция получила почти благозвучное название «гуманитарная интервенция», которая под предлогом защиты прав человека и в обход действующих международных соглашений позволяет группе ведущих «либеральных» стран бесцеремонно вмешиваться во внутренние дела суверенных государств, в том числе с помощью вооруженной силы. При проведении этих рейдов по старой, давно укоренившейся привычке либерализм не отказывает себе в удовольствии гильотинировать всех несогласных. В периоды неустойчивого равновесия либерализм, как правило, резко меняет благодушные разговоры о свободе мнений и плюрализме на жесткие тоталитарные приемы, отработанные «героями» французской и прочих революций. Также было и в середине XX века, когда практически все претензии и обвинения, предъявленные нацистской Германии и сталинскому СССР в указанных работах, можно было с полным основанием предъявить и самим обвинителям. Например, «новый экономический курс» Рузвельта предусматривал активное вмешательство государства в свободный рынок – были введены субсидии правительства и осуществлялся контроль цен на определенные виды сельхозпродукции; была проведена банковская реформа, включавшая государственное регулирование торговли ценными бумагами; были разработаны и запущены в действие широкие социальные программы помощи различным группам населения и безработным. Вновь образованный Национальный совет по планированию занялся распространением опыта СССР – введением элементов плановости в рыночную стихию. Появилась тогда в США под эгидой Администрации общественных работ и американская трудармия, с присущей ей лагерной системой. Миллионы американских трудармейцев привлекались к самым тяжелым работам – рытью каналов, строительству дорог, мостов, плотин и т. п. Во время войны правительство США регулировало уровень зарплат наемных работников даже в частных компаниях; ставка подоходного налога для частных лиц и в послевоенное время доходила до 90 %. Во внутренней и внешней политике США до последнего времени явно просматривались агрессивность, нетерпимость к диссидентству, репрессии и преследования инакомыслящих; беспрепятственно процветали маккартизм и расовая дискриминация. Убеждения граждан западных стран подвергались тотальному контролю, широко были распространены запреты на профессии. Черчилль вообще объявил «крестовый поход» на «иной» мир, не разделявший либеральные англо-саксонские ценности. Однако Запад упорно старался не замечать бревен в собственном глазу. Больше того, ставя на одну доску режимы Гитлера и Сталина, западные политологи совершенно игнорировали тот факт, что принципиальных различий между гитлеровской Германией и сталинским СССР было куда больше, чем междутой же Германией и США Трумэна. Опорой социально-экономических систем США и фашистской Германии являлся средний класс – мелкие чиновники, мелкая буржуазия, тогда как в СССР такой опорой служил беднейший пролетариат и беднейшее крестьянство. Преобладание частного капитала в экономиках США и той же Германии, в отличие от общенародной собственности в СССР, также очевидно. И, наконец, самое главное – и в США и в Третьем рейхе никогда не находила поддержки идея о социальном равенстве и справедливости, которая послужила основой, фундаментом строительства первого государства рабочих и крестьян. СССР стремился построить общество, в котором нет разделения людей по классам, по положению в обществе, по нациям, по принадлежности разным культурам. Все люди провозглашались равными от рождения, и их физические, духовные и прочие потребности в конечном итоге должны были удовлетворяться в равной степени. Наоборот, в гитлеровской Германии только представители высшей нордической расы имели право на счастье и благополучие – остальные «унтерменшен» либо подлежали уничтожению, либо должны были вечно занимать в обществе положение бесправных рабов. Точно ту же нишу слуг и рабов занимали в США «чернокожие» и «краснокожие», а остальным индивидуумам экономический либерализм, вдохновленный протестантским духом, предлагал побороться за счастье в беспощадной конкурентной борьбе всех против всех. И только немногочисленные победители в этой жестокой борьбе могли претендовать на достойную человека жизнь; большинство же проигравших ожидала бесправная и безрадостная судьба тех же «унтерменшен», правда, с утешительным призом – дозволенным участием в выборах одной из двух партий. Таким образом, в «тоталитарном» СССР «царство свободы» строилось для всех, без исключения, граждан; в гитлеровской Германии и в США Трумэна в «царство свободы» могли попасть только избранные либо в соответствии с расовой теорией, либо в результате естественного отбора.
Несмотря на то, что после XX съезда КПСС (1956 год), а в особенности после XXII съезда КПСС (1961 год), на котором была принята программа строительства коммунистического общества, во внутренней политике СССР произошли эпохальные изменения в сторону смягчения режима, западная пропаганда, вопреки всякой логике, только усиливала критику СССР как тоталитарного государства. Соответственно, ужесточались и приемы идеологической борьбы, все более разогревавшие холодную войну. Иррациональность этих действий, казалось бы, далеко выходит за пределы разумного, взвешенного подхода. Особенно ярко эта иррациональность проявлялась на фоне того обстоятельства, что США, гневно обвинявшие СССР в тоталитаризме и тирании, сами никогда не брезговали сотрудничеством с откровенными диктаторскими режимами и даже всемерно способствовали их появлению на свет. Но, конечно, это великодушное прощение давалось только при условии, что эти диктатуры немедленно попадали под полный политический и экономический контроль самой демократической страны мира. Очевидно, что такая иррациональность никак не вяжется с исключительно рациональным духом либерализма, поэтому в нашей работе будет нелишним взглянуть на эту проблему внимательней.
На том же XXII съезде КПСС был принят «Моральный кодекс строителя коммунизма», в котором среди дежурных клятв в верности делу коммунизма, в основном, провозглашались нравственные ценности традиционного общества, а именно: добросовестный труд на всеобщее благо; товарищеская взаимопомощь – один за всех и все за одного; не конкуренция, а сотрудничество – человек человеку друг, товарищ и брат. Греховным несправедливости, нечестности, карьеризму и стяжательству объявлялась война, а «честность и правдивость, нравственная чистота, простота и скромность в общественной и личной жизни, взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей» провозглашались несомненными добродетелями. К этому добавлялась дружба и братская солидарность со всеми народами мира. Фактически хрущевская оттепель означала не только конец эпохи сталинизма (очень символичен в этом смысле вынос тела Сталина из мавзолея) и диктатуры пролетариата, но, прежде всего, согласно марксизму, конец неизбежного, кровавого этапа построения «светлого коммунистического завтра» – беспощадного уничтожения класса эксплуататоров. Решения XXII съезда КПСС ознаменовали собой переход советского общества на качественно новый уровень – к сотрудничеству всех слоев населения в продолжавшемся строительстве государства всенародного счастья. И эта мирная трансформация СССР реально подтвердилась практикой – СССР образца 1937 года нельзя ставить на одну доску с СССР образца 1967 года, и тем более 1977 года. Это были совершенно разные государства, хотя и носившие одно и то же название и занимавшие почти ту же самую территорию. Несмотря на то, что осуществленный в СССР переход в новое качество являлся главным программным пунктом почти всех коммунистических учений, для Запада эти декларации СССР прозвучали как гром среди ясного неба. Они означали, что отныне, на деле, СССР решительно отказывается, во всяком случае, в своей внутренней политике, от социал-дарвинистской компоненты марксистского учения – борьбы классов, и твердо встает обеими ногами на позиции традиционного общества, но, разумеется, не монархического, а скорее патриархального, общинного, существовавшего еще в доисторическую эпоху. Сам же Запад, и особенно США от положений социал-дарвинизма – основы основ капиталистической конкурентной борьбы – отказываться не собирались. Совершенно очевидно, что коллективистские, высоконравственные заповеди «Морального кодекса строителя коммунизма», воскресившие традиционные ценности, причем в одной из самых древних и самых устойчивых форм, напрямую противоречили безнравственным идеалам буржуазного либерализма – безжалостной конкуренции, беспощадной борьбе всех против всех, чем и привели уже совсем было победивший в мировом масштабе либерализм в лютое бешенство. С этого момента все успехи СССР рассматривались Западом, сумевшим к тому времени преодолеть искушение социализмом, как успехи неожиданно воскресшего традиционного общества в его борьбе за овладение умами человечества и, соответственно, как глубокое поражение классических либеральных идей. И поэтому нет ничего удивительного в том, что антикоммунизм на Западе принял формы истерии, которая, впрочем, не помешала проведению хорошо продуманных тактических и стратегических мероприятий, направленных на уничтожение опасного политического, экономического, но в первую очередь идеологического конкурента.
В итоге грянул 1991 год и большая страна, практически возродившая традиционализм в его лучших проявлениях и благодаря тому претендовавшая на роль самой справедливо устроенной страны мира, внезапно перестала существовать. И хотя в мире оставались еще государства, официально позиционировавшие себя как коммунистические (и первое среди них Китай) победа буржуазного либерализма – капитализма к концу XX века представлялась полной и окончательной, что и зафиксировал в уже упоминавшейся работе Френсис Фукуяма.
Подведем краткий промежуточный итог этой части, который начнем с определения основных, существующих на сегодняшний день течений либерализма, чтобы избежать терминологической путаницы в дальнейшем.
Итак, в приоритетной для нас социально-экономической сфере либерализм по-крупному делится на правый (асоциальный) и левый (социальный). К правому либерализму относятся уже упоминавшиеся выше классический, экономический, буржуазный и сравнительно недавно синтезированный на их основе неолиберализм. В США к правым либералам следует отнести радикальных республиканцев, называющих себя консерваторами. Чтобы представить сущность правого либерализма в двух словах и уверенно отличать его от других направлений либерализма, достаточно указать, что представители перечисленных либеральных течений при словах «социальная справедливость», «государственный контроль», «справедливое перераспределение национального дохода», «помощь неимущим», «бесплатное медицинское обслуживание» немедленно хватаются за пистолет. Всех либералов этого направления можно также назвать еще одним подходящим термином – представители фундаментального либерализма.
Левый (или социальный) либерализм можно обозначить как патерналистский либерализм, т. к. он предусматривает ведение государством активной социальной политики, осуществляющей поддержку и социальную защиту всех слоев населения от превратностей судьбы. Левый либерализм также необходимо поделить на два направления – умеренный, к которому относятся демократы и социал-демократы, и радикальный, к которому относятся социалисты и коммунисты. До последнего времени принципиальное отличие умеренных левых либералов от радикальных заключалось в том, что они придерживались постепенного, эволюционного варианта преобразования общества, без революций и кровопролитных классовых войн. Социал-демократия всегда стремилась к достижению общественного согласия и социальной справедливости только мирным путем ведения переговоров между «антагонистскими классами», с целью нахождения и заключения между ними компромиссов. В свое время представители радикального левого либерализма едко высмеивали утопические грезы социал-демократии, вполне обоснованно полагая, что частный капитал никогда не пойдет на уступки пролетариату и сам добровольно никогда не откажется даже от малой доли своей прибыли. Поэтому – утверждали левые радикалы – только революционный путь и открытая классовая борьба вплоть до полной ликвидации эксплуататорских классов, может расчистить дорогу для построения справедливого общества. Однако история XX века опровергла скептицизм левых радикалов и доказала, что при осуществлении постоянного, заметного давления на капитал со стороны организованного наемного труда мирный путь совершенствования общества вполне возможен, причем этот путь часто дает неплохие результаты, хотя их достижение при этом может быть значительно растянуто по времени. Политический успех социал-демократии стал причиной того, что к концу XX века сохранившимся коммунистическим партиям, в т. ч. КПК и КПРФ, не оставалось ничего другого, как принципиально согласиться с существованием многоукладной экономики.
Повторимся: при всех своих внешних различиях все направления либерализма роднит одна общая цель. Различие между либеральными идеологиями заключается только в методах достижения этой общей цели.
«Когда некоторые говорят сегодня о победе западной системы над восточной, они не должны при этом забывать, что в постановке целей обе эти системы едины. Для обеих речь идет о создании некоего универсального мирового сообщества, в котором роль интегрирующих условий играли бы наука и техника. Речь идет о человечестве, которое находит объединяющую силу и завершение своего развития в эмансипации. Свобода и равенство как конечная победная цель всего человечества – в постановке именно такой цели между обеими системами никогда не было различий. Спор между системами всегда шел лишь о методах достижения этой цели. Сегодня с полным основанием можно сказать, что западный метод одержал триумф над восточным <…>.
Социализм, а в основе своей и либерализм, ориентированы на создание такого мира, в котором в результате преодоления материальной нужды отпадет необходимость во власти и господстве. Обе системы нацелены на упразднение отношений господства и подчинения, на преодоление политики как таковой».
В отличие от традиционализма, все либеральные направления, начиная от левого анархизма (разновидность социализма, основывающаяся на базе мелкотоварного производства) и заканчивая неолиберализмом вплоть до правого анархизма – либертарианства, клятвенно обещали народам мира построить на основе передовых научно-технических достижений совершенное царство свободы уже во время жизни на земле, а не после смерти на небе. Это удивительное совпадение единства целей имеет очень простое объяснение – все либеральные течения произошли от одних и тех же родителей – Просвещения и Реформации. Но более существенное, имевшее глобальные последствия для человечества в целом, отличие либерализма от традиционализма заключалось в том, что либерализм безжалостно срывал с человека венец совершенства творенья божьего и ставил его в один ряд с остальными представителями флоры и фауны, превращал его в обычную тварь. Больше того, либеральная идеология, пройдя определенный этап развития (разумеется, в рамках рационального научного знания), в итоге превращала человека из субъекта, располагающего безграничной свободой, волей действий, но при этом несущего полную ответственность за свои поступки, в безликий объект манипуляций всесильных объективных экономических, исторических и прочих законов. Таким образом, либерализм полностью снимал с самого человека требование к самосовершенствованию, к ответственности за свои действия на том основании, что, поскольку все в этом мире происходит независимо от него, по открытым учеными «объективным» научным законам, человеку не остается ничего другого, как подчиниться этим законам для его же собственного блага. В конечном итоге все эти законы – будь то неизбежность смены формаций в коммунистическом учении или идея «спонтанного порядка» и «невидимой руки» в политэкономии капитализма – должны были неотвратимо привести человечество к безграничной гармонии и процветанию, однако самому человеку в этом процессе оставалась незавидная роль статиста. Следом за отказом человека от активного самосовершенствования автоматически исчезали ставшие ненужными и неподдающиеся рациональному научному определению понятия совести и греха. Теперь ответственность за характер и поступки человека несла система общественного устройства, конкретный исторический этап развития общества, среда, в которой он проживал, а не он сам. Эту тревожную тенденцию снятия с человека ответственности за свои действия и передачи ее расплывчатому понятию «внешняя среда», «система», отметил в свое время Федор Михайлович Достоевский.
«Ведь этак мало-помалу придем к заключению, что и вовсе нет преступлений, а во всем “среда виновата". Дойдем до того, по клубку, что преступление сочтем даже долгом, благородным протестом против “среды". “Так как общество гадко устроено, то в таком обществе нельзя ужиться без протеста и без преступлений". “Так как общество гадко устроено, то нельзя из него выбиться без ножа в руках". Ведь вот что говорит учение о среде в противоположность христианству, которое, вполне признавая давление среды и провозгласивши милосердие к согрешившему, ставит, однако же, нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда кончается, а долг начинается.
Делая человека ответственным, христианство тем самым признает и свободу его. Делая же человека зависящим от каждой ошибки в устройстве общественном, учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, какое только можно вообразить. Ведь этак табаку человеку захочется, а денег нет – так убить другого, чтобы достать табаку. Помилуйте: развитому человеку, ощущающему сильнее неразвитого страдания от неудовлетворения своих потребностей, надо денег для удовлетворения их – так почему ему не убить неразвитого, если нельзя иначе денег достать?».
В ожесточенной борьбе либеральных течений между собой и в их общей борьбе с традиционализмом наиболее стойким к концу XX века оказался буржуазный либерализм, принявший форму неолиберализма. Благодаря своей изворотливости, конформизму, непринужденной смене стратегических ориентиров (сегодня анархия свободного рынка – завтра фактически государственное регулирование экономики; сегодня расовая дискриминация, запрет на межрасовые браки – завтра узаконивание однополых браков) буржуазный либерализм продемонстрировал завидную живучесть. Потерпевший поражение социализм, слепо и некритично следовавший марксистской догме, оказался инертным и неповоротливым, не говоря уж об экстремистском национал-социализме, просуществовавшем всего 12 лет. Правда, нет правил без исключений – мудрый социалистический Китай, дозировано и под контролем государства успешно внедривший в тотальную социалистическую систему элементы либеральной рыночной экономики, стал мировым лидером по росту экономики и благосостояния населения. Но это отдельная тема.
Тем временем на смену XX веку пришел век под очередным порядковым номером – XXI, ознаменовавший вступление человечества в третье тысячелетие Новой Эры.
1.3. Неожиданное самовозгорание либерализма в XXI веке или пламенный привет от старика Гегеля
1.3.1. Противоречия, незамеченные либерализмом
Лучи взошедшего в XX веке над миром либерализма были настолько ослепительны, что не все и не сразу заметили на нем темные пятна. Между тем, пятен на либерализме было много, и далеко не все они были своими собственными. Некоторые из них были унаследованы либерализмом от его предтечи – эпохи Просвещения.
«…Просвещение тоталитарно как ни одна из систем. Неистина его коренится не в том, в чем издавна упрекали его романтически настроенные противники, не в аналитическом методе, не в редукции к элементам, не в разрушении посредством рефлексии, но в том, что для него всякий процесс является с самого начала уже предрешенным. Когда некой математической процедурой неизвестное превращается в неизвестное того или иного уравнения, на нем тем самым ставится клеймо давно и хорошо известного, еще до того, как устанавливается какое бы то ни было его значение. Природа, как до, так и после квантовой теории, является тем, чему надлежит быть постигнутым математическим образом; что тому противится, все неразложимое и иррациональное подвергается травле со стороны математических теорем».
Это первое системное противоречие, унаследованное либерализмом от эпохи Просвещения. Суть его заключается в следующем. Философами Просвещения разум человека
Вряд ли возможно дать исчерпывающую оценку такому грандиозному историческому явлению как Просвещение, точно выявить и описать все его положительные и отрицательные качества, определить степень их влияния на всю последующую историю человечества. Но эта абсолютизация рационального знания над всеми другими формами человеческого знания и опыта, в том числе нравственного, несомненно, очень дорого стоила и еще дорого будет стоить многим поколениям человечества.
«Научное мышление автономно по отношению к этическим ценностям, оно ищет истину, ответ на вопрос “что есть в действительности?” и не способно ответить на вопрос “как должно быть?” Напротив, мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он, в отличие отученого-естественника, исходит из знания о человеке и чисто человеческих проблемах. Это такой объект, к которому нельзя и невозможно подходить, отбросив этические ценности».
Другими словами, даже имея право на выбор цели, но, владея только одним инструментом – рациональным научным знанием, которое, к тому же, непрерывно дополняется и изменяется, и в отсутствие других инструментов (культуры, этики, традиционного знания и ценностей, наконец, обычного здравого смысла) мы никогда не сможем найти правильный ответ на вопрос «как должно быть?» (в привычном русском варианте – «что делать?»).
Все направления либерализма, за исключением, пожалуй, национал-социализма, движущей силой истории, прогресса всегда считали экономику. Поэтому именно экономике отводится главное место во всех либеральных теориях, начиная от классической политэкономии Адама Смита, продолжая марксизмом и заканчивая неолиберализмом. Форма экономических отношений оказывает решающую роль на развитие общества – вот главная аксиома либерализма. Просвещением была предложена, а либерализмом взята на вооружение совершенно определенная форма экономического устройства – свободный рынок. Рынок вообще не был изобретен Просвещением и тем более либерализмом, он был ровесником человечества и существовал всегда, с тех самых пор, когда древний человек своими собственными руками впервые смастерил стрелу и лук. Новизна либерального представления о рынке заключалась в том, что, до той поры имевший только утилитарный смысл инструмента обмена, рынок превращался после «либерального прикосновения» в некий магический абсолют, обладающий волшебной силой и способностью безошибочно решать абсолютно все проблемы человеческого общества. При этом классический, экономический либерализм никогда не ограничивался использованием «волшебных» свойств свободного рынка только в экономике, но тотально распространял их действие на все сферы человеческой жизни – политику, социальные, семейные отношения, образование, воспитание и даже религию.
«Из этого наблюдения можно заключить, что понятие рынка идет у либералов гораздо дальше экономической сферы. Являясь оптимальным механизмом расположения ценных ресурсов и регулирования циклов производства и потребления, рынок становится, прежде всего, концептом социальным и политическим.<…>
В современную эпоху анализ либеральной экономики постепенно распространяется на все общественные факты. Семья уже воспринимается как малое предприятие, ребенок – как объект долгосрочного инвестирования капиталов, общественные отношения – как отражение заинтересованных конкурентных стратегий, политическая жизнь – как рынок, на котором избиратели продают свои голоса наиболее многообещающим партиям. Человеквоспринима-ется как капитал. Экономическая логика распространяется на все социальное. Зародившись в обществе, она, в конце концов, поглощает его целиком.<…> Социальные практики отныне выверяются экономическим дискурсом, абсолютно чуждым всему, что не имеет рыночной ценности. Сводя все общественные факты к универсуму измеряемых вещей, он и людей превращает в вещи: вещи взаимозаменяемые и обмениваемые на деньги».
В итоге необычайно сложная, многообразная, находящаяся в непрерывном процессе развития система, которой являлось и является человеческое общество; богатый, неповторимый духовный мир человека, сводились либерализмом к одному единственному управляющему воздействию – законам свободного рынка, призванным играть роль всеобъемлющей, всепроникающей и всерегулирующей сверхдоктрины, несущей ярко выраженные свойства квази-религии. Из природной скромности, или, скорее, из желания закамуфлировать этот свершившийся факт, либерализм принялся лицемерно утверждать, что он де наоборот, навсегда освободил человечество от каких-либо идеологических догм, ранее служивших яблоком раздора в обществе и являвшихся причиной многих войн и несчастий. Либерализм, якобы, заменил все эти субъективные идеологии и пристрастия отдельных групп людей на объективные законы свободного рынка, которые существуют сами по себе и никому не подчиняются. В трактовке либерального агитпропа свободный рынок представляется беспристрастным, стерильным, универсальным инструментом, находящимся вне идеологии и политики – т. е. по ту сторону добра и зла. Как говорится – только бизнес, и ничего личного. Однако из многовекового практического опыта человечеству давно было известно, что природа не терпит пустоты, или, по-простому, – свято место пусто не бывает. И освободившийся идеологический трон единолично заняла новая тоталитарная доктрина свободного рынка, которая низвела все отношения в обществе до примитивных купи-продажных сделок. Такая интерпретация смысла жизни и деятельности человека была не только глубоко оскорбительна в сравнении, например, с традиционным представлением о человеке как о подобии божества, но и породила в обществе массу противоречий и конфликтов. Причем эти противоречия носили принципиальный, системный характер и начались сразу с момента победоносного шествия либерализма по планете. Так, например, французская и американская буржуазно-либеральные революции в своих декларациях дружно объявили всех людей равными в праве на жизнь, на счастье и свободу. Но, развивая теорию свободного рынка, Мальтус, а затем Рикардо приходят к неутешительному выводу, что в условиях неограниченной экономической свободы все люди не могут равным образом претендовать на счастье и даже на жизнь, а, наоборот, очень многие из них неизбежно обрекаются на несчастье, лишения и страдания. Этому теоретическому выводу придавалась такая же неотвратимость действия, как и закону притяжения. Поэтому, бесстрастно продолжали они, любая искусственная помощь этим несчастным бессмысленна и даже вредна для рынка, а, стало быть, и для рыночного общества. Пламенный лозунг буржуазно-либеральных революций «свобода, равенство, братство» после таких теоретических выводов сразу повисал в воздухе, не находя опоры в реальной жизни, а, проще говоря, оказывался очевидной фикцией, надувательством, поскольку полная свобода рынка по законам Мальтуса-Рикардо оказалась несовместимой с ранее объявленной программой.
Первое серьезное сопротивление новому, всепроникающему, но весьма противоречивому классическому либеральному мировоззрению оказал марксизм. Беспощадно вскрывая внутренние противоречия либеральной рыночной модели, Карл Маркс, вооруженный гегелевской диалектикой, убедительно доказал, что естественный ход развития свободного рынка отнюдь не приведет общество и его граждан к свободе, гармонии и процветанию, как то обещали апостолы Просвещения. Наоборот, Маркс предсказывал, что ничем и никем не ограниченный свободный рынок и частный капитал загонят человечество в пучину кризисов и социальных конфликтов, из которых существует только одна возможность выхода – гражданская война и пролетарская революция. Назвал Маркс и основное антагонистическое противоречие капиталистической модели развития – это противоречие между общественным трудом и частной формой присвоения результатов труда. По Марксу, основной виновницей неравенства, напряженности и грядущих конфликтов в обществе являлась частная собственность на средства производства. Задача пролетарской революции – устранить эту частную собственность, чтобы сделать средства производства всеобщим достоянием. Критика Маркса либеральной рыночной модели и выводы из этой критики были настолько убедительными, что марксизм стал восприниматься в мире как строго обоснованная научная теория. К сожалению, Маркс в своей теории, как и многие теоретики либерализма до и после него, основное внимание уделил социально-экономическим проблемам общества, очевидно полагая, что прочие проблемы – морально-этические, культурные, национально-исторические, организационные и т. д. решатся сами собой после устранения основного экономического противоречия.
XX век внес существенные коррективы в теорию Маркса. Частный капитал развитых стран, после многочисленных кризисов, войн, Великой депрессии и, в особенности, после победы Великого Октября, установившего на i/б суши Земли республику рабочих и крестьян, внял, наконец, предупреждениям марксизма и пошел навстречу требованиям наемных работников. Была повсеместно разрешена профсоюзная деятельность, организовано социальное страхование работников, введен 8-часовой рабочий день. Государство стало активно вмешиваться в экономику, перераспределяя национальный доход, поддерживая и даже развивая ключевые отрасли и предприятия. Все эти мероприятия, вместе взятые, позволили в значительной степени остудить предельный накал классовых страстей, существовавший во времена Маркса. В результате многочисленных взаимных уступок антагонистические противоречия между трудом и капиталом приобрели вялотекущий характер. Мы можем утверждать, что это благоразумное отступничество элит ведущих капиталистических государств от канонов классического либерализма сохранило жизнь мировой капиталистической системе. Основания для этого утверждения у нас такие.
Лозунг неограниченного свободного рынка содержит в себе, как минимум, два системных противоречия, несовместимых с прокламируемой идеей. Во-первых, без постоянного контроля и вмешательства государства в коллизии беспощадной конкурентной борьбы в условиях ничем не ограниченного рынка очень скоро естественным путем на рынке останется один-единственный победитель – монополист, со всеми вытекающими тяжкими последствиями для общества. Разумеется, победитель в этом случае вольно или невольно, но неизбежно, становится одновременно и могильщиком свободного капиталистического рынка.
«Последовательный либерал считает, что в принципе все должно подчиняться логике рынка. Для консерваторов же, а, впрочем, также и для либеральных социалистов существуют, напротив, определенные цели, ценности, которые нельзя отдавать на откуп законам рынка и подчинять им. Потому что если предоставить рынок самому себе, он ликвидирует конкуренцию и тем самым самого себя. В конце концов, тогда на рынке останется всего один сильнейший. Только государство, сильное государство может обеспечить относительное равенство шансов конкурентов».
Во-вторых, еще безнадежней дело обстоит с демократией, которая, якобы, является неизменной спутницей свободного рынка, но которую, на самом деле, свободный рынок хоронит еще быстрей, чем конкуренцию. Свободный рынок и демократия – взаимоисключающие понятия. И в этом утверждении нет ничего удивительного – свободный рынок заранее знает, что любые, самым демократическим образом избранные парламенты, правительства и президенты, вместе взятые, не имеют такой власти, которая могла бы воспрепятствовать его свободной деятельности. А значит, с точки зрения рынка, они не имеют НИКАКОЙ власти вообще, и рынок волен делать все, что ему заблагорассудится. Ну а поскольку рынок все-таки не какая-то потусторонняя метафизическая вещь в себе, а система, созданная и поддерживаемая определенным кругом людей, которые, как правило, лично не принимают участи я во всенародных выборах, то и выходит, что президенты, парламентарии, министры – сплошь дурилки картонные, профанирующие саму идею демократии и заодно веру в нее народа. Общественная система, основанная на свободном рынке и культе индивида, без вмешательства третьей силы (государства), несущей функцию справедливого перераспределения общественного продукта, неизбежно скатывается к простейшей бинарной оппозиции капитал (богатые) – население (бедные). Первые, обладая огромными финансовыми ресурсами и осуществляя неусыпный неофициальный контроль над остальными, в первую очередь над информационными средствами, способны навсегда сохранить за собой доминирование в обществе, в том числе и политическое. Само понятие демократии при этом неизбежно деформируется, свертывается до примитивных процедур, более или менее удачно имитирующих подлинную демократию, в которой суверен – народ должен по определению иметь право и возможность контроля и управления всеми процессами, происходящими в обществе. Капитал в абсолютно свободной рыночной системе, где функции государства предельно ограничены, в конечном итоге неизбежно оказывается вне зоны контроля общества. Остальное – дело техники. Управляемые капиталом электронные СМИ с помощью современных технологий «промывания мозгов» легко справятся с задачей поддержания наивной веры у большинства населения в любимую сказку капитализма о гадком утенке – о якобы имеющемся у каждого свободного гражданина шансе стать прекрасным лебедем и воспарить в недосягаемые для остальных небеса. На самом деле в век глобализации, при неограниченном господстве крупного капитала, таких шансов у простых граждан совершенно не осталось, и только наивные простаки могут сегодня верить в миф либерализма о демократии и обществе равных возможностей в условиях ничем не ограниченного свободного рынка. На наш взгляд, такими шансами обычные люди реально располагают только в системе государство (чиновники) – население, характерной для традиционализма. Несмотря на то, что эта система является старейшей (достаточно привести примеры древнего Китая, Египта, империи Инков, Российской империи) она и сегодня с успехом используется во всех левых либеральных моделях устройства общества, начиная со стран с так называемой социально ориентированной рыночной экономикой, яркими представителями которой являются Германия и скандинавские страны; и кончая странами социализма, тем же Китаем. Но это тема отдельного большого исследования.
Абсолютизация законов свободного рынка, директивное придание им значения универсального инструмента, способного оптимально решить проблемы человеческого общества во всех сферах его жизнедеятельности – все это от начала являлось безнадежной утопией, куда более фантастической, чем построение идеального коммунистического общества. Во всяком
«Рынок сам по себе не может определить необходимый уровень и место размещения инвестиций в общественную инфраструктуру, или правила урегулирования трудовых споров, или степень регуляции воздушных или грузовых перевозок, или профессиональные стандарты здоровья и безопасности. Каждый из таких вопросов несколько «нагружен оценкой» и должен быть передан политической системе».
Остается только удивляться, из каких неведомых источников защитники неограниченной свободы рыночных отношений черпают неиссякающее вдохновение, чтобы раз за разом пытаться доказать недоказуемое – всеобщее светлое будущее для всего человечества, заключенное целиком в узких рамках одной-единственной экономической доктрины – свободного рынка.
Идея свободного рынка неразрывно связана с идеей свободной конкуренции. Точнее говоря, именно свободная конкуренция, теоретически, и обеспечивает свободному рынку те «волшебные» свойства универсального автоматического регулятора, которым либерализм не знает альтернативы. Но свободная конкуренция, как и свободный рынок, далеко не всегда и далеко не для всех является благом (о чем мы подробно говорили в первой книге «Управление мировоззрением») и вдобавок к тому содержит собственный букет противоречий.
К важнейшему из них принадлежит противоречие между победителями и побежденными, на которых общество, живущее по законам конкурентной борьбы, а не сотрудничества, беспрестанно делится. Чем интенсивнее борьба, тем быстрее растет число побежденных; число победителей же ежечасно уменьшается. И остановить этот процесс либеральными методами человек не в силах – иначе вся стройная теория свободного рынка, основанная на свободной конкуренции, рухнет до основания. Проблема состоит в том, что судьба непрерывно растущего в обществе числа проигравших совершенно не интересует буржуазный либерализм; его теория даже не предусматривает мероприятий по утилизации неудачников – их дальнейшее существование предоставляется воле стихии. Задачу регулирования социальных отношений в обществе рынок никак не решает, а, наоборот, целиком и полностью игнорирует. Обрекая значительную часть здоровых, трудоспособных, энергичных людей и их семьи на жалкое прозябание, отказывая им в реализации их созидательных, творческих возможностей, свободный рынок и конкурентная борьба попросту вычеркивают из жизни целые слои потенциально активного населения, при этом жестоко ломая и коверкая судьбы множества людей и их близких. В итоге общество фактически лишается значительной доли своих сограждан, которым оно отказывает в полноценной жизни, и одновременно безвозвратно теряет в их лице работников, которые могли бы своим трудом способствовать скорейшему продвижению всего общества к гармонии и достатку. Больше того, чтобы снизить социальную напряженность, возникающую в результате неизбежного деления общества на победителей и побежденных, избежать голодных бунтов, правительства вынуждены тратить существенную часть общественного продукта на поддержание лишенцев хотя бы в полуголодном состоянии. Победителей, сохранивших свои рабочие места, тоже счастливчиками не назовешь, поскольку часть обязанностей их бывших товарищей, не по своей воле покинувших производство, возлагается именно на них. К этому добавляются обязанности по отчислению доли дохода на содержание все увеличивающейся армии безработных, в т. ч. бывших коллег. Поэтому работать победителям приходится дольше и интенсивней, но, как правило, за ту же зарплату. Отсюда повышенное моральное и физическое напряжение и, как следствие, непрекращающийся стресс. В результате и победители и побежденные живут в неестественной атмосфере постоянной психической перегрузки, имеющей разную природу происхождения, но одни и те же следствия – усталость, апатию, потерю здоровья и утрату ощущения счастья жизни, которое так назойливо обещал либерализм каждому индивиду. Абсурдность этого положения очевидна.
Тем не менее, и этот теоретический изъян буржуазного либерализма его защитники попытались затушевать следующим пояснением. Труд свободного индивида в условиях конкурентной борьбы, говорят они, отличается особой эффективностью и несопоставим с тем же трудом в условиях равной полной занятости, обеспечиваемой государством. Стало быть, граждане, занятые полезным трудом в рыночных условиях, произведут такую массу полезного общественного продукта, что его с лихвой хватит на всех остальных членов общества, в т. ч. и на проигравших. Продукты потребления, произведенные во внерыночных условиях, далее утверждают они, отличаются и по объемам, и по качеству в худшую сторону. Очевидно, адвокаты буржуазного либерализма намекают этим высказыванием на такие известные отрицательные человеческие качества, как несознательность, безответственность, лень и нерадивость, как на присущие от начала и преобладающие антропологические свойства
В самой же идее безудержного развития производства товаров и услуг, безграничного насыщения рынка все новыми и новыми продуктами так же заложена цепь противоречий. Эта идея, как и практически все идеи либерализма, тоже была надлежащим образом подкреплена теорией о якобы ненасытной природе человека. Разработчики теории человеческой алчности утверждали, что даже в момент удовлетворения почти всех своих потребностей
«Нужно понять, наконец, что программирование бесконечного экономического роста производства и потребления было безумной идеей. Между тем именно на этой идее безграничного экономического роста построено все наше общество, наше государство. Ориентация людей на все больший рост производства и потребления создала счета, по которым некому платить. Конечность природы, ограниченность ее ресурсов не дают возможностей для безграничного роста производства. Процесс эксплуатации природы упирается в объективные границы».
Неизбежный вывод из очередного постулата либерализма: поставленная либерализмом задача удовлетворения якобы безграничных материальных потребностей человечества есть отвлекающий маневр, фальшивая цель, эксплуатирующая потребительские инстинкты
«Классический либерализм выводил равенство всех индивидов из факта их равной принадлежности к разуму: все равны, поскольку все равным образом относятся к универсальному разуму. Новейший либерализм занимает совершенно другую позицию: равенство определяется как равенство потребностей. Это означает, что все люди по природе своей имеют одинаковые потребности и всех объединяет стремление к счастью. В американской конституции в этой связи говорится, что все люди по природе своей имеют равное право добиваться счастья. Правда, никто не обещал в истории Америки, будто счастье это создадут людям общество и государство».
Из неразрешимости задачи удовлетворения непрерывно растущих материальных потребностей всего человечества следует неутешительный вывод – эти потребности должны удовлетворяться в разумных пределах. Однако неизбежное введение ограничений на процесс потребления безостановочно производимых рынком материальных благ ведет не только к кризису перепроизводства, но и порождает очередное противоречие, также неразрешимое в рамках буржуазного либерализма. Это противоречие состоит в том, что с одной стороны успешная конкурентная борьба, научно-технический прогресс предельно повышают скорость развития производства, его производительность, интенсивность. Объемы производства товаров бурно растут, причем без экстенсивного расширения производства. Но с другой стороны, базовые потребности людей остаются в рамках общепринятых стандартов, т. е. практически без изменений. Стало быть, появляется значительный зазор между возможностями производства и рынком сбыта. Соответственно, производству становятся не нужны огромные массы работников, которые непрерывно продолжают пополнять уже и без того огромную армию прежних жертв конкуренции. Число незанятых людей в общественно-полезном труде растет, число потенциальных покупателей произведенной продукции падает. Это порождает следующую волну сокращений и так далее до тех пор, пока большая часть населения, выброшенная необычайной эффективностью рынка на улицу, не снизит свои потребности до пары лаптей и ломтя черного хлеба с квасом. Тогда, видимо, последний рабочий выключит свой станок и пойдет искать себе теплое место поближе к буренкам. В этот момент и наступит бесславный конец истории великой идеи Просвещения о достижении рая на земле с помощью рыночного научно-технического прогресса. Теория свободного рынка и беспощадной конкурентной борьбы не предусматривает возможности такого развития событий и, тем более, мероприятий по устранению этого очевидного противоречия.
И как в этой связи снова не вспомнить марксизм, в котором огромная социальная и организационная проблема занятости населения находила полное и даже изящное решение. Марксизм предлагал задачу удовлетворения материальных потребностей людей равномерно распределять на всех членов общества. При возникновении дисбаланса между объемом производимых материальных благ и их потреблением, например, при превышении предложения над спросом, пропорционально, для всех работников, занятых производством этих благ, марксизмом предлагалось снижение продолжительности рабочего дня до восстановления требуемого баланса. Освободившее рабочее время марксизм предлагал использовать на более полное удовлетворение неограниченных духовных потребностей человека.
Можно было бы и дальше продолжать перечисление множественных противоречий, заключающихся в механическом распространении экономической модели под названием «свободный рынок» на все общественное устройство; можно было бы поговорить о гегелевской неудовлетворенной жажде признания индивида, которая втройне не удовлетворена у огромных масс людей, выброшенных свободной конкурентной борьбой на обочину жизни, но назойливое продолжение этой темы становится слишком утомительным, поэтому мы остановимся на этом месте.
Любая значительная идеологическая, мировоззренческая система для успешного внедрения в общество нуждается в создании привлекательной, романтически-туманной оболочки-упаковки для своих идей с тем, чтобы надежно спрятать в приятной розовой дымке свои не слишком привлекательные реальные черты. Этой цели хорошо служат сладкозвучные легенды и мифы, обильно спрыснутые ароматными благовониями. Либерализм, как никакая другая идеология, очень надежно укутал себя толстым облаком чарующих мифов и легенд с завлекающими, дурманящими запахами.
1.3.2. Мифы, легенды и догмы либерализма
Поделиться книгой: