Ночь любви

— Если у них нет гранатометов, на бэтээре прорвемся, — голос моего спутника был уже почти спокоен.

Чувствовалась военная косточка. «Неужели это и есть сарафанг, — думал я. — Алябьев говорил, что они ведут длительную войну с Тихими Ангелами. Но если это пришелец, то здорово маскируется под нашего, подлец!».

А пришелец уже решился на что-то. Задвинув меня плечом в какую-то кладовку с ведрами и швабрами, он решительно скользнул по коридору назад.

«Вот угораздило в чужую войау ввязаться! Как бы изза меня всей планете не поплохело?».

А пришелец уже возвращался, таща в руке отрезок водопроводной трубы и недлинную шпагу с узким клинком. Такую я видел у зеленоглазых в подъезде.

Я взял шпагу. Рукоятка ее была приспособлена явно не для человеческой руки: слишком короткая и причудливо изогнутая. Пальцы нащупали рычажок. Легкий щелчок и с конца клинка слетела и ударила в стену знакомая зеленая молния. Он посмотрел в открывшееся отверстие и сказал довольным голосом:

— Ну вот. Другое дело. Здесь должны быть автоматы. Сейчас пойдем за ними!

— Ну и в кого стрелять прикажешь? — мрачно спросил я.

— В кого — в кого… В духов, конечно! — огрызнулся он. — Вот гады! До Урала добрались!

И тут до меня дошло: — Слушай, ты в Афганистане был?

— И еще полгода в госпитале.

А через пять минут, вручая мне «Калашникова»:

— Разберешься? Кстати, можешь называть меня Николаем. Комин моя фамилия. Старший сержант запаса. Да, кстати, там такая чертовщина — видел, когда за трофеем ходил, — вокруг всего здания словно стена какая-то непроницаемая. Словно куполом нас здесь накрыли.

Я выглянул в дыру, которая вела во двор. Действительно, прямо за забором стояла какая-то серая пелена, даже на взгляд прочная и монолитная. «Вот и влипли, кажется», — подумал я.

А Николай, возясь с ручным пулеметом, приговаривал себе под нос: Ничего, браток, прорвемся! На бэтээре прорвемся!

Я отбросил автомат в угол: — Не буду в людей стрелять.

— Что? — закричал он. — В людей? Да ты знаешь, сколько в Афгане они наших ребят положили?! Гады они долбаные, а не люди! А ну, бери автомат, скотина! — и он толкнул меня в бок стволом пулемета.

— Не забудь, ты не в Афганистане! — рявкнул я на него. — Ты в России, на Западном Урале, и не на душмана ты ствол поднимаешь. Думать надо, Коля!

— Ну ты сволочь! Ну ты и сволочь! — простонал Николай. — А ну, вставай к стене, гад!

Мне стало страшно. Николай грозно клацнул затвором и поднял ствол пулемета на уровень груди. Ну, как ему все объяснишь, бедолаге контуженому?!

В это время из дыры в стене ударил сноп зеленых молний. Мы оба рухнули на пол, и Николай, просунув ствол пулемета в пролом, начал поливать двор длинными истеричными очередями.

Я тоже подобрал с пола «шпагу» и послал в темноту пару молний. Не сидеть же здесь, смерти ожидаючи.

Небось, я не толстовец какой! Нападающие фигуры зеленоглазых походили издали если не на душманов, то уж во всяком случае на басмачей с «Узбекфильма»: длиннополые хламиды, тюрбаны на головах и блестящие в свете зеленых молний клинки. В воспаленном мозгу ветерана афганской кампании они, действительно, могли возбудить соответствующие ассоциации.

Но я-то знал, что наступление на нас ведут не душманы и не люди даже, а пришельцы с поросшими черным кошачьим мехом лицами. Пулеметные очереди сбивали их, как кегли. Но ни один из них не оставался лежать на земле. Они поднимались и неуклонно продолжали наступление.

— Да что они, гады, в бронежилетах?! — кричал Николай. — Так не должен держать жилет пулеметную пулю. Бей по левому флангу! Мажешь, сука! Нужно к бэтээру пробиваться. Машина старая — все выдюжит, не то что нынешние…

— Иди, я прикрою! — бросил я через плечо, и он, волоча за собой пулемет, выскользнул через пролом. Жалко, но не было у меня в те минуты времени задуматься над ситуацией. А ситуация складывалась — не дай Боже: я, советский журналист, сижу в развалинах клуба ДОСААФ и обстреливаю из трофейного оружия толпу иномирян. И все это — в центре миллионного уральского города. А город, похоже, ничего об этом и не подозревает, иначе стянули бы сюда войска и милицию.

Черт знает что получается!

Стреляя, я не старался попадать в наступающих. Но один дурак под выстрел все-таки подвернулся. Удар молнии не сшиб его на землю. Зеленоглазый только приостановился, рассыпая мощные искры, и, став полупрозрачным, продолжил наступление.

И тогда я опробовал на нем пистолет, который мне вручил при расставании потомок композитора Алябьева.

Пластмассовый пистолетик выглядел несерьезно, особенно по сравнению с Николаевой громоздкой тарахтелкой. Но сработал он классно: пять выстрелов и четверо зеленоглазых задремали на асфальте двора. И остальные попрятались в укрытия, поняв, что с ними больше не шутят. Краем глаза я видел, как Николай в левом углу двора рвет чехол с бэтээра. Противники внимания на него, похоже, не обращали.

Зеленоглазые пошли перебежками. Я стрелок паршивый и большинство выстрелов моих пропало впустую.

«Ну что им всем от меня надо? — думал я. — И чего ради я здесь торчу?!»

А они подошли уже вплотную. Доплюнуть можно до переднего. Кажется, хана пришла Мишеньке.

И тут взревел бронетранспортер, как-то суетно дернулся с места и рванул наперерез цепочке зеленоглазых.

В нашем мирном городе бэтээр кажется техникой внушительной. С непривычки его и испугаться можно. Кажется, нашим «душманам» бэтээр тоже был в новинку: дрогнули, отступили. А хрипящая, болотного цвета машина уже совсем рядом, жмет — и повернули зеленоглазые, побежали, высверкивая машину лучами своих глазищ.

Потом случилось неожиданное. Несколько молний снесло забор и открылась во всей красе наведенная врагом серая завеса. Вся орава, как по команде, повернула туда, а за ними, провизжав юзом по асфальту, повернул и Николай.

«Интересно, почему они не стреляют в машину? Он же их так всех передавит…» А в серой пелене тем временем прорезалось, как бы всплывало из ее глубины темное пятно. Я долго не мог понять, что это такое, но потом дошло: зеленоглазые открыли ворота.

Только ворота эти вели не на улицу, не в мой спящий город. Там, в колышущемся черном проеме, увидел я клок мрачного багрового неба с облаками, которые бодро переползали через четыре тусклых лунных диска.

Чуть ниже были дикие горы и на самом краю отверстия — ствол мощного дерева, покачивающего ветвями на ветру.

— Пять, восемь, четырнадцать… — шепотом считал я нырявших в отверстие «душманов». — Девятеро — своим ходом, остальных — внесли. Ну, прощевайте, зеленоглазенькие мои! А ты куда, дурак?!..

Зеленая махина на полном ходу ворвалась в проем.

Николай чуть не рассчитал и проскоблил правым крылом бронетранспортера по стволу дерева. Брызнули длинные щепки. Бэтээр скрылся с глаз, оставив во дворе только быстро рассасывающуюся пелену выхлопных газов. А последнее, что я услышал из смыкающегося отверстия, — далекая пулеметная очередь. Потом стало тихо. Отверстие исчезло.

Пожалуй, я не удивлюсь, если этот парень доделает в том, чужом, мире все, что не удалось ему в горах Афганистана. Таким ребятам легко — они уверены в своей правоте.

Во дворе клуба — полный разгром: лежал на боку помятый маленький автобус, покореженный бэтээром, всмятку был раздавлен чей-то мотоцикл. И вообще было здесь как-то не уютно. Я выбрался из здания и побрел туда, где совсем еще недавно была дверь в иной мир. От нее — ни следа. Только на асфальте валялись светлые щепки. Я отыскал среди них обломок ветки. Странная такая веточка. Листья на ней свернуты миниатюрными «фунтиками». Когда я сунул в один из таких «фунтиков» палец, из края листа выдвинулись миниатюрные шипы и впились мне в кожу. Злым он все-таки был — мир зеленоглазых.

Растоптав слабо шевелившуюся ветку на асфальте, я задумался, чем же теперь заняться. Пелена, заслоняющая город, тончала, а отверстия в стенах клуба на глазах заполнялись прозрачными еще кирпичами. Начал прорезаться в воздухе и полуневидимый забор. Здесь все, или почти все, будет в порядке, а вот я рискую остаться в этой мышеловке до утра, если не потороплюсь отбыть отсюда в ближайшие минуты.

Преодолевая заметное сопротивление материала, я пролез сквозь твердеющий забор и встал в узком пространстве между ним и серой пленкой, заслонившей клуб ДОСААФ от всего остального мира Земли.

Пелена все больше проминалась под рукой, с той стороны начали долетать первые звуки — треск мотоциклов.

Где-то там, по недоступной мне пока улице мимо проезжала ватага развеселых рокеров. Скорее бы мне к ним поближе!

Пустынная рыночная площадь. В высотном общежитии мединститута горят несколько окон. Кто же там не спит, за этими стеклами?

На пальце моем мерцал перстень. Значит, я вновь пересек след пришельца. Как ищейка по запаху на асфальте, я последовал за огоньком. И стоило тащиться сюда, под удар зеленоглазых, если приходится возвращаться обратно! Я вновь у рыночных ворот. Чуть было не потерял след — сарафанг умело запутал его. Поневоле сделаешь вывод, что не сладко живется ему там, у себя, наверху.

А вот и сам он, голубчик, — забился в узкую щель между аптечным ларьком и киоском «Союзпечати». Еще не разглядев его как следует в темноте, я поманил его из этой грязной отдушины, выставляя напоказ фирменный перстенек.

Послышался глубокий вздох, и ко мне вышел тщедушный человечек. Невысок, не первой свежести, лысоват, но высоколоб. В неровном свете фонаря кожа на лице пришельца отливала нездоровой зеленью, а так — ничего мужичок, симпатичный.

Он сделал ко мне пару шагов, и я увидел еще одно отличие от землян коленки у него назад были повернуты, как у сатира. Впрочем, сегодня я еще и не таких гадостей насмотрелся. Он остановился передо мной, вглядываясь мне в лицо, потом прохладной и влажной рукой прикоснулся к моим пальцам, проверяя, тот ли на мне перстенек. Потом еще раз вздохнул и хрипло прошептал: — Здравствуйте. Ну и страху я у вас здесь натерпелся…

Голос у пришельца был глубокий и бархатистый.

— Не беспокойтесь, — ответил я ему. — Ваши враги нейтрализованы и, думаю, надолго. Мы применили бэтээр образца пятьдесят четвертого года.

Теперь я разглядел пришельца получше. Стало понятно, что это много повидавший на своем веку и очень умный человек. Именно такими я представлял себе дипломатов. Впрочем, это, скорее всего, и был дипломат. Не пришлют же сарафанги к нам кого попало!

— Ну, пойдемте! На всякий пожарный случай у меня есть пистолет. А у вас есть оружие?

— Оружие? Я же на чужой планете, в гостях у вашей цивилизации. — Он посмотрел на меня так, словно сомневался в моих умственных способностях. Какое же тут оружие, молодой человек?!

«Интересно, — подумал я, — как это он умудряется разговаривать без малейшего акцента?» Потянул его за рукав: — Ну, пойдемте. Может, удастся последний трамвай перехватить.

Конечно, у меня было огромное искушение взять пришельца за пуговицу и выкачать из него как можно больше информации, но удержался — мало ли что может случиться, пока мы будем тут беседовать.

Мы стояли у края тротуара, когда мимо нас с ревом и грохотом пронеслись мотоциклисты. Молодые ребята и девчонки в кожаных и шипастых куртках, в шлемах, залепленных обалденными наклейками. Девушка, сидевшая за спиной переднего рокера, помахала мне рукой в черной перчатке. Я помахал ей в ответ. Помахал рукой, казалось, и еще один из мотоциклистов. Я проводил их взглядом и обернулся к своему пришельцу. Тот навзничь лежал на асфальте, а возле его украшенной огромной шишкой головы валялась треснувшая пивная бутылка.

Поневоле вспомнилось, что отцы города обещали нам к празднику увеличить выпуск пива.

Я рухнул на колени перед пришельцем. Тот дышал, но было ясно: в сознание он придет не скоро.

Только этого мне еще не хватало!

К остановке подошел пустой, последний уже, наверное, в ту ночь трамвай. Взвалив на плечо обвисшего сарафанга, я втащил его на переднюю площадку. Пристроил его на ближайшем сидении, а сам прислонился к столбику. Ехать было совсем недалеко.

За спиной раздались шаги, чья-то рука властно легла на плечо:

— Гражданин, ваши документы!

Батюшки — милиционер! Молодой сержант с усталым лицом и при полном параде.

— Ваши документики!..

Вот нет же у него такого права — требовать у первого встречного документы, а потом — «пройдемте, гражданин!» Но спорить с этими «друзьями» противопоказано.

Порылся я в кармане и подал ему свое журналистское удостоверение. Ой, видел бы кто, как он обрадовался!

— Все, — сказал он, — попался! Думаете, если вы в газете работаете, то и надираться можете до полного бесчувствия? Не-ет, шутишь! Вы — с запахом в общественном месте.

С содроганием вспомнил я ту, злополучную рюмку коньяка, которую выпил с ночной гостьей.

— Да что вы, товарищ сержант!..

— Не спорьте! — с него слетела вся усталость. — Вы с запахом, а ваш коллега лыка не вяжет. Как миленькие, в вытрезвитель загремите, и штраф будет, и на работу вам сообщим, гражданин газетчик. Пусть общественность к вам меры принимает! — Он придвинулся ко мне поближе, спрятал удостоверение в нагрудный кармашек и быстро сказал свистящим шепотом: — Дали вам свободу, шелкоперы! Теперь из-за вас что человека, что муху газетой можно прихлопнуть. И никто вам не указ — глассссность…

Я лихорадочно начал вспоминать, что было за последнее время в городской прессе про милицию. В это время трамвай остановился, и я малодушно подумал, не выскочить ли на остановке. Но милиционер молодой и шустрый — враз догонит. Да и удостоверение мое у него в кармане. Да еще и сарафанг мой квелый на сидении своем зашевелился. Не бросать же его на милость вытрезвителя!

А сержант уже поднял к устам рацию:

— Третий, третий, я седьмой! Дайте машину к универсаму на трамвайную остановку. Третий… — и осекся.

Я проследил за его взглядом. В последний миг в заднюю дверь вагона просочилась пассажирка. Это была ламия. Такого «ню» я не видел даже во французских фильмах — разве что на частных «видиках». Ламия как ни в чем не бывало (простите за неуклюжий каламбур) заструилась к нам, покачиваясь в тронувшемся вагоне.

Сержант, обалдело распахнув глаза, шагнул ей навстречу.

— Седьмой, седьмой, я третий, тебя слышу… — раздалось из рации. Машина будет. Алкашню ущучил?

— Баба… — с надрывом в голосе протянул сержант. — Голая! Бля буду голая! Э-э-э-э, гражданка…

Ламия приблизилась к нему вплотную и, обхватив паренька за плечи, впилась поцелуем ему в губы.

— Мммммм… — еле слышно промычал милиционер, весь как-то вдруг вытянулся и застыл дровяным идолом, привалившись к поручню. Я взглянул на ламию и уловил момент, когда белые изогнутые иглы ее ядовитых клыков исчезли под чувственными губами.

— Миилый, — промурлыкала она, глядя мне в глаза, — иди сюда, приласкаю] — и поплыла, качая бедрами, в мою сторону.

Я отодвинулся от нее в самый конец вагона, только она все равно уже рядом и щекочет розовым ноготком мне бороду.

— Это не больно. Как пчелка ужалит…

Я готов был закричать.

В это время трамвай остановился, и в вагон с хохотом ввалились двое милиционеров и дружинники. Они без лишних слов подхватили ламию под локотки и буквально на руках вынесли ее из вагона, туда, где их ждал серый фургон «спецмедслужбы». Старлей, мой ровесник, скользнув по моему лицу равнодушным взглядом, кивнул прислоненному к поручню сержанту:

— Что, Саня, сомлел от такой красотки? Выходи, а то с трамваем уедешь. Вот отбудем с девкой без тебя… — он кивнул в ту сторону, где его коллеги впихивали в фургон царапающуюся ламию.

Саня пошел за ним, деревянно ступая.

Следующая остановка была наша. Я поспешил по улице, поддерживая уже немножко окяемавшегося пришельца. В голове билась мысль: «Удостоверение осталось у сержанта. Правде не поверят. Скажу — потерял документ. А может и не придут за мной. С ламией они быстро разберутся. Или она с ними… Господи, как гадко все, как гадко…»

А пришелец тем временем уже довольно сносно шевелил ногами.

Уже заворачивая за угол своего дома, во двор, я усомнился, стоит ли вот так, сходу, соваться в осиное гнездо, еще утром бывшее моим подъездом. Неплохо было бы внутренне подготовиться, поразмыслить о том, что делать. Как нельзя лучше подходило для этого ночное кооперативное кафе «Цитрон», открытое пару месяцев назад в помещении бывшего пивбара-стекляшки, который завсегдатаи величали по-дружески «чипок».

В «Цитрон» я, бывало, тоже заглядывал, но унаследованная от пивнушки антисанитария, с которой можно было мириться, пока в сих чертогах была возможность хлебнуть пивка, теперь угнетала, а цены на безалкогольную продукцию — и того более. Но в данной ситуации «Цитрон» нам подходил, и мы повернули туда.

Из досчатых стен забегаловки, казалось, не выветрился еще пивной дух. Столы были все такими же липкими, хотя между ними и бродила грандиозных размеров тетка с тряпкой и ведром в руках. Больше в зале никого не было.

Я взглянул, куда бы нам сесть. На один из столов тетка при виде нас поставила свое ведро, на другом разлеглась спящая кошка, а по пятнам разлитого варенья ползали мухи. Три столика были свободны. Придерживая спутника, я прошел к дальнему от стойки.

— Чего брать будете? — с вызовом в голосе спросила тетка.

— Два чая, — ответил я. — Но с сахаром!

Тетка пробурчала что-то под нос и ушла за стойку, так и не расставшись с тряпкой. Через минуту она вернулась с подносом, на котором стояли два стакана.