Помоги проекту - поделись книгой:
— Больше, больше наклонись, — потребовала Валя, поднесла мне стакан и предложила: — Пей быстрее.
Я стала пить, а выпить воду в такой позе, надо сказать, ужасно трудно, вода лилась у меня по подбородку, но Валя наклоняла стакан, и мне ничего другого не оставалось, как задирать голову и пить. И я пила. Оказалось — это удивительная вещь. У меня сразу прошла икотка.
Потом мы пошли к Валиному знакомому сапожнику. Это был невысокий худощавый человек в очках с золоченой оправой, с седыми, зачесанными назад длинными и красивыми волосами, с приятным негромким голосом, до имени Афанасий Захарович. Веранда его небольшого дома выходила прямо на улицу и служила ему мастерской.
Он очень обрадовался Вале, осмотрел туфли и сказал, что каблук он сейчас же прикрепит намертво.
— А новых хоров у вас не появилось, Афанасий Захарович? — уважительно и с интересом спросила Валя.
— Как не появиться. Много нового. И за день не переслушаешь. Но одну вещь я вам обязательно поставлю. Душу поднимает до горних высот. Мингрельская боевая походная песня.
Оказалось, что Афанасий Захарович собирает грузинские песни в исполнении мужских хоров а капелла. За спиной сапожника на тумбочке стоял проигрыватель с тремя динамиками для воспроизведения объемного звука. Афанасий Захарович осторожно опустил иглу на пластинку, и послышалась песня, от которой мороз по коже, от которой и радостно и гордо, что вот люди создали такую невозможную красотищу.
— Какие тут слова? — спросила я, когда закончилась удивительная эта песня.
— Слова простые, — ответил Афанасий Захарович. — И настоящие. И немного слов в этой песне. Они повторяются. «Мы идем… Мы не боимся. Мы идем…»
— Вы понимаете по-грузински? — с интересом посмотрел на сапожника Валентин Павлович.
— Ну конечно. И понимаю, и говорю, и читаю. Без знания языка трудно было бы по-настоящему оценить эти песни.
Валины глаза светились восторгом и уважением.
— Можно еще раз? — попросила она.
— Можно, — согласился Афанасий Захарович.
А потом Афанасий Захарович угостил нас вкуснейшими яблоками из своего садика за домом и, пока мы их ели, починил каблук. Он просто вставил в него металлический стерженек.
Когда мы с Валей и Валентином Павловичем возвращались, нам навстречу по улице шли в обнимку два грузина, два старых краснолицых грузина навеселе, и громко пели песню, которой я до этого никогда не слышала:
Они очень старательно и серьезно выговаривали слова этой песни, возможно, песни далекой их юности. Они ничего не видели вокруг. Они словно вернулись назад, туда, к белому пароходу, к пьяно пахнущей сирени, к своей Анюте. И мне показалось, что эта их песня также хороша, как мингрельский хор. Только исполнение не такое стройное.
— А сейчас, милые дамы, — вдруг торжественно объявил Валентин Павлович, искоса взглянул на Валю, прищурился, как от сильного света, и добавил, — и господа, вы увидите одно из самых необыкновенных явлений в природе и обществе.
Он поднял вверх правую руку, зашевелил пальцами, потирая большой палец обо все остальные, левой рукой он провел над пальцами правой руки, не прикасаясь к ним. И вдруг в правой его руке появились три порции мороженого-пломбира на деревянных палочках. По одной порции он дал мне и Вале, а третью взял себе.
Я только ахнула. Я с недоверием развернула бумагу на мороженом. Я не сомневалась теперь в том, что Валентин Павлович в самом деле врач, раз сумел так сразу и так уверенно вправить Вале вывих. Я понимала, что, возможно, он по совместительству работает и фокусником, раз умеет показывать такие штуки. Но Валентин Павлович все время был с нами, и если он даже умеет каким-то образом устраивать так, что разные предметы у него в руках то появляются, то исчезают, все равно мороженое у него должно было растаять, пока мы ходили по улицам и были в галантерейном магазине и у сапожника Афанасия Захаровича. Но пломбир был совершенно твердым, как будто только что, сию минуту купленным у мороженщицы, из-за которой Валя из мальчишки снова превратилась в женщину и вывихнула ногу.
— Как это вы? — не удержалась я. — Ведь это совершенно невозможно.
— Видишь ли, Оля, — ответил Валентин Павлович. — Бывает, как сказал один поэт, «и невозможное — возможно». Но если мы с тобой и Валентиной Сергеевной еще встретимся в Киеве, я вам снова покажу этот фокус и расскажу, в чем его секрет.
Валя не поддержала этот разговор. А ведь могла бы. Но она молча ела свой пломбир.
Мы свернули на набережную. У ворот одного из домов висел почтовый ящик с изображением конверта. Только не в натуральную величину, а раза в три больше настоящего. Но это была точная копия конверта — с индексом, с адресом, с фамилией, а сбоку, слева — пейзаж. И пейзаж этот представлял собой вид перед домом: море, скала, чайки.
— Красиво, — похвалила я картинку.
Валентин Павлович прищурился.
— Это в Сочи такая мода. Художники снимают комнаты и в благодарность украшают хозяевам почтовые ящики пейзажами.
— Кич! — пренебрежительно отозвалась Валя. Я не знала этого слова и спросила:
— Почему? И что такое кич?
— Массовое искусство, — ответила Валя. — Вульгарное. Мещанское. Лебеди на ковриках.
— Ну, наверное, не только лебеди, — возразил Валентин Павлович. — Наверное, и иконы в окладах из алюминиевой фольги рядом с цветным телевизором. И крестики на шее.
Этого я уж никак не ожидала от Валентина Павловича. У Вали на шее был крестик. Модный, маленький, деревянный, с приятным запахом. Ваш говорила, что он кипарисовый.
— А если иконы висят в квартирах верующих в Бога? Или крестики носят верующие? — с вызовом спросила Валя.
— Тогда это, должно быть, не кич, — сдержанно ответил Валентин Павлович. — Тогда это, должно быть, некоторая ограниченность. Но если иконы развешивают у себя на стенах люди, которые не верят в бога, и, особенно, если такие люди сами рисуют иконы, то все равно это кич.
— Не понимаю, — рассердилась Валя. — По-вашему получается, что качество иконы зависит не от того, что и как на ней изображено, а от того, верит или не верит в бога ее автор. Среди тех, кто писал иконы, были большие художники. Тот же Рублев.
— При чем здесь Рублев? Искусствоведы говорят, что он в своих работах изображал современников. Только сияние им приделывал. А так — живые люди. Я думаю, что, обряди рублевских святых в современные костюмы, никто и не удивится, особенно после того, как пришла мода на бороды.
Валя остановилась, повернулась лицом к Валентину Павловичу и прочла стихи:
— Кто это написал? — с живым любопытством спросил Валентин Павлович.
Валя показала глазами на меня. Удивительный она человек. Артистка! Какое-то чудо. Я ей только раз прочла эти стихи, а она сразу их запомнила.
Валентин Павлович посмотрела на меня как человек, который вспомнил что-то важное.
— А я-то никак не мог сообразить, почему я тебя знаю. Теперь понял. Ты по телевизору выступала. Со стихами. Это очень хорошо, что я тебя встретил. Мне хотелось у тебя спросить…
Он помолчал. Я подумала, что ему хотелось у меня спросить, как я, еще школьница, сумела написать такие хорошие стихи. Или как я, на вид самая обыкновенная девочка, в действительности обладаю такой поэтической душой. Но он спросил совсем о другом:
— Почему ты, когда выступала по телевизору, почесывала живот?
Я разочаровалась и ответила не слишком охотно:
— Там очень жарко на телевидении. У меня под платьем прямо по животу текли капли пота.
Валентин Павлович удовлетворенно кивнул головой. Можно было подумать, что это самое главное в моем выступлении по телевизору.
Глава третья
Для того чтобы добраться от нашего нового дома до школы, в которой я училась прежде, нужно было бы затратить почти час и ехать сначала на автобусе, потом в метро, а потом еще на троллейбусе. И меня перевели в новую школу, недалеко, всего в квартале от нашего нового местожительства.
С нашего одиннадцатого этажа из окон было видно, как перепоясавшая Украину праздничная, ярко-синяя лента Днепра несет к морю потяжелевшую августовскую воду, с тротуаров на проезжую часть катились первые августовские каштаны. Августовские яблоки, груши, сливы, абрикосы, укроп и огурцы пахли сладко и призывно, и весь наш город пропах ими.
В прошлом году в августе мы с папой решили в воскресенье поехать на автобусе в Канев на могилу Тараса Шевченко. Мы пошли на автостанцию, но оказалось, что билеты на этот день следовало купить заранее, что мест нет, что поехать нам не удастся.
На асфальтированной площади за автостанцией почему-то было много грузовиков, и среди них выделялся автобус — огромный, красный, сверкающий, удивительно красивый, такой, словно он приехал из будущего. Рядом с нами стояла женщина с легким снежно-белым зонтиком от солнца в левой руке, а правой она держала за руку мальчонку лет трех-четырех в матросской рубашке и в бескозырке, украшенной ленточкой с золотой надписью «Стремительный».
— Мама, — волнуясь, предчувствуя отказ и уже сразу не мирясь с этим отказом, просил мальчик: — Поедем на августе.
— На каком августе?
— На этом, — нетерпеливо переступая с ноги на ногу, показал мальчик на автобус, которым любовались и мы.
Мы с папой только переглянулись. Автобус, в самом деле, напоминал август, такой он был красивый, такой сытый и яркий.
Потом я написала стихотворение. Я в нем ничего не придумала. Я написала все, как было.
Я всегда въезжала на августе в сентябрь, в новый учебный год, и всегда радовалась, что он начался, и не понимала тех моих соучеников, которые жалели, что кончились каникулы. Но теперь и мне не хотелось в школу.
Мне так сильно не хотелось в эту новую школу, что первого сентября, как только я проснулась на своей новой широкой зеленой очень удобной тахте, изготовленной в Германской Демократической Республике, сразу подумала: «Не заболеть ли мне?»
И я стала мысленно рассматривать себя изнутри: что же у меня может болеть так, чтобы это не очень испугало маму и вместе с тем дало бы мне право не пойти в школу.
«Горло», — подумала я.
Горло, конечно, очень удобный повод. Если сказать родителям, что у тебя болит горло, они сразу же посмотрят тебе в рот, а так как у всех людей горло красноватое, они решат, что у тебя оно воспалено, измерят температуру, убедятся, что она нормальная, немного успокоятся и согласятся, чтобы ты день-другой посидела дома.
Но горло огорчит папу. Мы вчера с ним ели домашнее мороженое и, нужно прямо сказать, были, как всегда, неумеренны. Впрочем, хоть мы его называем домашним, на самом деле это обыкновенное мороженое в бумажных стаканчиках, только мы его из стаканчиков выковыриваем, складываем в вазочки, добавляем туда вишневый сироп и бросаем половинки абрикосов, слив, нарезанное на дольки яблоко. Очень вкусно и очень красиво, особенно если сложить мороженое в такие поместительные хрустальные вазочки, как у нас.
Нет, горло не подходило. Голова? Голова тоже не годилась, потому что у мамы такой пунктик: она ужасно волнуется если у меня или у папы болит голова. Она утверждает, что у нее самой голова ни разу в жизни не болела.
Нога? Левая нога ниже коленки у меня в самом деле побаливала, вчера я даже слегка прихрамывала. Однако и нога не годилась. Мама сказала бы, что школа близко и я прекрасно сумею добраться до нее даже с ногой, которая болит.
А, кроме того, у папы была такая теория… Он утверждал, что все неприятное нужно делать сразу. Что откладывать на потом следует только приятное, потому что приятное человек как бы предвкушает, и это предвкушение само по себе доставляет удовольствие. Предвкушение же неприятного, наоборот гнетет человека. Поэтому и не следует его растягивать. Совсем неприятны и нужно спешить.
В новую школу мне все равно рано или поздно придется пойти. И познакомиться с новыми ребятами и новыми учителями. И, так сказать, завоевывать свое место в жизни. В старой школе все знали, чего я стою, знали, что могу и умею, а чего не могу, понимали, что я пропущу мимо ушей, а из-за чего могу всерьез обидеться. Это очень удобно устроено. А тут мне предстояло все начинать сначала.
В таких раздумьях я позавтракала, а затем занялась подготовкой к школе. Я собиралась произвести самое лучшее впечатление.
Прежде всего, платье. Это только мальчишкам кажется, что все форменные школьные платья одинаковые. В действительности они разные. По-разному шиты. По-разному подогнаны. Разной длины. Кружева на рукавах и на воротнике, на мой взгляд, должны быть сияюще-белыми, а они бывают разных оттенков. У меня были замечательные немецкие кружева из хлопка с нейлоном. Я только еще раз их прогладила.
На руку я надела подаренные мамой маленькие часики, а на палеи — колечко с бирюзой, хоть мама меня предупредила, чтоб я не ходила в школу с кольцом. Но мамы дома уже не было. Она ушла на работу.
В ванной комнате я обожгла спичкой пробку и втерла обожженную пробку под глаза и в веки. Получилось некрасиво и неестественно. Я хотела немного стереть, но пробка не стерлась, а под глазами опухло и покраснело.
Я намотала на спичку вату, опустила спичку в бутылочку с йодной настойкой и провела ватным тампоном по зубам. Пальцы на правой руке у меня сразу стали желтыми, я обожгла йодом губы, а зубы тоже не побелели, а, как мне показалось, слегка пожелтели. Может быть, эффект йода проявляется позже?
Потом я сложила книги в новенький желтый портфель из настоящей свиной кожи. У него был замечательный запах, и пока ученые химики не научатся придавать искусственной коже такой запах, люди все равно будут предпочитать изделия из натуральной кожи изделиям из искусственной.
На лифте я спустилась вниз со своего одиннадцатого этажа и вышла на улицу. Все это заняло много времени, и до начала уроков оставались считанные минуты. Но школа была совсем близко. Нужно было только пройти вперед, перейти нашу улицу и вернуться на полквартала назад.
У нас очень широкая улица. Она построена в расчете на те времена, когда старый центр Киева превратится в заповедный музейный городок, а настоящий административный центр и всякие учреждения передвинутся сюда, к нам, и когда «Волги» и «Жигули», «Москвичи» и «Запорожцы» и другие новые марки автомашин, конструкторы которых сегодня первый раз пойдут в первый класс, когда эти автомашины будут стоять в магазинах в таком количестве, как сегодня телевизоры, а по нашей улице они будут мчать в три ряда по одной проезжей стороне и в три ряда по другой.
На меня и передо мной упало несколько теплых капель. В небе была только одна туча, и вдруг из этой тучи ударил прямой редкий дождь. Длинные стеклянные нити разбивались об асфальт в мелкие осколки. У меня по носу стала стекать дождевая вода. Почему-то дождевые капли всегда стекают у меня по носу. Прохожие побежали. Я тоже помчалась к переходу через улицу, так как на переходе горел зеленый свет.
Я повернула на проезжую часть, не доходя до перехода, чтобы успеть перебежать, пока зеленый свет не сменят желтый и красный. Зеленый сразу же погас. На меня двинулся троллейбус, до того остановившийся у перехода.
Я побежала быстрее. И тут из-за троллейбуса выскочила автомашина. Она громко, тонко, испуганно завизжала, ударила меня по ноге выше колена и сбила на землю.
Я упала и ударилась плечом и головой об асфальт. Я хотела встать и побежать дальше, но нога моя оказалась совсем свернутой как-то набок. Она отвернулась вбок коленкой. Из машины выскочил дяденька с таким лицом, словно это визжала не машина, а он сам. И сейчас же из другой двери выскочил второй дяденька.
Они были, как фотография и негатив. Белый и черный. Высокие. С усами. Вниз. По-казачьи. Только у одного усы белые, а у другого черные. И на белом человеке были синие брюки и белая рубашка, а на черном — белые брюки и синяя рубашка.
Они посмотрели на мою ногу и оба одновременно зажмурились схватили меня, открыли заднюю дверцу машины и бросили меня на сиденье.
Черный человек — негр сел рядом и закричал по-русски: «Гони!»
Нога у меня сдвинулась и ужасно сильно заболела. Так сильно, что у меня потемнело в глазах. Не в переносном смысле. У меня в самом деле потемнело в глазах, и я закричала от боли.
Белый человек еще больше испугался бросился к своему месту за рулем, машину дернуло, нога у меня снова сдвинулась, но я уже не закричала, а закусила губу.
— Калма, калма, менина, — бормотал негр.
Я спросила:
— Что это вы говорите?
Белый оглянулся на меня, а черный сказал по-русски:
— Это значит: тише, девочка.
— Я и так — тихо, — возразила я. — Это вы все время визжите.
Водитель снова оглянулся, а негр испуганно переспросил:
— Визжим?
— Своей противной машиной, — пояснила я, но они все равно не поняли.
Наша машина мчалась наперегонки со всеми автомашинами, троллейбусами и автобусами, которые ехали перед нами по улице. Я думала, что мы сейчас непременно разобьемся, и у меня болела нога и болела голова. Я спросила, где мой портфель. Но мне ничего не ответили, а когда я спросила во второй раз, белый дяденька скачал, что он его потом найдет. Голос у него был сиплый, сдавленный, и белая рубашка на спине стала серой и мокрой от пота.
Не снижая скорости, мы въехали во двор больницы. Человек, который был за рулем, спросил у кого-то, куда девочку с переломом, машина медленнее поехала по сворачивающему влево пандусу ко входу в больницу.
Я открыла дверцу и хотела встать, но они хором закричали на меня: «Осторожно!» А я и сама почувствовала, что не могу встать, потому что при малейшем движении я слышала, как у меня в левой ноге переломанная кость, — или даже не кость. Я подумала, что там две кости, — значит, две переломанные кости трутся друг о друга. И мне снова стало очень больно и очень страшно.
Они выскочили из машины, взяли меня на руки и понесли в больницу, а я снизу посмотрела на их лица и только теперь увидела, что они еще не совсем дяденьки.
Они внесли меня в комнату, на дверях которой было написано «Приемная», очень осторожно положили на медицинский диванчик, покрытый белой клеенкой. Диванчик стоял на высоких ножках с колесиками. Это была такая каталка. После этого белый повернулся к совсем молоденькой девочке, честное же слово, она выглядела не намного старше меня, она была в белом халате с синей табличкой на левой стороне груди. На табличке белыми выпуклыми буквами было написано: «Кравченко Наталия Максимовна. Дежурная медсестра». Дежурная медсестра сидела за столом с четырьмя телефонами в этой приемной. Человек со светлыми усами сказал ей сипло:
Поделиться книгой: