Помоги проекту - поделись книгой:
Нетрудное, но зачастую спасительное побуждение – показать дорогу «заблудящему» – осмысляется здесь в переносном, в религиозном смысле как возможность «направить на путь истинный», «открыть глаза», привести к свету истины. Такая метафора, очевидно, подкреплялась и распространёнными легендами о том, как Бог (Христос, Богородица, святой Николай и т. п.) в виде простого человека, нищего, странника ходил по земле и как по-разному на него реагировали встречные. Например, в Полесье, в д. Присно Ветковского района Гомельской обл. в 1982 г. была записана легенда о том, как женщина не показала дорогу странствующему Господу: «И шоў гасподь па дарозе, а жэншчына жыта жала. А ён спрасиў: “Пакажы мне дарогу”. А ана яму рукой махнула: “Мяне врэмэни нема”. И ён казаў: “Дак нехай тебе век не буде врэмэни!”»[216]
Указать путь страннику – действие обыденное, но при этом и символическое, религиозно значимое, ставшее частью народно-православного этикета.
Знаток удмуртских обычаев Г. Е. Верещагин подробно описал, как в ночь на Великий четверг – на 6 апреля 1889 г. – в удмуртской д. Ляльшур Шарканского прихода Сарапульского уезда Вятской губернии он, будучи священником, в качестве наблюдателя принимал участие в «слушании» (то есть гадании по доносящимся звукам о том, что может случиться в течение года). Одним из мужиков среди собравшейся идти за околицу «слушать» компании был С. И. – человек зажиточный и опытный.
«…С. И. начал давать нам “наставления” относительно того, что мы ничуть не должны нарушать правил гадания, т. е. чтобы ни идя, ни выслушивая, не издавали бы никаких звуков, а в случае надобности объяснялись бы мимикой. Наконец, когда он кончил свои наставления и предупреждения, взял кочергу, а Е. отдал косу, чтобы провести ей вокруг себя черту на месте выслушивания. Потом он сел на лавку, давая тем пример нам, чтобы сели и мы. Я не хотел сесть, думая, что это по отношению ко мне, как стороннему, не имеет важного значения. Но когда он сказал, что без этого нельзя идти выслушивать, я поневоле должен был покориться.
– Ну, ребята, идём, – сказал он. – Да смотрите, ничуть не издавайте никаких звуков, – повторил он свои наставления. – Говорить можно после, а теперь нельзя, – добавил ещё он.
С этими словами он встал и, сказав: “Остэ, Инмарэ” (благослови, Господи), пошёл к дверям.
– Зачем говоришь “Остэ”? Ведь выйти надо не благословясь, – заметил кто-то.
– Нельзя, брат, без этого! – сказал он. Пускай кто как хочет, так и делает. Но я теперь без этого на улицу не выйду. Как знать? Неровен час – встретишься с колдуном или с самим шайтаном; а благословясь безопасно. Хотя прежде старики и выходили не благословясь, но те времена прошли»[217].
Для уважаемого, знающего местные традиции крестьянина благословение при выходе из дома – всё равно как словесный оберег от колдуна или шайтана. Хотя, действительно, выходить на гадание, по народным представлениям, лучше бы без призыва к высшим силам. В заговорных текстах путь за желаемым так и изображается: «Выйду не благословясь…» Быть может, он принимал в расчёт, что с ними в компании священник (пусть даже интересующийся всякими нехристианскими обрядами). Отметим в этом рассказе и указание на обычай присесть перед выходом на серьёзное дело, который касался всех присутствующих.
А у менее христианизированных по сравнению с удмуртами марийцев имелись специальные, оберегающие путников «божества дороги» – Корнымбал Юмо, Корно Юмо. К ним и им подобным мифологическим персонажам обращались при выходе из дома с просьбами о благополучном и безопасном пути[218].
Святые защитники
Т. С. Ильина, изучавшая нынешнюю народную культуру Русского Севера, писала: «В современной деревне чрезвычайно распространены молитвы “в путь”. Исследователи называют их по-разному. В научной литературе нам встретились два основных названия для этих текстов – заговоры… и молитвы… Отсутствие единого мнения на счёт того, к какому жанру можно отнести эти тексты, говорит о том, что они имеют нечто общее и с заговорами, и с молитвами». Сама Ильина добавляла, что они называются также «молитовками»[219]. Если люди, использующие формульно организованные словесные (вербальные) напутствия, на практике предпочитают именовать их «молитвами» и «молитовками», то это, по-видимому, означает, что, с их точки зрения, это такие тексты, которые находятся в русле субъективно понимаемой православной традиции. Уменьшительное «молитовка» может указывать, что люди осознают их отличие от канонических молитв, подкреплённых постоянным церковным обиходом, понимают менее официальный статус и вообще их краткость и полуимпровизационность (особенно теперь).
Обычный мотив формульных вербальных напутствий – упоминание о святых, об ангелах, о Господе Боге, о Богородице и Христе, которые присутствуют на той дороге, по которой нужно идти человеку. Они прикрывают его со всех сторон, охраняют и оберегают, отвращают от него всяческое зло. Таким злом представлялись и разбойники, и чародеи, и лютые звери, и «напрасная смерть», и болезнь[220].
Можно заметить, что оберегали в пути преимущественно те святые, которые ассоциировались с военной защитой и вообще считались воителями-защитниками – Михаил Архангел, Егорий Храбрый. Даже Николай Чудотворец – и тот понимался как заступник воинствующий.
Конечно, у Николы бывало много различных забот, но покровительство воинам, казакам, землепроходцам – важнейшая из них.
Русские женщины Водлозерья перед поездкой в лодке призывали «святую Марию» или же говорили: «Ангел во встречу, Господь по пути»[221]. В другом районе Русского Севера – в Северном Белозерье – до самого недавнего времени знали, что, прежде чем отправиться в путь, следует произнести специальную охранительную формулу. Например, такую: «Матерь Божья, Пресвятая Богородица, я в пути, а ты впереди, ангелы сбоку, Христос позади. Во веки веков. Аминь»[222].
Подобные тексты были очень распространены. В Череповецком районе Вологодской области в 1987 г. записан такой рассказ: «Всегда надеюсь на Бога и его угодников. Ужкак из дома выхожу, обязательно скажу: “Спаситель впереди, Николай Чудотворец позади, попутчики мне во всех путях-дороженьках. Верни меня, Господи, на родную землю, в родной дом живую и здоровую”. Три раза надо сказать, а “аминь” говорить не надо»[223].
Специальная «молитва» в таком случае могла быть и вроде этой, записанной в Новгородской области:
Ангелы-хранители, которые должны были, как в этой новгородской «молитве», «забегать вперёд» и «путь расчищать», в иных напутственных текстах призываются для того, чтоб указать определённо, чем им надлежит заниматься и как именно оберегать человека в странствии и вообще в жизненном пути. Вот как об этом говорилось в напутственном слове, привезённом в Западную Сибирь переселенцами-курянами:
В Полесье заговоры, произносившиеся перед отправлением в дорогу, были в недавнем прошлом весьма распространёнными. Обычно это тексты, в которых говорится о том, как святые оберегают человека в пути, сопровождая его, идя перед ним и возле него, а то и двигаясь ему навстречу. Иной раз в качестве обережных текстов и заговоров выступают широко известный в народе апокриф «Сон Богородицы», молитвы из круга «На сон грядущий», канонические молитвы «Живый в помощи» (90-й псалом), «Да воскреснет Бог…»[226].
Насколько популярными были эти тексты-обереги письменного происхождения, можно понять по такому примеру. Как известно, в XVIII в. государство особенно рьяно и жестоко насаждало религиозное единомыслие. Сурово преследовалось то, что, в согласии с рационалистической и просветительской парадигмой того времени, определялось как «суеверие» и «волшебство». В конце 1730-х гг. было заведено дело на Евдокима Карамшина, дворового человека полковника Ивана Казакова. У обвиняемого обнаружили несколько «писем» и «таблиц», то есть заговоров и астрологических предсказаний. Он не отпирался и на вопросы судей прямо отвечал, зачем ему понадобилось это переписывать: «…Он Евдоким ездит часто по дорогам… а боится разбойников и лихих людей…» Кроме того, по его словам, в деревнях, куда ему приходилось заезжать, случается немало порчи. Вот он, дескать, и попросил у казака Василия Иванова «какой молитвы». Тот «вышеозначенное письмо дал ему списать… и при том говорил и кто сие де сию молитву читает и того человека бог помилует молитвами архангела михаила от воров и разбойников и от лихих людей и от порчи…». Столь же просто Евдоким говорил и об имевшихся у него астрологических предсказаниях: он списал «Сказание о злых днях преподобному Ефрему» и получил «таблицу о несчастливых днях» «ни для чего иного только для знания по которой он Карамшин и исполнял и в те месяцы и числа как выше сего показано в дорогу и никуда не ездил признавая за истинну». Судя по всему, обвиняемый не воспринимал свои действия как что-то предосудительное[227]. А с другой стороны, в те годы ездить по дорогам и впрямь было небезопасно, так что и определение по «таблицам» подходящих для поездок дней, и текст оберегающей «молитвы» – всё это даже для грамотного человека, каким был Евдоким Карамшин, становилось насущной потребностью.
Все такого рода заговорные тексты строятся по модели огораживания пространства. Выделенное, ограждённое пространство должно оберегаться сверхъестественными помощниками и святынями. Тогда оно станет безопасным для находящегося в нём человека. По модели выгораживания безопасного пространства вообще многое обустраивалось в народно-православной жизни. Иконы, часовни, пригородные монастыри оберегали границы поселения: образы Спаса, Богородицы, Николая Чудотворца, Михаила Архангела (иногда также – других святых) размещались на городовых башнях и воротах, часовни ставились при въезде в деревню, а монастыри обычно бывали крепостями[228].
«Некоторые мотивы, характерные для народных молитв, произносимых в дорогу, семантически близки молитвам, содержащимся в молитвах “на сон”», – писала Т. С. Ильина[229]. Это понятно: заговоры и молитвы «на сон грядущий» тоже строятся по модели выгораживания безопасного пространства, по периметру которого должны располагаться святые-охранители. В них призываются ангелы, святые, Богородица, Господь, чтобы охранять спящего. Иногда указывается, что человек оберегается крестом.
По мнению Т. Б. Щепанской, расположение фигур сверхъестественных помощников по отношению к идущему человеку в текстах народных напутственных молитв крестообразно: святые ограждают человека собою со всех сторон, как крестом. Щепанская даже называла их молитвами-«крестами»[230]. Правда, уже в одном из самых ранних известных учёным текстов с мотивом «человек в окружении святых» – в «Молитве ко власти приход» (из найденной в Карелии рукописи конца XVII – начала XVIII в.), кроме обычного ограждения святыми по сторонам от идущего человека, прежде всего говорится: «Стоит надо мною Спас с Пречистою Богородицею и святый Иван Предтеча…»[231] Так что явно было стремление оградить себя не только по сторонам (впереди-сзади и слева-справа), но прежде всего и сверху. Тогда создавалось охраняемое, безопасное пространство со всех доступных сторон. Тем более что быть наверху – обычное для святых дело. Похоже, что суть формульного вербального ограждения – не в крестообразном расположении фигур охранителей, а просто в максимальной защищённости человека со всех сторон и даже сверху. А крест – он действительно защищал и оберегал, но с этим мотивом всё проще: нередко в таких текстах прямо говорилось: крестом крещусь, крестом защищаюсь, крест – моя оборона и т. п.
Кстати, прозвание Иоанна Предтечи буквально значит «идущий впереди, предшественник» – ведь он предшествовал Иисусу, приуготовлял его приход, он-то и распознал в Иисусе мессию. А согласно «Молитве ко власти приход», впереди человека движется «великий святитель Николае со триста аггелы», в то время как «святый Иван Предтеча» находится наверху, вместе со Спасом и Богородицей. И вообще Иоанн Предтеча – не слишком популярный святой в формульных вербальных напутствиях, и нечасто он идёт впереди, расчищая дорогу и защищая человека. Такое впечатление, что простой народ не слишком понимал смысл его старославянского прозвания. Иначе, как во многих других примерах, связанных с именами святых, Иоанн Предтеча (который ещё и «с крестом» – он Креститель) мог бы стать весьма частым предводителем путника в этих текстах.
Важнее всего было пустить впереди себя по дороге самого могущественного защитника. В речи вятских крестьян XX в. отмечено устойчивое выражение «и то Бог вперёд». Согласно толкованию лингвистов, помогавших составить «Словарь бабы Нюры», оно означает: «и то слава Богу, и то хорошо». Вот примеры его употребления: «Я кулижку присмотрела в ложбетине, дак на косево подсобирываюся. – Да я тамока в прошлом годе косила и три навильника накосила. – Ну и то Бог вперёд»; «Изба-то совсем оседаёт. Нонеча токо два бревна подвёл – всё недосуг. – И то Бог вперёд»[232]. По происхождению это, конечно, напутственная формула – призыв-пожелание, чтоб сам Бог находился впереди, охраняя человека от всяческой напасти в любой ситуации. Просто у напутствия расширилась сфера употребления.
Близкие аналогии славянским формульным вербальным напутствиям имеются в Библии, в православной традиции и даже в древневосточной ритуальной словесности – в аккадских заклинаниях и египетской «Книге мёртвых». Во всяком случае, по словам Т. С. Ильиной, «можно предположить, что народные молитвы с мотивом “человек в окружении святых” испытали влияние христианской книжности»[233].
Богородица и Николай Чудотворец
В напутственных «молитвах» и приговорах, наряду с Богом, Господом, Иисусом, столь же часто поминалась и Богородица. На Руси был популярен восходящий к византийским образцам иконный тип Богородицы Одигитрии, то есть Путеводительницы. Иконы Богородицы нередко размещали над воротами, при входе в город или монастырь. К этому типу относится икона Иверской Богоматери, которая находилась в Иверской часовне Воскресенских ворот на Красной площади в Москве[234].
Интересно, что поминать Богородицу на бездорожье казалось уместным также в советскую эпоху, в том числе в шутку, и даже неверующим людям. Литератор М. И. Вайнер (род. в 1927 г.) вспоминал, как в позднесоветские времена в Пензенской области его подвозил молодой агроном на мотоцикле. Дорога была ужасна: «…В колеях вода, в низинах не лужи, а озёра целые. Агроном притормаживал перед ними и, прежде чем выехать, смешно, как молитву, произносил: “Эх, матерь божья, спаси от бездорожья!”»[235]
Известно также, что Богородица на Руси обычно уподоблялась святой Параскеве Пятнице – иной раз вплоть до полного их неразличения. Видимо, и этим тоже можно объяснить то обстоятельство, что Параскева Пятница (она, согласно народным представлениям, была «вечной странницей») считалась покровительницей путников, а «пятницами» назывались часовенки, которые ставились на перепутьях и перекрёстках[236]. Хотя надо иметь в виду, что Параскева Пятница была также связана с опасностями, болезнями и смертью, а всё это само по себе ассоциировалось с дорогой и дорожными перемещениями.
В полесской д. Присно (Ветковского района Гомельской обл.) был записан заговор на отправление в дорогу, обращённый к Матери сырой земле:
Очевидно, этот текст создан под воздействием богородичных акафистов[237]. Так что призывание помогающей в пути заступницы и спасительницы Богородицы понятным образом переходит в обращение к Матери – сырой земле.
Самым популярным покровителем путников в дальней дороге был по всей Руси Николай Чудотворец. В церковных песнопениях он именуется спутником путешествующих[238]. Он и по сей день остаётся главным защитником тех, кто в пути. Именно к нему обращаются с молитвами[239], хотя бы самыми краткими. Как писала Т. А. Бернштам, в качестве покровителя «всех странствующих и путешествующих» святитель Николай «превратился в символ измерения пространства как такового…» (разрядка автора. –
В середине XIX в. во Владимирской губернии был записан духовный стих о «Николе Мокруше» (то есть Николе Мокром), который начинался так:
Ровно полтора века спустя во Владимирской области записали вариант этого стиха с таким вот началом:
Никола – путник, странствующий святой. А то, что он ходит и по летней дороге, и по тропинке зимней – это, как верно подметила опубликовавшая владимирский духовный стих Т. В. Хлыбова, «связано со своеобразным обыгрыванием двух дней празднования святому (весенний/летний и зимний Никола)». По её мнению, стих близок к обрядовым песням (обходным колядным и волочёбным), для которых также характерен «мотив дороги, представленный глаголами движения…»[241].
По наблюдению Т. В. Цивьян, занимавшейся темой странствия и движения в поверьях о Николае Чудотворце, чудеса, которыми сопровождались явления этого святого и его чудотворных икон, «нередко связаны с подчеркиванием
Известно замечательное присловье, указывающее на это свойство Николы, который был и странником, и небесным покровителем странников: «Всем богам по сапогам, а Николе боле, что ходит боле»[246].
У казаков Верхнего Прикубанья до XXI в. сохраняется обыкновение ставить ему свечу при некоторых случаях – в том числе и перед дальней дорогой[247].
Вот такой рассказ, вполне типичный, был записан в Муромском районе: «А Никола-чудотворец помогает в путях. Никола Милостливый. Его в пути просят. У нас одна ходила за клюквой в лес и допозна. И дорогами спуталась, заплуталась. И вот она стала молиться: “Никола Милостливый, помоги!” И вот, говорит, не то её догоняет, не то навстречу идёт – старичок идёт в лапотках». Вот этот-то старичок и подсказал, где она находится и куда ей надо двигаться. Да и пропал. «Это сам Никола и был»[248].
В начале XX в. в Ильинской церкви с. Яндебы Лодейнопольского уезда Олонецкой губернии находилась явленная икона Николая Чудотворца. Говорили, что обретена она была на окраине перелеска, возле дороги, ведущей из Яндебы в Тененицы. На месте обретения когда-то давно построили часовню, в которой икона сперва и хранилась. К XX в. часовни там уже не было, а стоял придорожный крест, икону же перенесли в Ильинскую церковь Яндебы. В этой церкви к дню жён-мироносиц, что на третьей неделе после Пасхи, проводились специальные молебны, и на них собирались богомольцы из соседних приходов. По словам Н. С. Шайжина, «праздник этот имеет оригинальное название “
В Тюменском уезде Тобольской губернии в начале XX в. при проводах Масленицы в день Прощёного воскресенья (или, как там обычно говорили, в «целовник») прямо-таки спектакль разыгрывался. «Честную масленицу» изображал толковый, хорошо знающий обряд крестьянин, а сопровождали её «казаки» во главе с «воеводой». Этот-то «воевода» декламировал шутейный «паспорт» Масленицы. Там, в частности, шла речь о том, как неумеха-торговец «Яковский блин, Маркитан-господин» выезжал с рынка «в Екатерин-городе», не распродав своего товара, и направлялся «до Шадринова двора»:
Николай Чудотворец обозначался тут по-простецки – Николой, батюшкой, даже «богом» (так в народе нередко именовали святых), причем богом «бурлацким», то есть мужицким. И он-то как раз должен был, минуя недешёвый перевоз на р. Исети, благополучно доставить путника по назначению.
В конце 1990-х гг. у русских старообрядцев Забайкалья было записано несколько напутных присловий, в которых люди обращаются к Николаю Чудотворцу. Например, в с. Тарбагатай отмечен такой текст: «Святитель Христов Никола, спаси и сохрани нас от беды, от напасти, от напрасной смерти». А в другом тексте просят Николая сохранить рабу Агафью «в пути, в дороге»; прийти к ней, помочь ей вместе со всеми святыми[251].
Согласно народным представлениям, Николай Чудотворец заботился о том, чтобы обезопасить дороги от разбойников. По Белому морю рассказывали предания о живших на островах трёх братьях – богатырях, колдунах и разбойниках. Звали их Калга (или же Колга), Жогжа (либо Жожга, Жижга) и Кончак. Они бесчинствовали на путях и даже повадились грабить соловецких паломников. В изложении С. В. Максимова об этом говорится так: «Живут-то они этак год, другой, третий, да живут недобрым делом: что сорвут с кого, тем и сыты. Ни стиглому, ни сбеглому проходу нет, ни удалому молодцу проезду нет, как в старинах-то поётся. Шалят ребята кажинной день, словно по сту голов в плечи-то каждому ввинчено. Стало проходящее христианство поопасываться. В Соловецкой которые богомольцы идут, так и тех ужстали грабить…»[252] Сюжет об избавлении от злодеев, мешавших проходу-проезду, похожна древние мифы и легенды о том, как герой – Тезей, Эдип, Илья Муромец – «очищает» пути, спасает люд честной от кровавого разбоя. А в беломорском предании спасителем выступил «неизвестный старичок, с палочкой в руках», «старичок с клюкой: седенький экой, дрябленький». В одном варианте он прямо назван «Миколаем-святителем», который де служил «поваром на морском судне». Действовал святитель так: «Старичок тихонько подошел к нему и быстро ударил его своим посохом»; «Старичок-то клюкой и ударь его – и убил, наповал убил»; «Миколай его ключкой хлопнул по головы – и пар вышел…» В этом, сравнительно позднем, предании, бытовавшем вблизи одного из центров русского православия, седой старичок – Николай Угодник, которому приписывается обладание заветным атрибутом – дорожным посохом, внешне ведёт себя совсем не так, как подобало бы воинственному герою-богатырю (Илье Муромцу, Тезею). Но результат тот же – чудесной силою пути избавлены от колдунов-разбойников. В народных преданиях Русского Севера именно святым приписывалась забота о дорогах и тропах: они их прокладывали. И это, как правило, не обычные пути, а те, что пролегали по труднопроходимым местам, ведя к местным святыням[253].
Интересно и такое вот превращение Николая Чудотворца. У кашубов он представлялся чем-то вроде лесного духа-хозяина, который загадывал заблудившимся загадки. Обычно это было требование угадать его имя (вот оно: «Nikolaj»). Тех, кто отгадывал, он отпускал и даже выводил на дорогу. А те, кто отгадать не мог, продавали душу чёрту[254].
На древнерусских каменных иконках-оберегах нередко изображался святой архидиакон Стефан. По словам изучавшего сюжеты иконок Н. Г. Порфиридова, изображений Стефана встретилось ему «неожиданно много», причём «большей частью в соединении с Николой». Порфиридов высказывал такое предположение: «Кажется, объяснение даёт один живописный памятник XIV в., на котором Стефан изображён также с Николой и подписан “попутник”. Этот эпитет позволяет считать, что Стефан, как и Никола, в мире представлений древнерусского человека жил как покровитель путников, людей, отправляющихся и находящихся в опасной дороге»[255].
Собирательница фольклора В. В. Запорожец записала от уроженки г. Сызрани С. Е. Лавриненко короткую «молитву на добрый путь»; её тип вполне обычен, а призывается в ней только один заступник – Николай Чудотворец:
Николай – это, так сказать, основной и главный покровитель путников. Но вот в Сарове – святом месте, где прославился Серафим Саровский, – там именно Серафим и стал помощником паломников, которые брели со всех краёв к нему на поклонение[257]. А ещё оберегал странников Георгий Победоносец. Именно в осенний Юрьев день (26 ноября по старому стилю) ему старались служить молебны при отправлении в дальний путь. В духовных стихах он предстаёт кем-то вроде демиурга, устроителя Русской земли, который на ретивом коне объехал её всю из конца в конец, проложил пути-дороги и установил правильный миропорядок. В восточнославянской заговорной традиции за магической защитой при выходе в путь (а также при подходе к судьям и начальству) часто обращались к Георгию Победоносцу[258]. Мореходам в Древней Руси покровительствовал святой Фока, хотя впоследствии более популярным у моряков стал опять же Николай Чудотворец[259].
По наблюдениям В. Л. Кляуса, который специально изучал заговорные напутственные формулы, чаще всего они встречаются именно в русской народной традиции – даже в украинской и белорусской они менее заметны. Формирование и активное бытование таких заговоров связано, по его мнению, с интенсивной миграцией населения, начавшейся в XVII в. и продолжающейся до наших дней. «Характерно, – писал он, – что большая часть имеющихся в нашем распоряжении записей относится к Русскому Северу и Сибири, где проживают наиболее энергичные, предприимчивые и не боящиеся путешествовать на далёкие расстояния группы русского народа»[260]. Это же замечали и другие исследователи русской народной традиции Сибири. Е. Ф. Фурсова указывала на значительную распространённость и хорошую сохранность заговоров «в путь-дорогу» на юге Западной Сибири. По её суждению, «подобное наследство можно рассматривать как свидетельство мифологического сознания российских переселенцев, которые ехали с выученными от бабушек “молитвами” в далёкую Сибирь»[261].
Современные народные напутственные и охранительные тексты
Формульные вербальные напутствия, имеющие такую важную для простого человека прагматику, столь древние аналогии и такие соответствия в библейской и православной традиции, оказались весьма устойчивыми. Они приспосабливаются к иным житейским ситуациям, по их шаблону и в наши дни конструируются разнообразные охранительные тексты. Так что и сейчас можно встретить переиначенные, приспособленные к современным ситуациям, но всё же выстроенные по старым образцам напутственные и охранительные народные молитвы.
Например, подобные тексты могут использоваться спортсменами. Харьковчанка М. А. Еленевич (1985 г. р.), мастер спорта, обладательница чёрного пояса (1-го дана) по таэквон-до, в интервью собирателю в 2005 г. признавалась: «Вообще-то я не очень верующий человек, но перед выходом на спарринг я читаю про себя одну молитву, которой меня ещё давно научила бабушка». Молитва это такая:
Опубликовавший это свидетельство М. М. Красиков так прокомментировал его: «Выход на ринг осмысляется современной спортсменкой как вступление в чужое пространство, поэтому “дорожная” молитва абсолютно точно подошла к данной ситуации». И добавил: «Известно, что подобные молитвы читают иногда (“про себя”) студентки перед входом в экзаменационную аудиторию»[262].
В ноябре – декабре 2007 г. в палате № 13 отделения хирургической неврологии Кировской областной клинической больницы одна из пациенток, пожилая женщина, переписывала и давала соседкам такой текст (орфография и пунктуация сохранены):
Листок с молитвой держали под подушкой. Зачин этого текста явно восходит к распространённым в народе напутственным заговорам[263].
Похожий текст (народная молитва для успешного лечения) опубликован В. В. Запорожец:
Летом 2012 г. в центре г. Кирова (Вятки), во дворах, был найден напечатанный в типографии ежедневник (по странице на каждый день года) в зелёном картонном переплёте. Ежедневник использовался для текущих записей – не вполне упорядоченных заметок, выполненных более или менее грамотно. Многие из них датированы. Книжка заполнялась с 2006 до осени 2011-го г. Заметки можно свести к таким темам: во-первых (и более всего) – здоровье; во-вторых, садоводство (так на Вятке называют работы на личных загородных участках) и заготовки овощей; в-третьих, рецепты кушаний; в-четвёртых, адреса и номера телефонов. Понятно, что делавшая записи пожилая женщина страдала разными недугами. У неё болели глаза и скакало давление. Её иногда навещали дежурные врачи и медсёстры из районной поликлиники. Она лежала в офтальмологической и гериатрической больницах, где познакомилась с несколькими другими женщинами. А на многих листах книжки – результаты постоянных, утренних и вечерних, измерений кровяного давления.
На двух страницах под заголовком «Волжские частушки» переписано семь пронумерованных четверостиший на злободневные общественные темы, явно созданных некими мастерами поп-культуры.
И вот в таком контексте – несколько «молитв».
Видимо, к 2006 г. относится запись:
«Молитва.
Ангел мой, пойдём со мной, ты первый, я за тобой. А ты, Пресвятая Мать» (
Через несколько десятков листов – запись, сделанная более твёрдым почерком другого человека:
«Ангел мой, пойдём со мной, ты первый – я за тобой. А ты, Пресвятая Мать, пойдём у стола постоять. Дай силу крепости. Иисус Христос, сними меня со стола, как тебя снимали с креста. А ты, Святой Отец, дай хороший конец. Амин, амин, амин».
На этой же странице, ниже:
И на отдельном листке в клеточку, вложенном в ежедневник:
«Ограждающая.
Шёл Иисус Христос с небес, нёс ограждающий крест, оградил он крестом своим всё небо и землю. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису в поле, в доме, в дороге. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису от зверя, от змея, от лихого человека. Господи! (3 раза крестятся). Огради рабу Божию Раису от воды, от огня, от потопа, от Божия пламени. Господи! (3 раза крестятся). Иисус Христос и Пресвятая Дева Мария, спаси, сохрани от всех болезней и невзгод».
Текст, начиная с первого возгласа «Господи!» и до конца – подчёркнут. Сбоку – приписка: «Повт[орять] 3 раза, лучше утром»[265].
Н. А. Козина (1956 г. р.), работавшая в гардеробе женской консультации Магнитогорска, стала делать номерки (по-местному, «бирки») разных форм из линолеума и украшать их надписями-благопожеланиями, обращёнными к посетительницам. Многие надписи – о здоровье, о детях. Среди прочих – такая: «Ангел мой / Пойдём / со мной / ты в / перёд / я / за тобой / Божья роса / выжги дьяволу глаза»[266]. Такое впечатление, что посещение женской консультации в ответственный момент жизни воспринимается как начало трудного и опасного пути.
Формульные вербальные напутствия применяются в наши дни ещё и перед путешествием на самолёте, перед всяким сложным делом – и медицинской операцией, и экзаменом[267].
В книге вятского журналиста Е. А. Пятунина приведена (без указания источника) «Молитва для водителей о сохранении и помощи в пути». В ней, кроме обычных, традиционных обережных формул, есть такие слова: «Избави мене от злаго духа лихачества, нечистой силы пианства, вызывающих несчастия и внезапную смерть без покаяния. Спаси и помози мне, Господи, с чистой совестию дожить до глубокой старости без бремени убитых и искалеченных по моему нерадению людей…»[268]
Вообще-то такого рода тексты в последнее время становятся всё более заметны. В Краснодарском крае, кажется, в 2008 г. была проявлена инициатива с внедрением новых, православных правил дорожного движения – количеством десять. На это примечательное событие откликнулся автор злободневных стихотворных фельетонов Дмитрий Быков. В его изложении это выглядит так: «Когда машина закипает, молитву кротко сотвори. Когда дорогу уступают – сигналом поблагодари. А пешим всем необходимо простое правило блюсти: увидя, что спешит водила, его смиренно пропусти. Захочешь перейти дорогу – перекрестись, и в добрый путь!» и т. п.[269] В таком простецко-клерикальном контексте и самодельная вятская «молитва для водителей» выглядит вполне органично.
Обереги в пути
Примечательна старинная марийская народная пословица, которая в переводе звучит так: «При выезде на дорогу имей при себе оружие (защиту; букв.: нож с топором)»[270]. А таджики говорили: жизнь человека в пути – что слеза на краю ресницы[271].
В дорогу брали с собой разные обереги и амулеты – предметные и растительные, суеверно-языческие и христианские.
И. П. Сахаров писал: «С незапамятных времен ведётся поверие, что если кто хочет быть цел в дороге, тот запасайся для этого вощанками, в которых сварен был чертополох. В великорусских губерниях промышляют вощанками старушки-переходницы, исходившие все пути и дорожки от Москвы реки до Иордана. Для совершения обряда чертополох предварительно кладётся на семь дней и ночей под подушку. Его не должен никто ни видеть, ни трогать. На восьмую ночь, последнюю на святках, приносят чертополох к старушке-переходнице. Она варит его, с особенными обрядами, с воском и ладонном (так! –
В старинной тетради-травнике, которую в конце XIX в. переписал знаток удмуртских и русских народных традиций Г. Е. Верещагин, говорилось о волшебной траве, именуемой «царь». Она росла «на болотах, где клюква родится» и помогала от многих бед и напастей. Вот её-то рекомендовалось брать с собою «которому человеку ездить»[274].
Разумеется, были и другие чародейные травы, помогавшие путнику, оберегавшие в дороге, спасавшие от разбойников, колдунов, прочих злых людей и демонов, на которых можно было набрести в дороге[275].
У русских крестьян Среднего Урала предохранительным средством от «уроков» (то есть от недомогания, обычно вызываемого магическими средствами) служила поваренная соль. Например, перед тем, как детям выйти на улицу, мать могла посыпать им головы поваренной солью. И отправлявшийся в путь ямщик посыпал солью спины лошадей. В качестве дорожного оберега иногда брали с собой «громовую стрелу»[276] или же щепки дерева, разбитого молнией, – эти особенные предметы старались заполучить и хранили в доме[277]. Отправляясь в дальнюю дорогу, русские жители Архангельского края сыпали немного соли на голову или за ухо. И вообще в народной культуре соль считалась мощным охранительным средством. Её, как и хлеб, освящали в церкви. Она применялась от сглаза[278].
С XIV в. на Руси, как ранее в Византии, изготавливали литые медные панагии – специальные изделия из двух круглых створ, соединённых шарниром. В монастырях совершались возношения части просфоры в честь Богородицы (собственно, именно Богоматерь греки и называли «Панагиею», то есть Всесвятой). А затем освящённый во имя Богородицы хлеб брали в дорогу, считая его спасительным средством. Если в пути человек заболевал, то вынутая из панагии частица освящённого хлеба заменяла причастие. Обряд возношения богородичного хлеба – «чин панагии» – был заимствован из Византии. Он совершался не только при монастырях, но также и при великокняжеском, а позднее – при царском дворе. Медные панагии получили особое распространение в XV–XVI вв. Панагии могли быть не только медными, но также и каменными, костяными, деревянными. Всё же чаще они бывали металлическими, даже золотыми и серебряными. Эти особые двустворчатые священные ёмкости для хлеба в церковных описях тех времён именовались «воротными, «походными», «складными». На медных панагиях обычно бывали изображения Богородицы, распятия, Троицы[279].
Как уже было отмечено, Богородица сама по себе считалась заступницей и помощницей в пути. Кроме того, охранителем в пути был домашний хлеб. Значение хлеба в традиционной духовной культуре славян весьма разнообразно, оно включало также свойства оберега, отгонявшего всякое зло. Отправлявшемуся в дальний путь давали с собой хлеб не только как пищу, но и в качестве талисмана[280].
Так бывало у русских, равно как и у других земледельческих народов, например украинцев. У тех кусочки хлеба вместе с бумажкой, на которой была записана молитва (псалом «Живый в помощи»), давали уходящему на войну. А испечённый перед отправлением в путь хлеб, оставаясь дома на столе, хранил путешественника[281]. В Вятском крае отмечены слова «попутник» (употреблялось только во множественном числе), «подорожник» (чаще – во множественном числе). Это «хлебное изделие, испечённое в дорогу». И вот пример из народной речи: «Подорожники забывать нельзя: плохая примета»[282]. Наверное, потому и сложилась такая примета, что эта обрядовая выпечка во время пути охраняла путника. В д. Старое Закружье Ветковского района Гомельской области Белоруссии в 2008 г. записан рассказ о том, что в церковный праздник Фомино воскресенье «даюць же ўсiм хлеб на здароўя i для храненiя ўсяго года… цi ты ў машынi едзиш, цi ты пешкi ходзiш, штоб крошычка хлеба етага ляжала ў карманi»[283]. Оберегающее значение хлеба характерно и для удмуртов. «Утром удмурт не выходил из дома, не отведав хлеба, который, по его представлению, обладал магической силой оберега. Отправляясь в дорогу, брал с собой кусок хлеба, ибо неизвестно, как сложится день вдали от дома, и домашний хлеб не только утолит голод, но и убережёт от порчи, сглаза и злых духов. Неспроста удмурты говорят: “
Поделиться книгой: