Помоги проекту - поделись книгой:
Вильгельм Кюхельбекер обладал нелепой и смешной внешностью: длинный, нескладный, худой, с удивленно округленными глазами. Характер был под стать внешности – обидчивый, вспыльчивый, самолюбивый. Прозвище среди лицеистов носил – Кюхля. Ко всем своим выпуклым и оригинальным чертам личности Кюхля еще имел неосторожность писать бездарные стихи и, как водится, становился мишенью для дружеских насмешек Пушкина и других лицеистов. Способность же Александра Сергеевича подшучивать над своими товарищами была хорошо известна. Однажды поэт заболел и лежал в лазарете. Там он написал «Пирующих студентов» и пригласил близких приятелей послушать новинку:
Все внимательно и серьезно слушали, и вдруг:
Под общий дружный смех после двух последних строчек Кюхельбекер тоже был вынужден натянуто улыбаться.
Искреннего романтика и идеалиста, человека добрейшей души, Кюхельбекера Пушкин любил, но шутить в адрес друга не переставал. Вильгельм часто посещал Жуковского и имел обыкновение читать свои стихи, не зная меры. Жуковский утомлялся, но стойко терпел. Однажды Жуковский не пришел на званый вечер и на вопрос, почему отсутствовал, ответил: «Я еще накануне расстроил себе желудок, к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома». Пушкин откликнулся на это событие стихами:
Кюхельбекер вспылил не на шутку и вызвал Пушкина на дуэль. Никто не мог отговорить его от опасного поединка. Бывшие друзья прибыли на место поединка. Зима, снег. Кюхельбекер стрелял первым, но промахнулся. Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища, но тот вне себя от гнева требовал: «Стреляй, стреляй!». Пушкин с большим трудом его убедил, что стрелять невозможно, потому что снег набился в ствол. Подошел близко к другу и мягко сказал:
– Полно дурачиться, милый, пойдем пить чай, – и подал ему рук у.
Поединок был отложен до таяния снегов. Зима кончилась не завтра, и спустя некоторое время они окончательно помирились.
Пушкин и барон М. А. Корф, лицейский товарищ Пушкина, жили в одном доме. Камердинер Александра Сергеевича под воздействием паров Бахуса ворвался в прихожую Корфа с целью затеять ссору с камердинером хозяина. На шум вышел Корф и, будучи человеком вспыльчивым, щедро всыпал зачинщику палкой.
Пострадавший пожаловался Пушкину. Александр Сергеевич вспылил в свою очередь и немедленно вызвал Корфа на дуэль.
На письменный вызов Корф ответил таким образом: «Не принимаю вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы – Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер».
Обычно Пушкин, обладающий огромной долей злого остроумия, желчного и разящего без жалости юмора, применял свое оружие только против своих литературных врагов или людей, которые его чем-то болезненно задевали. Как ярко представлено в следующей эпиграмме:
Однако бывало и по-иному, на одном званом вечере Пушкин, еще в молодых летах, был пьян и вел разговор с одной дамой. Следует добавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная в беседе с поэтом, она спросила, желая его уязвить:
– У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?
– Нет, сударыня, – отвечал он, – рябит!
Петр Павлович Каверин, весельчак, лихой повеса и проказник, приятель Пушкина, часто вспоминал о бурной дружеской вечеринке, в которой кроме него участвовали приятели Щербинин, Олсуфьев и другие. Пушкин о памятном вечере оставил поэтический отзыв:
Из воспоминаний Анны Петровны Керн: «На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его, мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие… Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и, когда я держала корзинку с цветами, Пушкин вместе с братом Александром Полторацким подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: «А этот господин будет, наверно, играть роль аспида?». Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла. После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках. За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: «Позволительно ли быть такою хорошенькою!». Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай. Пушкин сказал брату: «Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн: хотела ли бы она попасть в ад?». Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. «Ну, как же ты теперь, Пушкин?» – спросил брат. – «Я раздумал, – ответил поэт, – я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины».
Известно, что в давнее время должность обер-прокурора считалась доходной и, кто получал эту должность, тот всегда имел возможность поправить свои финансовые дела. Сидит Пушкин у супруги обер-прокурора. Огромный кот лежит возле него на кушетке. Пушкин его гладит, кот выражает чрезвычайное удовольствие громким мурлыканьем, а хозяйка настойчиво просит сочинить экспромт. Шаловливый молодой поэт, как бы не слушая хозяйки, обратился к коту:
«Одна черта водилась за молодым Пушкиным: придет, бывало, в собрание, в общество, и расшатывается. «Что вы, Александр Сергеевич?» – «Да вот выпил 12 стаканов пуншу!». А все вздор, и одного не допил», – вспоминал Федор Николаевич Глинка.
Молодой Пушкин был очень крепок, мускулист и гибок. Гимнастические упражнения, ходьба пешком, плавание, езда верхом и фехтование поддерживали его великолепную физическую форму.
На одном дружеском кутеже Пушкин побился об заклад, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. Исполнив, однако, первую часть обязательства, он лишился чувств и движения. Присутствующие с трудом заметили, что Александр Сергеевич еле заметно сгибал и разгибал мизинец левой руки. Придя в себя, Пушкин стал доказывать, что все время помнил о закладе и что двигал мизинцем в доказательство того, что не потерял сознания. По общему решению, пари было им выиграно.
В семействе Пушкина сохранился такой анекдот о нем. Однажды на упреки семейства в излишней распущенности, невоздержанности и вызывающем поведении, которые могут иметь для него роковые последствия, Пушкин отвечал: «Без шума никто не выходил из толпы».
Друзья Пушкина в один голос утверждают, что, за исключением двух первых лет его жизни в свете, никто так не трудился над дальнейшим своим образованием, как Пушкин. Он сам несколько позднее с упреком говорил о современных ему литераторах: «Мало у нас писателей, которые бы учились, большая часть только разучиваются».
На одном из званых обедов чрезвычайно разговорчивый чиновник по фамилии Ланов заглушал всех сидящих за столом. Его пустые и хвастливые речи были вынуждены слушать из вежливости и невозможности перебить. Наконец, опьяненный вниманием оратор договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина как самого лучшего средства от многих болезней.
– Особенно от горячки, – заметил Пушкин.
– Да, таки и от горячки, – возразил чиновник с важностью, – вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель… так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло.
При этом Ланов зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, отвечал он:
– Быть может, но только позвольте усомниться.
– Да чего тут позволять? – возразил грубо важный Ланов, – что я говорю, так, а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится.
– Да почему же? – спросил Пушкин с достоинством.
– Да потому же, что между нами есть разница.
– Что же это доказывает?
– Да то, сударь, что вы еще молокосос.
– А, понимаю, – смеясь, заметил Пушкин. – Точно, есть разница: я молокосос, как вы говорите, а вы – виносос!
Чиновник от неожиданности растерялся и обескуражено замолчал, а все присутствующие весело расхохотались. Ланов просто ошалел от обиды. Дело чуть не дошло до дуэли. Позже Пушкин вдогонку отхлестал Ланова эпиграммой:
В доме Никиты Всеволожского, водевилиста, переводчика, страстного театрала, основателя общества «Зеленая лампа», с Пушкиным приключился забавный случай. У последнего был старый дядька-камердинер, очень преданный, но чрезвычайно упрямый и своевольный. Он слышал, как Александр Сергеевич жаловался при нем на одного издателя, требующего окончания поэмы, за которую Пушкин уже получил деньги вперед. Однажды Александр Сергеевич зашел утром к Никите Всеволодовичу, но последний был на охоте. Старик-дядька воспользовался случаем и стал приставать к Пушкину, чтобы он немедля закончил поэму, за которую получил деньги. Пушкин его обругал и категорически объявил, что никогда эту поэму не допишет. Упрямый старик, нисколько не смущаясь, запер Пушкина на ключ в кабинете Никиты Всеволодовича. Что ни делал раздосадованный Пушкин, но камердинер, стоя за дверями, твердил одну и ту же фразу:
– Пишите, Александр Сергеич, ваши стишки, а я не пущу, как хотите, должны писать и пишите!
Пушкин, понимая, что до вечернего возвращения Никиты Всеволодовича упрямец его не выпустит, смирился, сел за письменный стол и до того увлекся, что писал, не вставая, до следующего дня. Вечером и ночью он отгонял от письменного стола старика и прибывшего на подмогу Никиту Всеволодовича с безуспешными попытками уложить поэта спать. Так, благодаря требовательности камердинера, Пушкин окончил в срок одну из своих знаменитых поэм.
Во время пребывания Пушкина в Екатеринославе, где молодого поэта уже считали знаменитым и весьма многообещающим, восторженные поклонники его таланта – профессор Екатеринославской семинарии А. С. Понятовский и богатый помещик С. С. Клевцов – захотели с ним познакомиться. По возрасту господа были почти ровесниками Александра Сергеевича. Самостоятельно нашли убогую квартирку, где остановился поэт, вошли и замерли на пороге в немом почтении. Пушкин встретил непрошеных гостей с икорным бутербродом во рту и стаканом красного вина в руке.
– Что вам угодно? – спросил он вошедших холодно.
– Желали иметь честь видеть славного писателя! – бойко ответили гости.
На что славный писатель отчеканил им фразу:
– Ну, теперь видели? До свидания!
Жизнь в ожидании своей дальнейшей отправки на Кавказ в глухом и бедном городе тяготила молодого человека. Казалось, Пушкин две вынужденные недели нарочно поддразнивал и эпатировал дерзким поведением провинциальную публику, развлекая себя и испытывая на прочность местные нравы.
В Екатеринославе губернатор Шемиот давал обед и пригласил поэта как почетного гостя. Пушкин вошел в зал, когда все уже собрались. Костюм его был весьма эксцентричен, если не сказать скандален, на нем красовались прозрачные кисейные панталоны без нижнего белья. Все присутствующее общество пришло в замешательство: мужчины остолбенели, женщины перешептывались и посмеивались, обмахивая веером раскрасневшиеся от смущения лица. Пушкин вел себя непринужденно и как будто не замечал произведенного им ошеломляющего эффекта. Жена губернатора, госпожа Шемиот, чрезвычайно близорукая, не видела особенностей его наряда и продолжала непринужденно общаться с остолбеневшими гостями. Наконец, одна из присутствующих дам объяснила ей суть происходящего и посоветовала скорейшим образом удалить из гостиной дочерей-барышень ввиду крайнего неприличия ситуации. Госпожа Шемиот решительно отказывалась верить сказанному, продолжая уверять собеседницу в том, что у Пушкина просто летние панталоны бежевого или телесного цвета. Исчерпав доводы, губернаторша поддалась порыву установить истину самостоятельно, вооружилась лорнетом, подошла поближе, отбросив приличия, пригляделась и чуть было не лишилась чувств…
Дочери были немедленно изолированы. Хозяйка возмущена. Пушкин остался невозмутим – проделка сошла ему с рук.
Кто-то из знакомых, неожиданно встретив Пушкина в Киеве, спросил, как он попал туда.
– Язык до Киева доведет, – засмеялся Пушкин, намекая на причину своего удаления из Петербурга.
Однажды в Кишиневе, в бильярдной кофейни Фукса, Пушкин, будучи навеселе после обильного угощения жженкой, мешал играть на бильярде генералу Федору Федоровичу Орлову и его партнеру по игре полковнику Алексееву. Первый некоторое время вяло отбивался, потом вспылил и выкинул поэта из окна. Пушкин снова вбежал в бильярдную, схватил шар и запустил в Орлова, которому попал в плечо. Орлов бросился на него с кием, но Пушкин выставил вперед два пистолета и коротко пригрозил: «Убью». Орлов в ответ назвал его школьником, а Алексеев хмуро добавил, что школьников жестоко проучивают. Пушкин обоих вызвал на дуэль, а Липранди пригласил быть секундантом. На все уговоры «замять дело» он гневно отвечал:
– Ни за что! Я докажу им, что я не школьник!
Скоро Пушкин одумался:
– Гадко, да как же кончать?!
Иван Петрович Липранди подсказывал:
– Очень легко, вы первый начали смешивать их игру: они вам что-то сказали, а вы им вдвое, и, наконец, не они, а вы их вызвали! Следовательно, если они придут не с тем, чтобы становиться к барьеру, а с предложением помириться, то ведь честь ваша не пострадает.
Но даже и тогда, когда Орлов и Алексеев согласились приехать к Пушкину, чтобы прекратить «дело», поэт все сомневался и обеспокоено спрашивал у Липранди: не пострадает ли его честь.
Пушкина часто приглашали на все праздники и вечера, он же охотно посещал всех приглашающих. Любимыми занятиями на балах у него были карты и танцы. После каждого званого вечера у него появлялась одна, а то и две восторженные почитательницы. Пылкое сердце поэта не оставалось безучастным, в нем то и дело поселялись все новые и новые музы. «Нередко мне приходилось слышать: «Что за прелесть! Жить без нее не могу!». А на завтра подобную прелесть сменяли другие», – вспоминал Горчаков Владимир Петрович, ближайший друг Пушкина в Кишиневе и большой ценитель его творчества.
Пушкин на юге выдержал не одну горячку и несколько раз брил голову. Не желая носить парик, надевал молдаванскую шапочку или ермолку. Темперамент и фантазия Александра Сергеевича причиняли массу хлопот и смешных положений окружающим его людям. Остроумие, ветреность, насмешливость, дерзкие выходки, игривое своеволие, эпиграммы производили настоящий фурор в провинциальном обществе. Пушкин был предметом острого любопытства, бесконечных сплетен, и восхищенных рассказов по всей России. «Пушкин так умел обустраивать свои выходки, что на первых порах самые лучшие его друзья приходили в ужас и распускали вести под этим первым впечатлением. Нет сомнения, что Пушкин производил и смолоду впечатление на всю Россию не одним своим поэтическим талантом. Его выходки много содействовали его популярности, и самая загадочность его характера обращала внимание на человека, от которого всегда можно было ожидать неожиданное», – писал приятель Пушкина князь Павел Петрович Вяземский.
В один из приездов в Каменку к своему другу Давыдову Пушкин произвел глубокое впечатление на встретившую его при въезде в имение, девочку. Человек необыкновенной наружности в странной повозке, запыленный, с порывистыми движениями и быстрой возбужденной речью, показался девочке настолько необычным, что она бросилась от него прочь с громким и испуганным криком о том, что привезли сумасшедшего.
В Каменке Пушкин завершил «Кавказского пленника» и писал его в бильярдной, лежа на бильярдном столе. Работал он как одержимый, не отрываясь от листков, которые, не отвлекаясь ни на что, быстро заполнял своим размашистым почерком. Однажды Александра Сергеевича позвали в гостиную, он велел лакею принести рубашку, чтобы переодеться к обеду. Лакей принес наглаженную рубашку. Пушкин продолжал писать, лакей сделал слабую попытку обратить на себя внимание, Пушкин не оторвался от листка и пера. Так бедный малый и простоял несколько часов с рубашкой в руках.
В Кишиневе Пушкин жил в маленьких комнатках, не отличавшихся изысканной обстановкой. Постель его была всегда измята, а потолок разукрашен замысловатым узором из каких-то странных пятен. Их загадочное происхождение объяснялось просто: поэт любил лежать в постели и стрелять из пистолета в потолок хлебным мякишем, но не стихийно, а эстетически, пытаясь воссоздать какой-либо замысловатый орнамент.
Во время южной ссылки Пушкин вставал на рассвете, брал с собой карандаш, записную книжечку и долго гулял в саду, иногда уходил далеко в поля. Во время прогулки Александр Сергеевич несколько раз останавливался и интенсивно делал записи в свою книжку. Если он работал дома, то приказывал с утра жарко растопить печь и ходил по комнате, шлепая турецкими туфлями по полу весь день, изредка прерываясь на записи. В такое время он находился в особом состоянии и не любил, когда его отвлекали. Однажды к нему отправили какого-то молодого человека с поручением, тот вошел некстати, и Пушкин бросился на него со сжатыми кулаками. Наверняка побил бы, если бы тот стремглав не убежал. С тех пор если прислугу посылали за Александром Сергеевичем, то ей необходимо было вначале подсмотреть в окно, чем он занят. Если он работал, никто не смел перешагнуть порог его комнаты. В один из таких моментов экономка, по самоуверенности пренебрегшая опытом прислуги, вошла к Пушкину. Поэт скомкал бумагу, на которой писал, и в сердцах швырнул ей в лицо. Женщина городского сословия Катерина оторопела, испугалась, убежала и потом несколько дней дулась на Пушкина. Александр Сергеевич не переставал искренне перед ней извиняться, объясняя столь эмоциональные поступки тем, что это на него «находит», когда он пишет.
Любимым занятием Пушкина была верховая езда, порой поэт мог целый день провести в седле. Проезжая однажды по одной из многолюдных улиц Кишинева, Александр Сергеевич увидел в окне хорошенькое личико, пришпорил коня и въехал на самое крыльцо, дабы произвести неизгладимое впечатление. И ему это удалось – девушка упала в обморок. Родители пожаловались наместнику Бессарабской области Ивану Никитичу Инзову, который в назидание незамедлительно отобрал у Пушкина сапоги на два дня для неукоснительного соблюдения домашнего ареста.
В Кишиневе Пушкин любил гулять в самых разнообразных костюмах. В костюме турка, в широчайших шароварах, в сандалиях, с феской на голове, важно покуривая трубку, а то вдруг появлялся греком, евреем, цыганом. Разгуливая в праздничные дни в своих оригинальных, ярких костюмах, Александр Сергеевич присоединялся к молдавским хороводам, не стесняясь зрителей, которые приходили специально «смотреть Пушкина». Разгоряченный после плясок, он переходил в общество наблюдателей из образованного круга, которым принимался с восторгом рассказывать, как весело отплясывать «джок» под звук молдавской «кобзы».
Одна молдавская барыня любила снимать свою обувь, садясь в гостях на широкий молдавский диван. Пушкин-шутник заметил эту привычку и однажды стащил ее туфли, аккуратно вытаскав по одной с помощью трости. Барыня поднялась уйти, не нашла своих башмаков и, к веселью окружающих, смущенно прошлась в одних чулках до дверей, где Александр Сергеевич вернул ей обувь и озорно извинился в «
Фамилию Пушкина молдаванам трудно было произносить, и они прозвали поэта «куконаш Пушка» (паныч Пушкин). Его самобытные ухаживания за молдаванками вынуждали родителей и женихов жаловаться Ивану Никитичу Инзову на смущение нравов ввиду чрезвычайной ветрености и дерзости его чиновника. Инзов разбирал обращения всенародно, приглашал жалобщиков и заставлял их в присутствии «куконаша Пушки» излагать свои претензии.
Поделиться книгой: