Свет мой, зеркальце…

Старик с зеркалом был рядом.

Позади старика мир истончался, распадался и исчезал, уходил в мглистую бесконечность — там больше не было домов, стекол, зеркал, отражений, там был конец зазеркалья, и фигура ничего не подозревающего старца, пенсионера на скамейке, обретала символическое значение: хранитель, последний страж на границе бытия…

— Раскатал губу, да?! На чужое, да?!

Голос судьбы был женский, чтоб не сказать, девичий. Защищаясь, Ямщик вскинул палку, но наследие Петра Ильича мало помогло ему. Второй удар снес палку Ямщику же в лоб. Слезы градом брызнули из глаз, Ямщик застонал и опрокинулся на спину. Его качало, баюкало, приглашало ко сну: долгому, если не вечному.

Одуряюще пахло по̀том: смерть, наверное, только что вернулась с пробежки. Цветы, вспомнил Ямщик. От зомби пахло цветами. Неужели надо умереть, чтобы запах сменился?

— Извини, папик. Nothing personal, only business.

Она стояла над ним, небрежно, как в кино, положив на плечо бейсбольную биту. Она очень нравилась самой себе: хулиганского вида девица с инфантильными «хвостиками», свисающими на манер ушей спаниеля. Розовые шортики в обтяжку, голый живот, кольцо в пупке. Острые грудки выпирают из-под красного топика, дразнят тугими сосками. На топике — изображение ухмыляющейся девицы с «хвостиками», с битой на плече, в шортах и топике с изображением девицы…

У Ямщика закружилась голова.

— Свет мой, зеркальце…

Он дернулся раздавленным тараканом.

— Сегодня не твой день, папик, — на лицо девицы упала тень сочувствия. Так сочувствуют дантисты, ни на миг не прекращая орудовать бормашиной. — Запомни: Лермонтова 4, цокольный этаж. В тренерской — ноутбук, он рабочий. Запомнил? Дарю, не жалко. Ну все, good night, мне пора.

Бита взлетела и опустилась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я ПРЕКРАСЕН, СПОРУ НЕТ

Глава пятая

Если я зеркало, а ты отражение, Тогда в чем же секрет между двоими, Между мной и тобой, сколько бы их ни было? О, я не против всего, что вокруг, Только держи это подольше, Подальше от меня. Питер Хэммилл, «Отражения в зеркале»

1

Граждане, чей это кот?

Возле витрины с сырами толклись покупатели. Румяная продавщица, снежная баба в хрустко-выглаженном халате, была нарасхват:

— Мне грамм двести «Маздама». Да-да, вон тот кусочек…

— «Тараса»! Дайте «Сытого Тараса»…

— …упаковку «Камамбера»…

— «Российского» свесьте…

— Мацарелу! Хоцю мацарелу!

— Ты не любишь «Моцареллу»…

— Люблю! Мацарела! Ма-а-а!

С размаху, а главное, без последствий Ямщик врезался в толпу сырофилов. Он катил перед собой дубликат-тележку, нагруженную дубликатами добычи, что называется, с горкой: кольцо «Краковской», шмат «царской» буженины, пара «кнутиков» — в охотничьих сосисках (полметра в длину!) Ямщику сперва понравилось название, а вкус он оценил позже — батон «для лентяев», нарезанный загодя, полбуханки «Бородинского» с тмином, дюжина отборных груш «Бэра»…

Нечувствительно расчленяя народ локтями и плечами, он подогнал тележку ко входу для персонала и нырнул за прилавок, прямиком к снежной бабе, трудившейся в поте лица. Ноябрь, подумал Ямщик. Ноябрь на дворе, а здесь, в супермаркете, март, даже супермарт, и вот: баба тает, сочится блестящими каплями. Эй, снеговица? Не прогонишь наглеца?! Со стороны покупателей витрину закрывало стекло; но если ты — ноль без палочки, кто помешает тебе зайти с тыла, получив полный доступ к благоухающим сокровищам? «Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят, — писал мудрый Вадим Шефнер, — ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья…»

А про сыр Шефнер, кажется, ничего не писал.

Сыр Ямщик любил с детства. При нынешнем изобилии его гурманские аппетиты сдерживал лишь фактор финансовый: цены на «Gorgonzola» или «Bergader» кусались. Теперь же Ямщика не сдерживало ничего — хвала торговым залам с их изобилием отражающих поверхностей, металлических стоек и зеркальных витрин! Хоть какой-то плюс в болоте, кишащем минусами. Ямщик вспомнил, как школьником впервые услышал слово «сыроедение» — и обзавидовался! Вот ведь изысканная диета, состоящая из одного сыра! Вернее, из многих сыров. Его ждало глубокое разочарование: сыроедение на поверку оказалось жесточайшим вегетарианством — сырые овощи и фрукты. Тем не менее, идея правильного «сыроедения по-ямщицки» гвоздем засела в голове юного оболтуса — и теперь, в изгнании, нашла свое долгожданное воплощение. Раз в месяц — случалось, что и дважды — Ямщик устраивал себе «fromage-apothéose», питаясь с утра до вечера любимыми деликатесами: сыры твердые и мягкие, с травами, орехами и пряностями, с плесенью белой, голубой, красной; соленые, копченые, крученые косичкой, коровьи, овечьи, козьи, вымоченные в вине и пиве — разило от последних оглушительно, но вкус искупал вонь. Почему не чаще? Во-первых, желудок не казенный, сорвешь — пожалеешь. А во-вторых, праздник должен оставаться праздником, иначе превратится в рутину…

К сожалению, сыр в деревянных коробках, а также запакованный в фольгу, вощеную бумагу или пластик при вскрытии оказывался чем угодно, только не вожделенным лакомством. Ямщика до сих пор тянуло блевать, едва он вспоминал вид и запах распечатанной гадости. Та же омерзительная метаморфоза происходила с тушенкой, шпротами, консервированными сливами и ананасами; с крупой, если упаковка не была прозрачной. Вскроешь жестянку, сделаешь неосторожный вдох, бросишь случайный взгляд — караул! Наверное, продукт, чтобы стать съедобным для таких, как Ямщик, должен был где-то отражаться в момент приобретения, как говорят французы, a la naturel. Если же вместо продукта отразилась коробка или банка, значит, ешь банку, коробку жуй, а внутрь, буржуй, соваться не моги! Даже если то, что внутри — бывали случаи! — выглядело вполне прилично (отражалось во время упаковки, что ли?), пробовать «еду̀-из-ларца» означало схлопотать беспощадный понос дня на три-четыре.

Из-за чертова ограничения Ямщику не удалось попробовать ряд экзотических сыров, но он не терял надежды, регулярно наведываясь в соответствующие отделы: а вдруг?

Сегодня завезли датский «Castello» — к счастью, не только порционный, по сто грамм в фольге, но и развесной. Мягкий светло-бежевый срез с темными прожилками манил к себе. Въехав боком в равнодушную к насилию продавщицу, Ямщик потянулся, ощутил под пальцами податливую вкуснятину… Слишком податливую! Выполняя чей-то заказ, снежная баба полезла за соседним куском «Рокфора», и пальцы Ямщика по самые костяшки погрузились в бурую, взвизгнувшую от прикосновения слизь. Всего на пару секунд рука продавщицы встряла между лакомством и зеркальной, кипящей живым туманом боковиной витрины, смазав отражение «Castello» — и вот, пожалуйста!

С пальцев стекала, капала на джинсы смолистая жижа. Сырный парижский parfum сменился острейшим запахом креозота, словно зал супермаркета вместо плитки вымостили шпалами захудалой железнодорожной колеи. Ямщик расчихался самым позорным образом, из глаз градом брызнули слезы. Брезгливо стряхивая капли испорченного «Castello», он огляделся по сторонам, высмотрел рулон шершавой оберточной бумаги, оторвал кусок — и с тщательностью параноика начал оттирать с пальцев липкую массу. Кто тебе доктор, торопыга? Знаешь ведь: любая помеха, любое препятствие, закрыв ближайший «проектор реальности», безнадежно портит вещи и продукты.

Грабли вы, мои грабли! Сколько я еще на вас наступлю?!

Прошло минут пять, если не больше, пока результат не удовлетворил Ямщика: на покрасневших, как с мороза, пальцах не осталось ни пятнышка. Жаль, запах остался: креозот уступил место нашатырю, к счастью, слабенькому. Сходить вымыть руки? Ладно, обойдемся. Он с треском отодрал дубликат от кулька из прозрачного полиэтилена, надел на руку; дождался, пока продавщица перейдет к весам — и со второй попытки добыл-таки приглянувшийся ломоть «Castello», а заодно осьмушку «Bergader Bavaria Blu». Сам Ямщик мог хоть с головой влезть в витрину: его присутствие не влияло на свойства отраженных объектов. Взять? Да. Съесть? Без проблем, если исходник хорошо отражался. Превратить в гнильё, заслонив зеркало? И не мечтай!

Он и не мечтал. Еще не хватало продукты портить!

Жадность требовала брать и брать, но Ямщик натравил на дуру всех собак здравого смысла. Пропадет! В холодильник не положишь — в холодильнике нет зеркал, все мигом обернется тыквой, как Золушкина карета, вернее, прокисшим супом из тыквы; а в теплом помещении с зеркальными стенами сыр тоже долго не протянет. Да, дубликаты, копии. И что? Ямщику претило набирать гору снеди, чтобы потом снести бо̀льшую часть на помойку.

Он огляделся в поисках Зинки — и не обнаружил зомби в зоне видимости.

— Котя!

— И правда! Ты откуда здесь? Потерялся? Кис-кис-кис…

Арлекин с откровенным скепсисом косился на мамашу, присевшую на корточки с целью подкупить «котю» лаской, и ее сопливое чадо. Мать с ребенком, как и другие покупатели в центре торгового зала, напоминали джиннов из мультфильмов: от макушки до пояса — люди как люди, а ниже — зыбкое марево. Ноги — хвосты змей-призраков: извиваются, метут по полу. Ближе к зеркальным витринам, там, где ничто не заслоняло дымные проекторы, человеческие фигуры обретали плотскую цельность. Странное дело: трехлетний карапуз, от горшка два вершка, тоже был материален верхней своей частью. К вывертам зазеркалья Ямщик привык, усвоил: ни одна закономерность не работает здесь на сто процентов. Из любого правила есть тьма исключений: одни безобидны, зато другие — только успевай уворачиваться!

— Кис-кис-кис!

Ага, как же. Арлекин просто разогнался.

— Котя! Хоцю!

С решимостью самоубийцы малыш двинулся к «коте», выставив вперед пухлую ручонку. Арлекин отодвинулся, удерживая дистанцию. Малыш продолжил наступление, но был пойман бдительной мамашей за капюшон курточки:

— Миша, не трогай! Поцарапает!

— Котя! Хоцю!

— Это чужая котя. Поцарапает, будет вава.

— Хоцю! Хоцю! Хоцю-у-у!!!

— Миша, прекрати!

Уразумев, что рыжий прохвост не расположен общаться с Мишей, женщина выпрямилась, продолжая удерживать рвущееся к коту чадо.

— Граждане, чей это кот?

Вопрос повис в воздухе. Ближайшие покупатели начали оборачиваться — и ответ пришел, откуда не ждали:

— С животными не положено!

С двух концов зала спешили охранники. Черную готичность их формы портили оранжевые надписи-штампы «ОХРАНА», сделанные на спинах курток. Тот, что повыше, на ходу бормотал в рацию; тот, что пониже, кричал:

— Запрещено! Немедленно заберите!

Блюстители порядка выглядели абсолютно материальными: от ботинок с тупыми носами до бейсболок с корпоративными эмблемами. Таким было особое свойство людей при исполнении.

— Заберите вашего кота!

— Это не мой кот!

— Котя! Хоцю!

— А чей?

— Откуда я знаю?!

— Вы его гладили!

— Я?

— Хотели погладить!

— Я хотела выяснить…

— Извините за недоразумение! Спасибо за бдительность!

— Коту здесь не место!

— Котя! Место! Хоцю!

— Миша, прекрати. Вот дядя охранник заберет тебя!

— Не забе’ёт!

— Заберет и поставит в угол.

— Не хоцю-у в угол!

— Идем, купим тебе…

— Шикалатку! Хоцю шикалатку!

— Граждане, чей кот?!

— Приблудный. Давай, обходи сзади…

Ямщик занял позицию поудобнее и принялся наблюдать за развитием событий. За Арлекина он не беспокоился. Вокруг начала собираться толпа зевак. Призывы «Разойдитесь, граждане! Здесь нет ничего интересного!» зевак только раззадоривали. Хамски задрав заднюю лапу, Арлекин вылизывал себе причинное место. Когда охранник, решив, что подобрался достаточно близко, прыгнул на кота, Арлекин перебрался на метр дальше, и охранник с размаху грохнулся на четвереньки.

— Блин!

Похоже, бедняга зашиб колени и локти. Напарник кинулся к нарушителю спокойствия, желая принять участие в охоте, но Арлекин, шут гороховый, нырнул под ноги почтенной публики — и исчез.

Исчез для всех, кроме Ямщика. В отличие от обитателей первичной реальности, Ямщик прекрасно видел рыжего прохвоста, и качество отражений не играло тут никакой роли. Еще одна загадка без ответа: Ямщик не раз имел возможность убедиться, что Арлекин, как и любой представитель кошачьего племени, переходит в зазеркалье и обратно с легкостью актера, скрывающегося за занавесом и вновь выходящего на авансцену. Вероятно, Арлекин вообще не различал реальности, а значит, не замечал переходов. Дорого бы дал Ямщик за такое умение — но, увы, никто не предлагал ему новый талант, пусть даже по драконовской цене. Спросить у Арлекина? Умей кот говорить, наверняка бы не ответил. Нет, не из вредности — вот вы сумеете объяснить, как вы засыпаете и просыпаетесь? А научить этому человека, который никогда не засыпал? Или никогда не просыпался?!

— Где он?

— Куда делся?!

— Туда! Туда побежал!

Смех, гам, сутолока. Качаются руки с мобильниками, включенными на запись. Можно не сомневаться: сегодня же кадры с незадачливыми котоловами появятся на YouTube.

— Вставай! Надо его найти…

Арлекин подошел к Ямщику, подставил челюсть: чеши! Ага, тут, пониже. Даром, что ли, мы тебя потешали? Вот ведь, подумал Ямщик, выполняя приказ. Угадала Кабуча с именем, надо же…

— Зинку не видел? — спросил он у кота.

Арлекин прислушался, повернул голову влево — и вытянул шею, всматриваясь в закуток между хлебобулочным стеллажом и раскладкой конфет. Ямщик проследил за кошачьим взглядом…

— Зинка! А ну кыш!

Облапив за плечи бритоголового амбала в пуховике нараспашку, Зинка сладострастно вылизывала мясистый, в три складки, затылок бедолаги. Широченная грудь амбала, затянутая в бордовую футболку с эмблемой «Chicago Bulls», вздымалась тяжело, с одышливой натугой. Пивной живот трясся, словно мешок ртути. Лицо, еще минуту назад цветом схожее с футболкой, бледнело, сверкало от внезапно выступившего пота. Амбал жалко моргал и дышал через рот, как при гайморите.

— Зинка! Я кому сказал?!

Вот зараза, оглохла. Была б видимой, не миновать бы воплей охраны: «Граждане, чья это зомби?!»

— Брось мужика! Брось!

Арлекин оглянулся на Ямщика: разобраться? Не дожидаясь команды — ну ладно, просьбы — кот с внезапной прытью метнулся через зал, подлетел к обедающей мертвя̀чке и с яростью зашипел на покойницу. Спина дугой, хвост пистолетом; Арлекин распушил шерсть, сделавшись в полтора раза больше. Зинка попятилась, выпустила жертву, с растерянностью заморгала — точь-в-точь амбал. Бритоголовый выдохнул, утер пот со лба и вразвалочку — матрос, сошедший на берег после кругосветки — потопал к ликеро-водочному отделу. Правильно, чувак, соображаешь. Водочки тебе сейчас — в самый раз. А тебе, Зинка…

Ямщик наехал на Зинку тележкой: