Незавершенная Литургия

– Да годиков шесть уже живем.

– И дети есть?

– Двое. Троих народили. Первый рано помер, а остальные зажились. Парни у меня шальные. Дома бываю нечасто. Пороть их некому.

– Скоро советская власть отменит браки. При коммунизме все будут жить, с кем хочут. А детей будет воспитывать государство.

– Да идишь ты…

– Точно. Вот посмотришь. Попов всех к стенке поставим, некому будет венчать. Свобода будет во всем, и в семейной жизни.

– Что же это за семейная жизнь, когда семьи не будет?

– Для человека при советской власти главной будет жизнь общественная, ради идеалов революции, а все остальное так – потребности тела.

– Хорошо. А как тогда тем быть, кто уже оженился? Вот как я, например…

– Проведешь с жинкой своей разъяснительную работу: так, мол, и так, семья – это пережиток царского режима, отголосок нашего темного прошлого, поповские выдумки.

– Да она ж так на дыбки встанет, что и мало не покажется.

– А ты грамотно подойди. Скажи, что ее советская власть сделала свободной. Теперь она сможет свою жизнь устроить, как ей захочется, сокрушить оковы семейного рабства.

– Ха. Ну, ты даешь. Как представлю, что все это ей говорю, так прямо не по себе. Может, в городе это и пройдет, а у нас народ еще крепко за это держится. Да мне тесть за такую агитацию кумпол топором проломит. И правильно сделает. Скажи нашим девкам сейчас, что и так можно, без свадьбы там, без церкви, без родительского благословения, – тут же сгуляются все. Такой разврат начнется, что не приведи бог.

– Отсталый вы народ. Ну ничего, придет время, и революция разгонит мглу вашей патриархальности.

* * *

Громким распевным слогом отец Георгий читал Евангелие: «Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего…» Народ внимал. В руке трепетало пламя свечи. От частого прочтения этого места на страницах темнели сальные пятна. Радостная встреча Девы Марии и «южики ее» Елисаветы окрашивала радостию всякий богородичный праздник. Даже такой, как Покров, который кроме как в России нигде так торжественно и не отмечают, который не имеет основания в Евангельских событиях. Видение Андрея, Христа ради юродивого, во Влахернской церкви Царьграда так полюбилось русскому православию, что Покров Пречистой праздновался всегда наравне с двунадесятыми праздниками в честь Богородицы. Оттого и храмов Покровских, названных в честь этого торжества, на Руси было великое множество.

Сомкнув тяжелые створки Евангелия, батюшка осенил Книгой людей и поставил ее стоя возле дарохранительницы. На том месте, где только что лежало Евангелие, илитон — красный плат, сложенный аккуратным квадратиком, – скрывал антиминс. На этом священном плате с изображением «Положения во гроб Спасителя», который аккуратно раскрывал отец Георгий, виднелся старинный автограф безызвестного архиерея, благословившего некогда служение в этой церкви.

Начиналась сугубая ектения, за которой поминались имена всех живых и умерших. Эта часть богослужения продолжалась обычно долго. Уж больно многих хотелось помянуть, помолиться за всех тех, кто в это смутное время не мог молиться сам, кто по заблуждению своему ушел в обновленческий раскол, кто в нечеловеческих страданиях по малодушию отвернулся от Бога, кто братской любви предпочел классовую вражду и ненависть, кто переступил порог вечности, не сподобившись исповеди, напутствия Святыми Дарами. У батюшки был целый ящик синодиков и поминальников, которые он даже не успевал прочитывать за одну службу, а читал за три-четыре богослужения, присовокупляя к ним и праздничные записки прихожан. На этой молитве держалось все. Он и сам предстоял Богу, со всеми своими немощами, не столько по своему достоинству, сколько по молитвам тех людей, которые за него молили Господа.

Завершалась Литургия оглашенных. Прошения ектеньи настойчиво повелевали выйти этим оглашенным, которых уже многие века не обреталось в Церкви, и потому никто не выходил. Начиналась Литургия верных. Вновь открылись царские врата. Священник вновь покадил алтарь, клирос и молящихся, встал перед престолом с молитвенно воздетыми руками, негромко произнес: «Иже херувимы тайно образующе и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечение». Пели херувимскую, протяжно и умиленно. Пожалуй, трудно представить минуты более трепетные, чем те, когда поют «Иже херувимы». Клирос в эти минуты, уподобившись сонму ангельских сил, воспевает Триипостасного Бога, как некогда может именоваться лик. Некоторые старушки с благоговейным трепетом, робко бросают взгляд через отверстые врата во святая святых в надежде узреть там сослужащих херувимов и серафимов.

Из северных диаконских дверей показалась процессия. Пономарь со свечой и кадилом, а за ним священник с потиром и дискосом в руках свершали великий вход. На сосудах были голубые покровцы с золотой бахромой, такой же возду́х лежал у священника на плече. Остановившись на амвоне, он обернулся лицом к народу и возгласил: «Великого господина и отца нашего Тихона, патриарха Московского и всея Руси…» Эти слова могли стоить ему жизни, произносить имя Предстоятеля Русской Церкви было опасно; после того как он был взят под стражу и обвинен нелепо и зло в противлении новой власти, всякий священник, дерзавший поминать его за литургией, мог легко быть обвинен в том же и арестован. Но в этом поминовении было исповедание веры во Единую Святую Православную Церковь, несмотря на лавину обрушившихся на нее репрессий, твердо стоявшую в своем единстве. Имя патриарха произносилось так, как раненный на поле битвы воин поднимал знамя своего полка. Понимали это все – и духовенство, и миряне. Молились они за своего Патриарха в те дни особенно усердно, понимая, что стоит ему пасть, кормчему корабля церковного, так и весь спасительный ковчег Русского Православия окажется на краю гибели.

* * *

– Когда мы коммунизм построим, я выучусь на летуна. Хочу на аеропланах летать.

– С чего это вдруг?

– Мне давно мечталось летать, как птице. У меня голубятня была. Я смотрел на голубей и думал: «Отчего это людям не дано летать?» Я бы раскрыл крылья и улетел куда-нибудь в жаркие страны.

– Куда ты хотел улететь?

– Да это я давно хотел, в детстве. Семья была у нас большая. Трудился с шести лет, коров пас. Потом отцу стал помогать, водил лошадь, когда тятька пахал. И лес валил, и рыбачил. Все приходилось делать. Не до игрушек было. А душа рвалась в небо. Выйду, бывало, звездной ночью на двор и смотрю на огоньки. Сколько их – без числа. Подняться бы, думаю, ввысь и полюбоваться бы на них вблизи. Они мне каменьями драгоценными казались.

– Мечтатель ты и фантазер.

– А что? Мне казалось, что невозможно это, пока не увидел я аероплана. Вот, думаю, это по мне. Стану я летуном и полечу. Для меня, если хочешь знать, революция открыла все пути. Я и коммунизм себе представляю так – это когда все мечты сбываются.

– Нет, товарищ, не так ты понимаешь коммунизм. Очень узко; я бы сказал, эгоистично. Ты должен думать не о том, что советская власть тебе даст, а о том, что ты сам можешь сделать для Страны Советов. А ты – полечу. Куда ты полетишь, когда и здесь, на земле, еще дел невпроворот.

– А куда мне власть советская прикажет, туда и полечу. И на север, и на юг. И по мирным делам, и на вражьи головы бомбы бросать. Главное – это полет, когда ты смотришь на все вокруг с огроменной высоты и голова кружится.

– Вот попы, между прочим, и виноваты, что мы хуже всех живем. То нельзя да это нельзя – вот и докатились до того, что смеются над нами, мол, лапотная Россия. В то время как в Европе шел вовсю технический прогресс, придумывали всё новые машины, наши мужики в церкви стояли, лбы расшибали, богомольничали. Вот с попами разделаемся, развеем религиозный дурман и заживем полноценной жизнью, не хуже других.

– И на аероплане полетим…

* * *

Царские врата затворились. Батюшка задернул катапитасму и стал снимать покровцы со стоящих на престоле сосудов. «Священство твое да помянет Господь Бог во Царствии Своем», – услышал он чей-то голос с клироса. Окадив воздух ладаном, он передал кадило. Подумалось: «А угодно ли Богу мое священство?» Вспомнил отец Георгий добрые глаза старого владыки и его архипастырское напутствие в день священнической хиротонии: «В нелегкую годину вступаешь ты во пресвитерский сан. Небывалое по жестокости гонение воздвиг враг рода христианского на Церковь Русскую. Множество верных чад с исповеданием на устах оросили своею мученическою кровью многострадальную Землю Российскую. Множество православных бежали и теперь с замиранием сердца следят за судьбами нашими и молятся за нас из своих укрытий. Но множество и смалодушничали, отпали в раскол и всякие ереси, а то и вовсе отвернулись от Бога. Не будем их винить. Кто-то от страха, кто-то от растерянности изменил Православной вере. Прости их, милосердный Господи. Но ради тех, кто еще непоколебимо стоит в Отеческой Православной вере, мы должны свершать неопустительно богослужения, так, как предписывает нам Устав. Алтари не должны закрываться, но служить и напитывать Хлебом Божественной Евхаристии сердца верных и напоять Кровию Христовой жаждущих Причастия Божеству! И в этом святом делании велика честь – быть соработником Христу. Благословляя тебя, отец Георгий, на священническое служение, я отдаю себе отчет, что призываю тебя на битву, как солдата на поле боя. Опасен и труден этот путь, но и слава и честь велика – венец от Бога. А если и суждено пострадать за Христа, то для христианина нет большей награды.

Матушка Зосима, игумения Горицкого монастыря, скрывалась в деревне от ареста. Сильно боялась. Пока однажды не посетила ее блаженная Асинефа и говорит: „Давай одеждами меняться. Я твое игуменское одеяние возьму, а ты мои лохмотья. Придут, спросят: «Кто Зосима игумения?» Я скажу: «Это я». Меня расстреляют, а ты живи. Зато я сразу «пиф-паф» – и в Царствии Небеснем“. Поняла вразумление игумения, не стала меняться, а когда пришли ее арестовывать, вышла с радостию, как на праздник».

Литургия продолжалась. Хор протяжно пел: «Го-спо-ди по-ми-и-луй», пока настоятель читал тайную молитву на просительной ектенье. «Иже служение службы сея открывый нам, и положивый нас грешных, за многое Твое человеколюбие во еже приносити Тебе дары же и жертвы о наших гресех и о людских неведениих!»

Вновь солнечный лучик на какое-то время озарил алтарь. В такие моменты, когда природа улыбалась, хотелось верить в то, что вокруг тебя мир и благополучие. Солнечный свет высекает из памяти детскую радость и зажигает свечи самых сказочных воспоминаний. В такие минуты и алтарь не только олицетворяет рай, но и является таковым. В клубах кадильного дыма, подсвеченных солнцем, есть ощущение облачного парения. Гармонию дополняет стройное пение, ароматы фимиама и золотое убранство иконных окладов. Сердце переполняет тихое ликование и любовь. Хочется заключить в объятия весь мир.

«Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы»…

* * *

Храм Покрова виднелся издали, словно большой белый корабль, он выплывал, окруженный всюду водой. Он располагался на небольшом зеленом мысу, который за долгие годы существования здесь храма «зарос» могильными крестами и был окружен каменной оградой с ажурными коваными решетками. Там, где мыс смыкался с берегом, пролегала болотистая ложбина, практически непроходимая бо́льшую часть года. Единственным путем, ведущим к храму, был длинный деревянный мост на сваях, переброшенный через речной залив, а с того берега добирались на лодках, возле сторожки в реку выдавался причал. Храм настолько гармонично вписывался в окружающий его пейзаж, что, казалось, создан он не руками людей, а сам вырос здесь, как березы на берегу.

На голубом небе клубились серые тучи, солнышко то озаряло все кругом, зажигая краски, то пряталось, и тогда на первый план выходила унылость осенней природы. Деревья уже по большей части лишились своей листвы, и сквозь кружево голых ветвей все прекрасно просматривалось: и домики церковного хутора, и ровненькие квадраты церковных огородов, и дорога, ведущая к храму. По этой дороге неспешным шагом ехали два всадника: один в кожаной куртке и портупее, в форменной фуражке, с маузером в большой деревянной кобуре, а другой – в невзрачном овчинном полушубке, подпоясанном армейским ремнем, и сером картузе. Они оживленно беседовали, то и дело указывая руками на белевший впереди храм. Позади них плелась старая лошаденка, запряженная в скрипучую телегу. Реквизированная в ближайшей деревне подвода управлялась своим хозяином, который предпочел сопровождать представителей власти лично, чтобы уж наверняка получить обратно небогатое, но свое имение. На телеге, кроме возницы, сидели еще четыре красноармейца. Сгрудившись в кучу, они зябко курили, над головами их, задевая друг друга, бряцали штыками длинные винтовки.

До церкви оставалось меньше километра, когда со звонницы донесся колокольный благовест. Всадник в кожанке обернулся к спутнику:

– Что за трезвон?!

– Это служба идет, не тревога. Переполошились бы – не так бы звонили.

– Уверен?

– Точно, точно. Я слыхал, как-то на пожар звонили. Ух, гудеж был – мертвый бы поднялся. Это не тревожный звон, спокойный.

– Интересно, а с колокольни нас видать?

– Думаю, видать. Только, кажись, не разберут, кто к ним едет. Нынче праздник, так к ним вся округа прется.

– Смотри, как бы не спугнуть.

* * *

В храме заканчивали пение «Верую». Пели, по обыкновению, всем миром. Начинался евхаристический канон — самая священная часть литургии. Священник за закрытыми вратами над святыми сосудами веял возду́хом, держа плат на ладонях. Сквозь резное плетение позолоченной резьбы на вратах была видна фигура предстоятеля с воздетыми руками. Высочайшее Таинство пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь Христа, делающее всех верных сопричастными Тайной Вечери, приближалось.

В алтаре время начинает течь медленнее. Все мысли и видения отступают. Только ритмичный диалог священника и клироса, отработанный в словах и интонациях, неизменный от службы к службе, максимальное сосредоточение и пламенеющая молитва заполняют все. Памятуя о том, что за недостойных священников литургию совершают ангелы, отец Георгий чувствовал соприсутствие ангельское, потому как считал себя недостойнейшим служителем. Великие примеры подвижников благочестия из житийной литературы повергали его в благоговейное восхищение. Рядом со святыми молитвенниками прошлого он казался себе всего лишь жалким подражателем, терпимым Богом за недостатком служащих. Молитва его казалась ему слабой, исповедь – редкой, благочестие – внешним. Мало он подвизался, мало побыл возле грамотных отцов, семинарии и той не закончил, а повышал свою духовную образованность по книгам из доставшейся ему в наследство обширной библиотеки покойного владыки. Единственное, что мог он себе поставить в заслугу, так это ту ревность, с которой он относился ко всем своим обязанностям, начиная с богослужебных и кончая заботами настоятеля прихода. Он всего себя без остатка отдал священническому деланию.

«Победную песнь поюще, вопиюще, взывающе и глаголюще». Звездица крестообразно коснулась дискоса и водворена в «горняя» на антиминс.

Перед молитвенным взором священника на дискосе Агнец – уготованный для священия Хлеб – «…сие есть Тело Мое». И далее взгляд переносится на Чашу, простирается указующая длань – «сия есть Кровь Моя». И вот святые сосуды в скрещенных руках вознесены над престолом – «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся!»

Это была не простая литургия. К этому времени все церкви и монастыри в округе уже были закрыты. Местные власти рапортовали о почти повсеместном прекращении религиозной жизни. И только этот храм, будучи в глухом и труднодоступном месте, продолжал служить. Это очень не нравилось новой власти. Приход неоднократно пытались задушить налогами, но собравшиеся вокруг единственной церкви люди отдавали последнее, но выплачивали необходимое. Два священника, попавшие в годину «красного террора» в заложники, были расстреляны в тюрьме, еще один настоятель был арестован и сослан на Соловки. И вот, несмотря на все нападки, совершалась литургия, единственное богослужение на всю округу, некогда прославленную именно за святость этих мест. Господь не оставлял этих людей. И эта служба, ради которой многие проделали неблизкий путь, была благодарением Богу за дарованную милость.

* * *

Комиссары спешились, привязали лошадей к перильцам пешеходного мостика. По нему повозка пройти не могла, а потому решено было, что до церкви все пойдут пешим ходом. Крестьянин, утешаясь возможностью на праздник в церкви побывать, остался сторожить коней. Глядя вслед удаляющимся представителям власти, он осторожно перекрестился на церковные кресты.

Заходя в святые врата, комиссар в кожанке отдавал распоряжения красноармейцам: «Так, товарищи бойцы, слушай мою команду. Двое – на этот вход в зимнюю церковь, двое – обойти церковь кругом и убедиться, что нет больше выходов или лазов. Мы двое заходим внутрь летнего придела и выводим арестованного. В случае попытки бегства подать сигнал и догонять. Стрелять в крайнем случае».

При ближайшем рассмотрении храм оказался внушительных размеров и возвышался над головами, устремляясь в небо. Узор кирпичной кладки был недавно побелен. В нишах высоко над входами на белом фоне стен яркими пятнами выделялись иконы, большие, написанные на металлических листах. Стены всюду обступали кресты, надгробные памятники за коваными оградками. Вокруг церкви вела дорожка, выложенная мелким камнем. Все вокруг дышало ухоженностью.

Комиссары подошли к двери. В минутном замешательстве тот, что был в тулупчике, поднял руку для крестного знамения, потом сплюнул и махнул рукой:

– Вот ведь привычка-то…

– Ну ты даешь, товарищ! Надеюсь, ты не забыл, зачем мы сюда пришли?

– Нет, не забыл.

– А то уж, я подумал, ты помолиться сюда приехал. – Комиссар в кожанке открыл тяжелую дверь и, не снимая фуражки, шагнул в храм. Его товарищ последовал за ним, в нерешительности ерзая по голове своим картузом.

Храм был полон людьми так, что стояли плечом к плечу, пройти даже несколько шагов казалось невозможным. Но эти двое решительно пробрались в середину толпы богомольцев и, поднимаясь на цыпочки, огляделись поверх голов. На них, как ни странно, никто даже внимания не обратил. Все пели «Отче наш».

Отец Георгий умывал руки. Пономарь с почтительным поклоном держал лохань и из медного рукомойника лил на ладони священника. Через локоть у него был перекинут рушник, о который батюшка и вытер руки.

Обернувшись к престолу, настоятель с чистыми руками готовился свершать Бескровную Жертву. Перед ним уже были истинные Тело и Кровь Христа, и все остальные действия свершались батюшкой не спеша, с благоговейным трепетом.

К новым людям стали понемногу присматриваться, кто-то попросил их снять картузы, но те, не обращая ни на кого внимания, настойчиво пробирались к солее. Из алтаря показалась фигура пономаря в стихаре с корзинами просфор. Один из комиссаров остановил его, взяв за руку.

– Просфоры на лавке возьмете, – не глядя на него, отстранился пономарь.

Но жесткая рука не отпустила его. Он поднял глаза и вздрогнул:

– Вам кого?!

– Поп здесь?

– Как жо, тутотко.

– Где тут?

– В алтаре, где ж ему быть, обедня еще не отошла.

– Кто там еще кроме него?

– Нет никого. Ну, я помогаю… А что хотели-то?

– Мы сейчас зайдем по-тихому, а ты у двери постой, чтобы никто больше не входил.

– В алтарь? Что вы, нельзя туда мирским. Лучше я батюшку позову… Только он сейчас не выйдет, уже начался Канон.

– Тебе сказано, стой у двери. У нас дело государственной важности, так что делай, чего говорят.

В этот момент раздался возглас: «Вонмем. Святая святым». Народ встал на колени. Пономарь освободил руку и перекрестился.

– Погодили бы вы чуток, а то самое святое совершается. Не по-людски это.

– А что он там замолк? Там есть еще выход? Пошли, а то провороним!

Отец Георгий принял на ладонь Тело Христово, серый ноздристый кубик, и, прикрыв его другой рукой, склонился к святыне. Прежде, нежели вкусить Христовых тайн, он читал Златоустову молитву. Было что-то завораживающее в его преклоненной к престолу фигуре. Руки, зашнурованные в поручи, скрещены, на них склонилась глава, украшенная волнистыми прядями. Выступ фелони позади спины напоминал сложенные ангельские крылья. Вся фигура цельна и монументальна в своем благоговении.

Прежде чем причащать людей, он приобщался сам. В этом был особый смысл – не познав Христа, как можно предлагать Его другим? Вкусив частицу с ладони, священник собрал губами немногочисленные крошки. Затем взял плат, заткнул один его конец, как салфетку, за ворот, взял Чашу и благоговейно сделал три глотка. «Аминь. Аминь. Аминь», – мысленно произнес он, в то время как Кровь Христова теплой волной прокатилась внутрь. «Се прикоснуся устам моим, и отымет беззакония моя и грехи моя очистит», – шептал батюшка, отирая платом край потира. Все. Свершилось причастие. Теперь, прежде чем выйти причащать людей, он вычитывал благодарственные молитвы.

В этот момент дьяконская дверь резко распахнулась. От ее движения дрогнули огоньки лампад. В алтарь решительно вошли два человека. Настоятель не сразу оторвал глаза от молитвенных строк. Первое, что пришло ему на ум при появлении чужих в алтаре: «Кто-то умирает, и надо спешить напутствовать Святыми Дарами». Только это оправдывало дерзость явившихся.

– В чем дело?! – грозно спросил батюшка и бросил взгляд на пришельцев.

Перед ним стояли комиссары – взъерошенные молодые люди с какими-то дурными глазами. Они что-то говорили лающими голосами, но отец Георгий их не слышал. На него словно вылили ушат холодной воды. В глазах потемнело, ноги стали слабнуть в коленях, в груди все сдавило. Он часто представлял себе, как «придут его брать», и он, как ему казалось, был к этому готов, но ему представлялось это как ночной визит домой. Странно было, что они осмелились вот так, среди бела дня, при всем честном народе, в церкви, на праздник…

– Вы – гражданин Белов Георгий Николаевич? – прорвались к нему слова незваных гостей.

– Да, это я, – выдавил священник, – ваш покорный слуга. Чем могу быть полезен?

– Для глухих повторяю! Мы представители Губчека и имеем ордер на ваш арест. Так что прошу без промедлений следовать за нами!

– Как арест? О чем вы? В чем меня обвиняют?

– Это вам разъяснит следователь. Мы же имеем предписание доставить вас в губернию. Так что попрошу на выход, и без фокусов.

– Подождите! Это решительно невозможно. Нет, это никак нельзя. Я должен закончить службу…

– Для вас она уже закончилась.

– Погодите, я так не могу. Я обязательно должен потребить Дары. – Батюшка рванулся было к сосудам на престоле, но комиссар в кожанке его опередил и загородил собою Дары.

– Стоять!! Не двигаться! У меня приказ – при сопротивлении применить оружие. – При этом он выхватил маузер и ткнул дулом в грудь отца Георгия.

– Говорил я тебе, у них тут подземный ход. Сейчас нажмет чего-нибудь, и поминай как звали. – Второй чекист схватил отца за руки и скрутил их за спиной.

– Погодите, – батюшке не хватало воздуха, – не буду я от вас бегать. Я согласен пойти с вами куда хотите, но я не имею права оставить непотребленные Дары. Если нельзя закончить службу своим чередом, разрешите хотя бы потребить, ну то есть… съесть и выпить вот То, что стоит за вашей спиной. Это мой долг.

– А чё, может, пусть правда выпьет свое вино для храбрости? – комиссар кивнул через плечо на сосуды.