Помоги проекту - поделись книгой:
Но бывало и так, что он оставался не узнанным. Как-то он вместе с маркизом Кармартеном шел по Стренду, одной из главных и оживленных лондонских улиц, его толкнул носильщик с большой ношей на плече. Петр чуть было не ударил носильщика, но тут вмешался Кармартен, остановил его, а носильщику сказал, что он грубо толкнул самого царя. Носильщик обернулся, посмотрел и презрительно сказал: «Ха, царь! Все мы тут цари!» И пошел прочь как ни в чем не бывало. Можно представить себе, чем окончилась бы такая же сценка в Москве…
Петр посетил главу англиканской церкви архиепископа Кентерберийского в его резиденции, Ламбетском дворце*. О беседе с ним ничего не известно, отмечается только, что там Петр завтракал, причем, как пишут мемуаристы, почему-то отказавшись сесть, а также то, что на Петра произвела впечатление библиотека архиепископа. При виде ее он сказал, что никак не мог предполагать, что на свете может быть так много печатных книг, что и неудивительно, ибо в России даже в домах богатых и образованных вельмож находилось совсем немного книг. Петр присутствовал на церемонии причащения и рукоположения и «остался очень доволен».
Больше известно о встречах и беседах Петра с епископом Солсберийским Бернетом, написавшим о них в «Истории моего времени», опубликованной в 1766 г.
Очень возможно, что Петр сам просил короля Вильгельма о встрече с англиканским священником: наряду с вопросами чисто прикладными – судостроением, ремеслами, мастерскими – Петра интересовали вопросы религии, которыми он интересовался еще в московской Немецкой слободе. По приказанию короля и церковных властей епископ Бернет встретился с царем, они долго беседовали и заинтересовали друг друга, встречи продолжались и впоследствии. Бернет оставил одни из первых воспоминания о Петре: «Он человек очень горячего нрава, вспыльчивый и очень жестокий в своих страстях. К тому же он разжигает свой пыл употреблением большого количества водки, которую он сам и делает с большим старанием. Это человек, подверженный судорогам, которые охватывают все его тело, и его голова тоже, как кажется, поражена этим. У него нет недостатка в способностях и он обладает знаниями в большей степени, чем это можно было бы ожидать от его образования, которое было слишком незначительным. Отсутствие рассудительности и неуравновешенность проявлялись в нем достаточно часто. Кажется, он быть предназначен самой природой скорее корабельным плотником, нежели великим князем – это было его основным увлечением и предметом изучения, пока он был здесь. Он многое создавал своими руками и практически самостоятельно делал модели кораблей. Он рассказывал мне о своих планах по поводу великого флота на Азове, с помощью которого он планировал напасть на Турецкую империю. Однако создавалось впечатление, что он не способен выполнить такой великий план, хотя впоследствии в нем обнаружился больший талант вести войны, по сравнению с тем, как казалось в тот момент. Он вроде бы понимал наши доктрины, но не стремился менять положение вещей в Московии. Конечно, он решил поддерживать образование и учить своих людей, отправляя некоторых из них в путешествия по разным странам, а также приглашая иностранцев приехать и пожить среди них. Он, казалось, все еще был обеспокоен интригами своей сестры. В его характере было сочетание и увлеченности, и жестокости. Он решителен, но мало понимает в войне и, кажется, не совсем интересуется этим. После того как я часто встречался с ним и много беседовал, мне остается только преклоняться перед силами господнего провидения, давшего такому жестокому человеку абсолютную власть над такой большой частью света».
В частном письме епископ сообщал, что 17 марта 1698 г. он провел у царя Петра четыре часа: «Мы рассуждали о многих вещах; он обладает такой степенью знания, какой я не ожидал видеть в нем. Он тщательно изучил Святое Писание. Из всего, что я говорил ему, он всего внимательнее слушал мои объяснения об авторитете христианских императоров в вопросах религии и о верховной власти наших королей. Я убедил его, что вопрос о происхождении Св. Духа есть тонкость, которая не должна вносить раскола в церковь. Он допускает, что иконам не следует молиться и стоит лишь за сохранение образа Христа, но этот образ должен служить лишь как воспоминание, а не как предмет поклонения. Я старался указать ему великие цели христианства в деле совершенствования сердца человеческого и человеческой жизни, и он уверил меня, что намерен применить эти принципы к самому себе. Он начинает так сильно привязываться ко мне, что я едва могу от него оторваться».
Епископ заканчивает это письмо знаменательными словами: «Царь или погибнет, или станет великим человеком». Как вполне справедливо отозвался наш выдающийся историк В. О. Ключевский: «Петр одинаково поразил его [Бернета] своими способностями и недостатками, даже пороками, особенно грубостью, и ученый английский иерарх не совсем набожно отказывается понять неисповедимые пути провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительною частью света».
Петр встречался не только с представителями официальной англиканской церкви, он интересовался и другими деноминациями христианских верований. В «Юрнале», тщательно отмечавшем встречи и посещения Петра, под 3 апреля 1698 г. записано: «Были в квекорском костеле». Историк Общества друзей, или, как их иногда называют, квакеров, пишет, что они «всегда стремились найти себе прозелитов между государями, и во время пребывания в Лондоне Петра двое из них успели получить доступ к этому удивительному человеку, в котором высочайший гений привился к самому дикому корню. Они объяснили ему через переводчика основные начала своей религии и представили ему экземпляр «Апологии Барклая» и несколько других книг, относящихся к их вере…». Одним из этих квакеров был Уильям Пенн, основатель колонии Пенсильвания в Северной Америке. Во время другой встречи Петру передали несколько квакерских сочинений на немецком языке. «Петр был чрезвычайно любознателен и, желая знать все, так интересовался этими оригинальными людьми, дважды хотевшими его видеть, что после не раз приходил на квакерские митинги в Детфорде, чтобы видеть их богослужение».
Петр не пропускал даже малой возможности походить по Темзе, в журнале его пребывания в Англии обязательно записывается: «ходили на двух яхтах за Улич», «ходили на маленькой яхте с Кармартеном», «ездили на двух яхтах в Улвич». Бывало и так, что Петр, будучи не очень опытным судоводителем, сталкивался с другими судами на реке, и с него требовали возмещение ущерба. Король Вильгельм обязательно оплачивал все издержки.
Свободное время Петр проводил со своими спутниками в лондонских тавернах. Все историки передают как легенду рассказ о том, что владелец одной из них после отъезда Петра из Англии назвал ее Muscovy Czar’s Head, т. е. «Голова московского царя», заказал портрет царя-клиента и вывесил его над входом. Некий Ваксель, собиратель редкостей, якобы купил в 1808 г. эту вывеску, а взамен предложил хозяину копию. Этот рассказ появился в 1877 г. в журнале «Древняя и Новая Россия» в статье историка Н. Н. Фирсова «Английские сведения о пребывании Петра Великаго в Лондоне», которая была переводом так называемой «Книги Дней» Чемберса, где под каждым днем года сообщались различные занимательные сведения. Из статьи Фирсова ее и взял известный исследователь биографии Петра М. М. Богословский.
Неожиданное продолжение этого рассказа-легенды недавно было предложено читателям авторами лучшего и наиболее полного исследования петровского Великого посольства Д. и И. Гуревичами. Они выяснили, что «некий Ваксель» в действительности существовал и в начале XIX в. жил в Лондоне и работал представителем российского департамента водяных коммуникаций. Он был коллекционером, и его собрания оказались в Петербурге. Авторы выяснили, что этот якобы легендарный портрет уже давно известен: он опубликован в монументальном исследовании М. П. Алексеева о русско-английских литературных связях с указанием его местонахождения – петербургской Публичной библиотеки[26]. На обеих сторонах доски, где сохранились отверстия и следы от кронштейна, к которому крепилась вывеска, рукой неопытного художника нарисованы два портрета Петра I. На одной стороне есть надписи «Czar of Muscovy» и «Edwd. Wild» (т. е. имя хозяина – Эдвард Уайлд). При внимательном рассмотрении оказалось, что имя хозяина заканчивается запятой, и, как предположил известный литературовед и историк русско-британских связей Харви Питчер, после нее должно было быть еще одно слово. Самым правдоподобным здесь могло быть слово, обозначающее, кем был этот Уайлд: «taverner» (содержатель таверны), или «publican» (содержатель паба), или «proprietor» (владелец), либо «innkeeper» (содержатель гостиницы). На другой стороне этой вывески написано также «Czar of Muscovy» и под ним слово «hasted», что, казалось бы, не имело никакого смысла; но можно предположить, что после слова «hasted» было еще слово – возможно, что им было «away», т. е. полностью надпись могла читаться как «Czar of Muscovy Hasted Away» – «покинувший нас царь Московии»[27].
Много времени Петр проводил с своим новым английским другом маркизом Кармартеном. Неудивительно, что маркиз, знаток кораблестроения (он спроектировал и построил яхту, подаренную Петру) и любитель выпивки, понравился московскому царю. Особенно Петру полюбилось выпивать с ним коньяк с перцем, а также и некий напиток, называемый «Nectar Ambrosia», который царь приказал приобрести в большом количестве, для того чтобы отвезти на родину.
Перегрин Осборн, маркиз Кармартен, был сыном лорда Данби, известного политического деятеля, уличенного в получении взятки и находившегося в немилости и не у дел. Сыну его было за сорок, он был значительно старше Петра, и царя привлекало в маркизе то, что он был морским волком, участвовал в нескольких сражениях, получил чин контр-адмирала.
Еще до прибытия в Лондон Петр мог узнать о маркизе Кармартене из письма, полученного посольством на имя Лефорта: «Есть токмо единая особа изо всей Европы, которой совершенно в знании строения всяких кораблей имеет, каковы оные быть ни могут, так что король почасту ему сам удивлялся». Конечно же, оба быстро сошлись и часто встречались.
Яхта «Royal Transport», подаренная Петру, была выдающимся произведением кораблестроительного искусства – самым быстроходным судном британского флота 25 метров длиной, с наклонным мачтами, несущими большие паруса, и 24 пушками для салютов.
Она была отправлена в Россию, но судьба ее оказалась печальной. Пока она оставалась на стоянке в Архангельске, Петр ходил на ней, когда приезжал туда; во время перегона яхты в Петербург она попала в шторм и затонула.
Кроме этой яхты, подаренной ему королем, он приобрел еще одну, «малую яхту», за которую было заплачено некоему Ивану Калсуну 150 гиней.
С маркизом Кармартеном Петр заключил и выгодный для того договор, по которому в Россию он мог ввозить табак в продолжение 7 лет ежегодно не менее 3000 бочек (не менее 500 фунтов в бочке) «травы никоцианы», и по условию договора «никому иному, ни под каким предлогом в государствах и землях Его Царского Величества никоциану садить и ростить и иным каким ни есть людям привозить позволено не будет». В счет пошлин Кармартен уплатил уже сразу 12 тысяч фунтов, которые пошли на текущие расходы посольства.
Вскоре Петр покинул Лондон и переселился поближе к корабельным верфям, в ближний городок Детфорд.
6 февраля 1699 г. Петр съездил туда, а через три дня «после полудня, в 3-м часу» и вовсе перебрался. На верфи он изучал теорию корабельной архитектуры, консультируясь у инспектора флота Энтони Дина (Anthony Dean), автора книги «Теория судовой архитектуры». Правда, царь никак не мог удержаться от того, чтобы не поработать самому и, как вспоминали, работал на верфи наравне со всеми, «и, кажется не было такого искусства или ремесла, с которым он не ознакомился в больших или меньших подробностях»[28]. Петр жил недалеко от королевского арсенала Вулич (Woolwich) для «отведания метания бомб» и, конечно, не мог не увидеть там «лабораториум, где огнестрельные всякие вещи и наряжают бомбы».
В Детфорде английское правительство наняло для царя частный дом, принадлежавший известному государственному деятелю, писателю, мемуаристу, ботанику Джону Ивлину (John Evelyn). Замечательный дом был, прекрасно украшен и обставлен дорогой мебелью. В доме у хозяина обычно собиралось изысканное общество ученых и литераторов. Сад являлся гордостью хозяина, известного ученого-садовода, который потратил на него более сорока лет: любовно распланировал и наполнил редкими растениями.
В 1693 г. Ивлин уехал из Лондона и жил за городом, а свой дом Сейес Корт в Детфорде сдавал жильцам, последним из которых был герой многих морских сражений адмирал Бенбоу. Адмиралу совсем не хотелось покидать уютный дом, но его попросили от имени короля уступить. Для Петра было удобно, что дом находился недалеко от верфи и из него можно было пройти на верфь, для чего проделали в ограде специальный проход для него.
Он прожил в этом доме со своими спутниками около двух месяцев. Хотя и адмирал Бенбоу, по мнению хозяина дома, не был идеальным жильцом, но он никак не мог себе представить, что сделали с его ухоженным домом высокопоставленные гости из России.
Слабое представление об этом может дать официальная опись, составленная комиссией под руководством самого Кристофера Рена, призванной определить степень ущерба и размер вознаграждения за убытки.
Вот несколько выдержек из нее, могущих дать представление о нравах русских жильцов: «спальня, обитая голубой отделкой, и голубая кровать, обитая внутри светло-желтым шелком, вся измарана и ободрана»; «коленкоровая кровать с занавесями испятнана и изорвана в клочки, а большое индийское одеяло прорвано во многих местах»; «палевая кровать разломана на куски»; «14 голландских плетеных стульев все сломаны и испорчены»; «12 стульев со спинками, обитыми драгетом, сильно испорчены»; «обитая темным камлотом кровать сильно порвана и испорчена»; «черный панелевый стол и рундуки сломаны и испорчены»; «пара каминных крюков с медными рукоятями, лопатка и щипцы сломаны». И так страница за страницей. Не только вся мебель в большом доме была переломана, но много предметов вообще исчезло: «7 отлогих стульев сломаны и утрачены»; «6 кожаных стульев утрачены, 2 перины и 2 подушки потеряны». Но пострадали не только мебель и белье: «20 прекрасных картин сильно замараны, а рамы все разбиты. Несколько прекрасных чертежей и других рисунков, изображающих лучшие виды, утеряны». Описание того, что стало с домом, заключается такой строчкой: «Все полы попорчены грязью и рвотой».
Сам дом также пришлось чинить, для чего требовалось фламандских изразцов 100 футов, черепицы для поправки каминных труб 90 фунтов, 300 стекол в окнах, 240 футов сосновых и 170 футов дубовых балясин и много еще чего. Знаменитый и прекрасный сад был весь изрыт и испорчен, а редкие деревья сломаны. Комиссия определила убытки в огромную по тем временам сумму – 320 фунтов стерлингов, уплаченных английской казной.
Прав был знаменитый историк В. О. Ключевский, когда писал о пребывании Петра с его компанией в Детфорде: «Ужас охватывает, когда читаешь эту опись, едва ли преувеличенную… Видно, что пустившись на Запад за его наукой, московские ученики не подумали, как держаться в тамошней обстановке. Зорко следя там за мастерствами, они не считали нужным всмотреться в тамошние нравы и порядки, не заметили, что у себя в Немецкой слободе они знались с отбросами того мира, с которым теперь встретились лицом к лицу в Амстердаме и Лондоне, и, вторгнувшись в непривычное им порядочное общество, всюду оставляли здесь следы своих москворецких обычаев, заставлявшие мыслящих людей недоумевать, неужели это властные просветители своей страны».
Известный филолог А. М. Панченко, воспитанный на давней советской традиции оправдывать все что ни попало, лишь бы это было сделано русскими, упрекает Ключевского, который, по его мнению, «зря приходит в ужас и напрасно конфузится за своих соотечественников», и глубокомысленно замечает, что в Англии того времени, видите ли, вообще много пили, не приводя, правда, сведений о том, что после пирушек люди «вообще» гадили в собственном жилище…
В Детфорде ныне все перестроено и ничего не осталось от того времени, когда тут жили адмиралы и цари, почти все здесь застроено муниципальными домами. Но название «Царская улица» все еще есть, как и улица Сейес Корт (Sayes Court), где стоял дом Джона Ивлина и где жил Петр.
В 1998 г., отмечая 300-летие визита царя Петра в Англию, в Детфорде открыли памятник, который навязал городу скульптор Шемякин (см. главу «Свидетельства русско-британских связей»).
Прощальный визит королю Петр нанес 28 апреля 1698 г. и, как рассказывают, при прощании он неожиданно для всех вынул из кармана что-то небрежно завернутое в коричневую оберточную бумагу и передал Вильгельму. Когда король развернул сверток, то увидел огромный рубин, который, как говорят, стоил 10 тыс. фунтов.
Эскадра кораблей, на одном из которых был Петр, вышла в открытое море 5 мая и направилась к берегам Голландии.
Петр не только внимательно знакомился с Англией, но нанял там на службу в России около 500 человек, в числе которых были капитаны, лоцманы, корабельные плотники, парусные и компасные мастера, граверы, кузнецы, артиллеристы и др.
От Англии у Петра остались хорошие воспоминания – как передавал И. И. Голиков в «Деяниях Петра Великого», «часто Его Величество говаривал, что английский остров «лучший, красивейший и счастливейший есть из всего света». Толико то полюбилась Англия государю»[29].
Конечно, Петра в первую очередь интересовало морское дело, как с практической, так и с теоретической стороны, но он предстает перед нами и как живо интересовавшийся самыми разными предметами. Этот молодой человек – ему тогда еще не исполнилось и 26 лет, получивший весьма скудное образование, отличался необыкновенной любознательностью, огромной тягой к знаниям, интересом ко всему новому, соединенным с желанием сразу же приложить узнанное к практическим применениям на родине, и не прав был Ключевский, считая, что в западной Европе Петр «поспешил прежде всего забежать в мастерскую ее культуры и не хотел, по-видимому, идти никуда больше, по крайней мере оставался рассеянным, безучастным зрителем, когда ему показывали другие стороны европейской жизни. Возвращаясь в Россию, Петр должен был представлять себе Европу в виде шумной и дымной мастерской с машинами, кораблями, верфями, фабриками, заводами»[30].
Роль Великого посольства была весьма значительна, и, как пишет автор книги о Петре Роберт Мэсси, «последствия этого 18-месячного путешествия оказались чрезвычайно важными, даже если вначале цели Петра казались узкими. Он поехал в Европу с решимостью направить свою страну по западному пути. На протяжении веков изолированное и замкнутое старое Московское государство теперь должно было догнать Европу и открыть себя Европе. В определенном смысле эффект оказался взаимным: Запад влиял на Петра, царь оказал огромное влияние на Россию, а модернизированная и возрожденная Россия оказала в свою очередь новое, огромное влияние на Европу. Следовательно, для всех трех – Петра, России и Европы – Великое посольство было поворотным пунктом».
Александр I
Александр I был первым после Петра Великого русским монархом, посетившим Великобританию. Герой только что закончившейся войны со смертельным врагом Великобритании Наполеоном, освободитель Европы, к которому относились почти с религиозным обожанием, русский император Александр I в 1814 г. прибыл в Великобританию.
Еще в Париже он получил письмо от любимой сестры Екатерины: «Есть ли еще в истории монарх-завоеватель, характер которого превозносился бы и как образец добродетели, – пишет она. – Необыкновенно приятно слышать все то, что о Вас говорят и, воздав хвалу, добавляют: "Все это ничто, надо знать его душу". Не браните меня, я Вам это передаю потому, что просто задыхаюсь от восторга. Увидите сами, преувеличиваю ли я». Это была его первая поездка после триумфального завершения войны с Наполеоном, и Александр I решил посетить своего союзника, ликующую Великобританию.
Корабль великобританского флота «Импрегнбл» («Несокрушимый») с Александром и королем Пруссии Фридрихом-Вильгельмом на борту, сопровождаемыми большими свитами, пересек бурный Ла-Mанш (Александр с огорчением был вынужден признать, что он не будет моряком – так его укачало) и 6 июня (н. ст.) 1814 г. пришвартовался у пристани города Дувр, салютовавшего им пушечными выстрелами крепостных орудий. Вся пристань была заполнена десятками тысяч зрителей, ожидавших «умиротворителя вселенной» и героев прошедшей войны.
Как только гости заняли приготовленные для них кареты, народ выпряг лошадей и повез обоих монархов. В их свите был знаменитый прусский полководец Блюхер, сыгравший решительную роль в битве при Ватерлоо (его русские солдаты прозвали «фельдмаршал Форверц»: его любимым словом было «Vorwдrts!» – «Вперед!»). Восторженная толпа англичан окружила Блюхера и несла его на руках до города, по дороге отрезая кусочки от его мундира… В гостинице он появился в лохмотьях[31].
На следующий день рано утром – в четыре часа – просто в почтовой коляске, «дабы избежать помешательств от чрезвычайного стечения народа», гости отправились в Лондон, где в пригороде Блекхит* (Blackheath) Александра встретил русский посол князь Христофор Ливен и сообщил ему, что у Лондонского моста его ожидают многотысячные толпы. Александр решил избежать их и кружным путем проехал на улицу Пикадилли* в Пултеней-отель («Pulteney Hotel»), где его встретила любимая сестра Екатерина. Сразу же после приезда Александр отказался принять приглашение принца-регента поселиться в одном из королевских дворцов, предпочтя отель, где жила сестра. Правда, злые языки утверждали, что решающую роль в этом выборе сыграли новомодные ватерклозеты, оборудованные в здании…[32] Лондонцы испытали немалое разочарование, от того, что не смогли встретить Александра в Блекхите, ведь, как вспоминала потом княгиня Ливен, «англичане любят, чтобы короли показывались на публике при полном параде». Несмотря на эти огорчения, они быстро простили своего кумира, и вскоре Пикадилли была запружена зрителями, к которым на балкон время от времени выходил Александр и под приветственные крики раскланивался с ними.
В этот же день Александр ждал принца-регента (замещавшего тогда на престоле своего душевнобольного отца) у себя в отеле, но так и не дождался: как было сообщено ему, принц из-за толп не может появиться на улицах, ибо он не хотел присутствовать при триумфе своего гостя. Пришлось Александру садиться в экипаж посла и ехать в Карлтон-хауз* (Carlton House), который был расположен не так уж и далеко.
Большую часть визита, который продлился довольно долго – почти три недели, Александр присутствовал на разного рода приемах и праздниках и на представлениях – в театре «Хеймаркет» и в Королевском театре Ковент-гарден. Светская хроника, конечно, не преминула отметить увлечение императора – он явно предпочитал графиню Сару Джерси (Sarah Jersey) (бывшую любовницу принца!) всем другим поклонницам, которым было несть числа. Даже после утомительного путешествия он предпочел не отдохнуть, а появиться среди ночи на балу у Сары Джерси в ее дворце Остерли-хауз* (Osterley House).
Александр с сестрой под восхищенные возгласы зевак совершали конные прогулки по Гайд-парку или же в полях Хемпстеда и Хайгейта. Популярным он был необыкновенно – даже герцог Кентский пожелал назвать свою дочь, родившуюся через три года после этого визита, в честь русского императора – Александриной. Эта была та самая знаменитая королева, известная более под своим вторым именем – Виктория.
10 июня на скачках в Аскоте все внимание было обращено не столько на сами скачки, сколько на гостей. Александр I произвел смотр 15-тысячного войска в Гайд-парке, он ездил верхом «по важнейшим лондонским улицам… и осматривал все народныя здания». При посещении Английского банка император отметил, что все виданное им «в полной мере оправдывает славу, которою пользуется Англия в разсуждении торговли, истиннаго богатства и честнаго характера жителей».
Сообщалось, что Александр настолько увлекся политическими порядками, что как-то, беседуя с представителями партии вигов о пользе оппозиции, сказал, что он позаботится о создании в России un foyer d’opposition (центра оппозиции), естественно, только «честной и благонамеренной», что по возвращении в родные пенаты, конечно же, было прочно забыто.
Особенно торжественным был прием, устроенный 18 июня 1814 г. лорд-мэром в огромном старинном парадном зале ратуши Сити – Гилдхолле*. При проезде гостей порядок на улицах города обеспечивали восемь тысяч солдат, все улицы по маршруту проезда были плотно заполнены народом (как сообщалось, население Лондона, насчитывавшего около миллиона жителей, увеличилось в дни визита на 200 тысяч человек).
В зале Гилдхолла поставили три кресла – для Александра I, прусского короля и принца-регента; на огромных столах, накрытых на 470 приглашенных, красовался знаменитый золотой сервиз, стоивший 200 тысяч фунтов стерлингов, и на них «было все, что могли произвести природа, искусство, время года и различные страны света». Сотни приглашенных представляли собой живописное зрелище: «Разноцветные стекла длинных окошек отражались изумрудами и яхонтами и распространяли лучезарный свет на все предметы, возвышая новыми прелестями розовые ланиты женщин, наполнявших галлереи, или одевая их алебастровые груди очаровательною тенью».
Гостей приветствовали песней «Oh, the Roast Beef of Old England!», которая вызвала необычайный прилив чувств и у присутствующих:
Растроганные гости-англичане еще долго оставались в Гилдхолле – многие «пили тосты до трех часов утра».
На следующий день после приема в Сити Александр попросил посла князя Ливена организовать его встречу с представителями квакеров в Лондоне[33]. О них ему рассказала сестра, побывавшая на собрании квакеров. Александр, никого не предупреждая, появился в доме квакеров, который тогда находился в переулке св. Мартина (St. Martin’s Lane) на месте современного театра герцога Иоркского (the Duke of York’s Theatre) около Черинг-Кросс-стрит. Он присутствовал на молитвенном собрании и пригласил двоих членов «Общества друзей», как себя называли квакеры, прийти в отель Пултни. После длительного разговора с ними император пригласил их приехать в Петербург. Двое известных квакеров – Вильям Аллен и Стефан Греллэ де Мобилье – побывали в России в 1818 г.: дневник этой поездки опубликован в журнале «Русская старина» в 1874 г.
Где бы ни появлялся Александр, его и его свиту окружали огромные восторженные толпы. Как рассказывает очевидец, «большого труда стоило Блюхеру удержать народ, чтоб не раскладывал его кареты (т. е. не выпрягал лошадей. –
Александра даже как-то чуть было не задавили при посещении лондонского пригорода Ричмонд*, небольшого городка, расположенного на высоком берегу Темзы, откуда открывались красивые виды. Александр «сказал, что никогда не видал столь прелестного местоположения» (один из русских эмигрантов сравнивал его с видом с Воробьевых гор в Москве). На вершине холма стояло здание гостиницы и таверны «Star and Garter», т. е. «Звезда и Подвязка», откуда император последовал во дворец Хемптон-корт* (Hampton Court).
Александр I посетил собор св. Павла*, где его приветствовал хор, состоявший из одиннадцати тысяч (!) мальчиков и девочек, исполнивших гимн в честь освободителей Европы, Камберлендский дворец* на улице Пэлл-Мелл, Кенсингтонские сады*, Вестминстерское аббатство*, арсенал в Вуличе*, куда он отправился на «англинских судах» из центра города. Там ему показали новейшее секретное английское вооружение – ракеты военного инженера Уильяма Конгрева. Как писали тогда, «полковник Конгрев показал также в разных видах ужасное действие адских ракет, им изобретенных. Сие последнее удивило и ужаснуло великодушное сердце Государя»[34].
Император в воскресенье 12 июня присутствовал на обедне в церкви русского посольства. Александр осмотрел также инвалидный дом в Челси*, обсерваторию и морскую богадельню в Гринвиче*. Визит императора Александра окончился в понедельник 27 июня 1814 г., когда от отплыл в Остенде.
С Александром в Англии пребывала и его свита, в которой выделялся атаман Матвей Платов – он в особенности пользовался вниманием англичан. Его подвиги, его экзотическая внешность, одежда – все вызывало неудержимое любопытство и восхищение.
Правда, надо сказать, что, незадолго перед тем в Лондоне в 1813 г. побывал другой казак, Александр Земленухин, посланный с депешами к русскому послу, и прибытие его вызвало неподдельный интерес лондонцев, наслышанных о свирепых казаках из русских степей, наводивших ужас на врагов. Его встречала громадная толпа, ему хотели было поднести значительную сумму денег, но заменили дорогой саблей, в честь его сочинили песню «Казак», перевод которой появился в журнале «Сын Отечества»:
Его пригласил принц-регент, казак присутствовал на обеде у лорд-мэра, где, по наблюдению корреспондента газеты «Morning Chronicle», «к счастью для самого и элегантного собравшегося общества, он пил умеренно».
Матвея Платова встречали огромные толпы народа, которые, по выражению «Московских ведомостей», «громко изъявляли ему свое уважение». Город Лондон преподнес ему саблю в драгоценной оправе, Оксфордский университет наградил докторским дипломом, принц-регент преподнес ему свой портрет, украшенный драгоценностями, а в ответ Платов подарил принцу-регенту своего ветерана-коня, бывшего с ним во всех походах и который был с ним в Лондоне. Живописец сэр Томас Лоуренс написал портрет атамана Платова, который приезжал к нему в студию, находившуюся на 67, Russel Square (№ 67 на Рассел-сквер; дом этот снесен).
Платов вывез из этого путешествия своеобразный «сувенир» – молоденькую англичанку. Рассказ об этом передает П. А. Вяземский: «Кто-то, помнится Денис Давыдов, выразил ему свое удивление, что, не зная по-английски, сделал он подобный выбор. "Я скажу тебе, братец, – отвечал он, – это совсем не для
Вообще старый казак приехал в Россию настоящим англоманом. По воспоминаниям посетившего его английского офицера, ехавшего из Индии через Дон в Великобританию, «атаман, казалось, с удовольствием подражал англичанам даже и в привычке обедать поздно вечером и в манере сервировки стола… [За столом Платов] произнес тост и от себя: "Вся Британская нация – мои друзья и настоящие друзья России"».
Посещение Александром Англии легло в основу сказки Лескова «Левша»: искусный мастер был с императором за границей, когда атаман Платов показал Александру подпись русского мастера на пистолете, которым он восхищался как произведением английского оружейного искусства. В ответ мастер Левша подковывает блоху, которая, правда, после этого перестала прыгать…
Александр и принц-регент (будущий король Георг IV) не чувствовали симпатии друг к другу, принц завидовал военной славе своего гостя, а встречи Александра с оппозицией, его откровенное пренебрежение принятыми правилами отнюдь не способствовали установлению хороших отношений между ними. Александр хотел представить себя в глазах Европы, только что освободившейся от невиданного еще тирана, самым справедливым, самым доступным, самым либеральным из всех монархов. Отсюда и его заигрывания с оппозицией, отсюда и его намеки на введение конституции и оппозиции.
Как еще отмечали многие современники, Александр поддался влиянию сестры, невзлюбившей принца-регента. Некоторые говорили, что он находится под ее башмаком; по-английски это звучит еще более выразительно: «под управлением нижней юбки» – under petticoat government. Александр вел себя по отношению к принцу-регенту Георгу совершенно непозволительно даже с точки зрения обычного этикета: он постоянно опаздывал на встречи: так, например, на обеде в Гилдхолле сотни гостей дожидались его более часа. Он явно не обращал на него внимания. Так, опоздав на прием, данный принцем-регентом (Георгом), Александр бестактно извинился тем, что встречался с лордом Греем, лидером оппозиции, а в другой раз, разговаривая с Георгом, он увидел лорда Грея и тут же прервал разговор, бросил собеседника и подошел к Грею.
Александр и его сестра, не особенно скрываясь, вмешивались в матримониальные дела королевской семьи, что совсем не способствовало установлению нормальных отношений. Как писал Меттерних австрийскому императору, принц-регент сказал ему: «Если бы ваш император прибыл к нам, то Англия бы увидела настоящего монарха, а теперь она вынуждена удовлетворяться зрелищем северного варвара». Но не только принц-регент был настроен против Александра, но и члены правительства весьма отрицательно отзывались о нем.
Александр бестактным поведением умудрился совершенно испортить отношения с королевским двором и даже способствовал сближению его с оппозицией. А в конце концов он достиг того, что облегчил переговоры о создании коалиции Австрии, Франции и Англии против России, которое и было заключено в следующем, 1815 г.: «В чаду своего величия… Александр ни минуты не подозревал о возможности такого заговора, столь же ловкого, как и нахального, а граф Нессельроде (русский вице-канцлер), очевидно, благодушно прозевал все это дело, как низкопоклонный царедворец и бездарный дипломат»[35].
Непрерывная череда приемов, балов, визитов и различного рода увеселений (по словам жены Нессельроде, «великолепные непрекращающиеся обеды совсем лишили меня способности соображать, и я чувствую полную пустоту в голове») отнюдь не способствовали серьезным переговорам с членами британского правительства.
В понедельник 27 июня 1814 г. Александр отправился на корабле из Дувра на континент, где он и высадился в Остенде.
Николай I
Неожиданно для себя и для всей Российской империи царем после смерти Александра I стал его младший брат Николай. Будучи третьим по старшинству после Александра I и Константина Павловича, он не готовился к роли императора, верховного самодержца, повелителя миллионов подданных. Получил он обычное для Романовых воспитание и образование, и интересно отметить, что до семи лет нянюшкой у него была шотландка, дочь лепного мастера, приглашенного императрицей Екатериной в Россию. Звали ее Евгенией Васильевной Лайон, Николай ее обожал, называл «няней-львицей» (lion – лев), а она привязалась к нему необыкновенно. Воспитателем его император Павел предполагал назначить не кого иного, как графа Семена Романовича Воронцова (долголетнего посла в Великобритании), но назначение это не состоялось.
Александр I вознамерился было обучать младших братьев – Николая и Михаила – вместе с простыми смертными, для чего и открыли Лицей, но спохватился и решил, что от этого все-таки надо воздержаться (а то случилось бы, что Пушкин и Николай были бы одноклассниками…). Ему «с первой минуты не нравилось воспитывать своих братьев в общественном заведении»[36], и, как и было обычно в романовской семье, дети получили домашнее образование. Николая обучали известные ученые, специалисты в своей области, но он относился к ним с большим пренебрежением, и единственное, что ему безоговорочно нравилось и в детстве и в зрелом возрасте – воинская муштра. Еще в детстве, только проснувшись, он тут же принимался за военные игры или же, надев гренадерскую шапку и взяв алебарду, направлялся будить брата и заниматься с ним экзерцициями. Он сам, по своей охоте, подражал солдатам и часами стоял в карауле днем, а то и вскакивал посреди ночи, чтобы хоть немного постоять с ружьем на плече…
Мать его, императрица Мария Федоровна, старалась отвлечь сына от любимого занятия мужской половины Романовых – военных упражнений и парадомании, но ее благие пожелания остались втуне, и ей так и не удалось направить внимание Николая на более возвышенные предметы. Пристрастие к муштре сделалось «единственным и истинным его наслаждением». По словам очевидца, единственное, что он делал идеально, это «когда он брал в руки ружье и делал ружейные приемы так хорошо, что вряд ли лучший ефрейтор мог с ним сравниться, и показывал также барабанщикам, как им надлежало бить»[37].
В программу обучения входило и обязательное знакомство великого князя с необъятной Россией, а также и с Европой, причем в качестве необходимой для посещения страны выступала Великобритания, или, как она обычно именовалась русскими, Англия. Как настаивала императрица Мария Федоровна, включение Англии, «этой достойнейшей внимания страны», было обязательным. Единственный изъян ее заключался, по мнению русских, в излишних свободах. Один из руководителей русской внешней политики граф Нессельроде даже составил наставление для Николая Павловича, в котором его предостерегает от возникновения желания ввести что-то похожее на английские политические институты в российскую действительность. Нессельроде признавал, что «нельзя удержаться, чтобы не отдать должной дани восторга общественному и политическому строю Англии», но он считал, «что было бы опасно, в порыве восторга, впасть в столь распространенное заблуждение, что возможно привить этот строй и другим народам и государствам»[38]. Но, как справедливо полагает биограф, от Николая Павловича нельзя было и ожидать таких предосудительных стремлений к конституционным учреждениям.
Великий князь Николай Павлович 13 (25) сентября 1816 г. отправился из Петербурга через Берлин и несколько других германских городов в Брюссель и Кале, откуда на борту королевской яхты «Royal Sovereign» прибыл 18 ноября в портовый город Дил и через Дувр приехал в Лондон. Николай остановился в доме герцога Сент Олбанс на небольшой улице Стретфорд Плейс рядом с Оксфорд-стрит (теперь это здание, построенное в 1774 г. лордом Стретфордом, занимает Восточный клуб – the Oriental Club).
В Великобритании Николай провел довольно долгое время – около четырех месяцев. Он побывал во многих городах, гостил у владельцев поместий и замков, встречался с представителями высшего общества; но не сообщалось ни об одном посещении известного литератора, ученого или же предпринимателя, но в результате Николай как-то умудрился получить, как выразился один из сопровождавших его, «полное понятие об образе жизни английских людей и их гостеприимстве». Путешествия эти проделывались в спешном порядке: «Трудно поделиться тем впечатлением, какое произвел на меня, – вспоминал другой сопровождающий великого князя, – вид стольких городов, замков и живописных местностей, ибо мы ведем чисто кочевую жизнь, быстро переезжая с места на место. Так, например, чем бы остановиться на несколько дней для подробного осмотра Бристоля и Бата, двух больших городов, представляющих много интересного, мы проведем там лишь по нескольку часов»[39]. Другое дело курортный город Брайтон, где в начале января 1817 г. Николай гостил у принца-регента «без малейшего стеснения, пользуясь вниманием и расположением принца; погода стояла прекрасная, устраивались прогулки и балы, на которых являлись первейшие красавицы в мире и гремела музыка».
В Англии его сопровождал капитан Уильям Конгрев, изобретатель знаменитых ракет, известных в Европе под его именем «конгревских». Николай Павлович вообще предпочитал общаться с военными: так, он несколько раз виделся со знаменитым полководцем герцогом Веллингтоном, но и не преминул побывать на крупном лондонском пивоваренном заводе компании Meux & Co в центре города около театра на Друри-лейн (Drury Lane). Николай посетил известный арсенал и артиллерийский завод в Вуличе, где тогда ввели в действие новую паровую машину, приводящую в действие многотонный молот. Там в доке стоял русский фрегат «Меркурий», на борту которого Николай принимал принца-регента.
Отдел придворных новостей газеты «The Times» был полон известий о визите великого князя: он посещает такие обязательные для туристов достопримечательности, как Британский музей, госпиталь для найденышей (Foundling Hospital)*, Тауэр*, собор святого Павла*, Гилдхолл*, Английский банк*, Ковент-гарден*, Парламент*, а также очень тогда популярный музей Уильяма Баллока на Пикадилли*, осматривает тюрьму King’s Bench*.
Тогда же он побывал на улице Пэлл-Мэлл на выставке картин художника Бенджамина Уэста, американца, всю свою творческую жизнь прожившего в Великобритании, где король Георг III покровительствовал ему, назначив историческим живописцем при дворе. Уэст был одним из основателем Королевской академии искусств и ее президентом, он оказал решающее влияние на развитие живописи в США.
Кроме всего прочего, великий князь очень заинтересовался петушиными боями и провел полтора часа, наблюдая такое занимательное зрелище, а также бой боксеров и травлю привязанного быка собаками (это жестокое зрелище, популярное в Средние века, было запрещено только в 1835 г.).
В феврале 1817 г. Николай посетил графа Пемброк, зятя русского посла Семена Романовича Воронцова, в поместье Уилтон-хауз*, наполненном богатыми художественными коллекциями. Там он в память визита посадил дуб, который и посейчас здравствует в парке поместья; около него табличка с такой надписью: «Quercus Cerris planted by the Grand Duke Nicholas afterwards Emperor of Russia February 3rd 1817» – «Quercus Cerris (разновидность дуба, который называется турецким или австрийским. –
Что же вынес Николай из знакомства с общественными и политическими организациями Великобритании? А вот что: «Если бы, к нашему несчастию, какой-нибудь злой гении перенес к нам эти клубы и митинги, делающие более шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков, или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление».
В высшем свете великий князь пользовался большим успехом. Один из свидетелей его появления в обществе оставил описание наружности Николая: «Это необыкновенно пленительный юноша (ему тогда исполнилось 20 лет
«Что за милое создание! Он дьявольски хорош собою! Он будет красивейшим мужчиною в Европе! – восхищалась леди Кемпбелл, строгая и чопорная гофмейстерина. – Даже если не все, что он говорил, было очень остроумно, то, по крайней мере, все было не лишено приятности; по-видимому, он обладает решительным талантом ухаживать»[40].
Таким он был в английском женском обществе, а вот что увидел зоркий наблюдатель в России: «Едва вышел из отрочества, два года провел в походах за границей, в третьем проскакал он всю Европу и Россию и, возвратясь, начал командовать Измайловским полком. Он был несообщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Тучи, которые в первой молодости облегли чело его, были как будто предвестием всех напастей, которые посетят Россию во дни его правления… Никто не знал, никто не думал о его предназначении; но многие в неблагосклонных взорах его, как в неясно-писанных страницах, как будто уже читали историю будущих зол. Сие чувство не могло привлекать к нему сердец. Скажем всю правду: он совсем не был любим».
После прощального приема у принца-регента 10 марта 1817 г. Николай выехал из Великобритании через Дувр в Кале, оттуда поехал в Мобеж, где находился русский оккупационный корпус.
Еще одно путешествие Николай Павлович совершил много позже, почти через четверть века, в 1844 г. – он тайно, под псевдонимом графа Орлова, отправился в Великобританию для важных переговоров.
Для оценки намерений Николая I предпринять путешествие в Великобританию необходимо сказать об отношениях между двумя государствами в 40-х гг. XIX в. Великобритания со все большей подозрительностью рассматривала непрекращающиеся попытки России развить экспансию в сторону Константинополя и Ближнего Востока, прикрываясь заботой о судьбе христиан и храмов Палестины и в то же время открыто заявляя о необходимости водрузить русский флаг на берегах Босфора, о завоевании его[41], установления русского господства в Малой Азии и тем самым доминирования в восточной части Средиземноморья, непосредственно угрожая жизненно важным коммуникациям Великобритании. Вообще говоря, стремление николаевской России занимать господствующее положение в Европе резко противоречило основному принципу политики островной Великобритании – поддерживать равновесие на европейском континенте.
Для Николая, державшего в своих руках внешнюю политику России (как, впрочем, и внутреннюю), было необходимо нейтрализовать Великобританию, самую могущественную страну мира, а если возможно, привлечь ее на свою сторону в своих замыслах раздела Турции. Будучи уверен в собственных дипломатических способностях, он предпринял довольно неожиданный шаг – вызвался сам (правда, инкогнито – под именем графа Орлова) приехать в Лондон.
Николай I, уверенный в том, что его всегда примут, счел возможным сообщить только 18 мая, что он появиться в Лондоне 20-го числа. Он привык в России являться к подчиненным как снег на голову и тут не отказался от своих привычек. В Англии при этом известии переполошились: ничего не было готово, королева была на седьмом месяце беременности, да еще и саксонский король должен был прибыть в то же время. Для обоих визитеров отвели Букингемский дворец и поспешили с приготовлениями.
Николай прибыл в Лондон около полуночи, остановился в русском посольстве (на Дувр-стрит, № 30), приказал принести кожаный мешок с сеном, расставить койку и тогда же, не дожидаясь утра, отправил письмо супругу королевы принцу Альберту о своем желании увидеть Викторию.
На следующий день он был принят в Букингемском дворце, нанес несколько визитов, а на следующий день вечером отправился с вокзала Паддингтон в Виндзор, но, правда, перед отъездом успел походить по магазинам: заказал на Бонд-стрит серебряную посуду и ювелирные изделия на огромную тогда сумму – 5 тысяч фунтов стерлингов, а также забежал в зоосад (!).
Более всего времени он провел в Виндзорском замке, резиденции королевской семьи; там он, наконец-то переодевшись в военный мундир (в штатском он чувствовал себя неловко), с удовольствием наблюдал за военным парадом. Николай был на знаменитых скачках в Аскоте, объявив, что он жертвует 500 фунтов стерлингов на ежегодный приз, выплачиваемый в продолжение его царствования. Внимательная королева Виктория заметила: «Он мне напоминает дядю Леопольда – он так же любит наблюдать за хорошенькими симпатичными лицами и восхищаться ими». Николай пожертвовал значительные суммы на памятники Нельсону и Веллингтону. В Лондоне император посетил многих представителей английской аристократии, и в их числе леди Екатерину Пемброк, дочь Семена Романовича Воронцова, хозяйку имения Уилтон-хауз, где он побывал еще юношей. Герцог Девонширский, бывший посол Великобритании в Петербурге, дал в его честь большой праздник в своем имении Чизуик (Chiswick)*. Во время его короткого пребывания поляки-эмигранты, жившие в Лондоне, устроили демонстрации, раздавали листовки, называя его тираном похуже Нерона или Калигулы, и собрали большой митинг протеста, на котором присутствовало 1200 человек. Николай покинул Великобританию 9 июня 1844 г., пробыв здесь всего восемь дней. Королева Виктория, которая противилась визиту и уступила только по настоянию министров, признала, что «в конечном итоге, я очень довольна, что император приехал».
Она считала, «что в нем много доброты и благородства, хотя и смешанных с деспотизмом и жестокостью. Не знаю почему, но мне его жаль. Думаю, что его громадная власть тяжелым грузом лежит на его плечах. Он был воспитан с большой суровостью нелюбящей его матерью и полусумасшедшим отцом, затем внезапно он был брошен в гущу военных событий»[42].
Николай пытался договориться с английским правительством о разделе Турции, которая, как он считал, вот-вот прекратит свое существование: «Она умрет, она должна умереть. Это будет критическим моментом». Николай объявил английским министрам, что в России есть только два мнения по отношению к Турции: одни считают, что она при смерти, а другие, что уже умерла. Сам он, добавил Николай, придерживается второго мнения. Он попытался навязать великобританскому правительству формальное соглашение о совместных действиях против Турции, на что Англия, конечно, не могла согласиться: выход России с ее огромной армией на берега Средиземного моря был бы гибельным для английских коммуникаций с колониями. Он не преминул прибегнуть и к шантажу, заявив: «Думаю, что мне придется привести свои войска в движение». Но английские министры совершенно здраво оценили царские наскоки и отмели все предложения Николая.
Внезапный визит Николая I, считавшего себя способным дипломатом, окончился полным провалом, что и было доказано через десять лет участием Англии в Крымской войне и поражением николаевской России.
Александр II
Как и многие другие великие князья, сын Николая I, наследник престола Александр Николаевич, также посетил Великобританию. В первый раз он побывал там, когда ему был 21 год (он родился 18 апреля 1818 г.). Приезд в Лондон наследника русского престола, занимаемого тогда его отцом императором Николаем I, так ненавидимым всеми европейскими демократами, вызвал брожение среди множества политических изгнанников, которым Британия, страна свободы, дала убежище.
У русского посла в Великобритании существовало подозрение о возможном покушении на наследника русского престола, о чем он донес в Петербург. Сопровождавший Александра в этом визите граф А. Ф. Орлов отнюдь не был уверен в невозможности покушения; Николай сам позднее рассказывал, получив сообщение о предполагаемом покушении: «Я дважды прочитал эту депешу и мое первое движение было отменить поездку в Англию, хотя я и считал ее крайне полезной. Но поразмыслив, я вознес мысль мою к Богу и тайный голос мне сказал: "Александру не грозит опасность; я возвращу тебе его здравым и невредимым". Тогда я перестал колебаться и показал депешу Орлову. Тот был крайне встревожен ею, но я успокоил его своею верою в судьбу, сказав ему: "Полагаюсь на тебя и на провидение. Наследник поедет в Англию и проведет в ней то время, что предначертано моей инструкцией"».
Поделиться книгой: