Самый большой подонок

Он бысто убрал со стола и чисто вытер его.

Я поднялся с кресла.

– Ну что ж, погремели своими гремушками, пришла пора запрягаться в привычное ярмо.

– Не хочется тебя пугать и нагонять тоску, но есть у меня предчувствие, что видимся мы в последний раз.

– Такими – может быть, и в последний, – пытаясь выглядеть молодцом, улыбнулся я, но улыбка вышла принуждённой и фальшивой.

– Выходи строиться! – банально пошутил Вольдемар.

Мурлыча в унисон старинный хит «Когда святые маршируют в рай», мы покинули караулку и спустя несколько минут остановились у окаймляющего Сумеречную Зону забора.

– Сопли размазывать не будем, – грубостью прикрывая подлинные чувства, объявил Хабловски, но в его глазах заламывала руки смертельная тоска. – Вон окно в «колючке» – самолично для твоего удобства прорезал, между прочим.

– Если помру раньше тебя, постарайся не водить девок на мою могилу, – ласково попросил я.

– А если не откинешь копыта, где встретимся?

– В саду у осьминога. А поплывём туда на жёлтой подводной лодке.

– Пусть будет так! – по неписаной традиции Вольдемар крепко шлепнул меня жёсткой ручищей по заднице. – Парень, ты должен нести этот груз! Ну, давай!

– Давай! – отозвался я, наклоняясь к проёму в колючей проволоке. – Всё, пошел!

Спустя несколько секунд я оказался в Сумеречной Зоне и смахнул готовую упасть слезу.

Глава 3

И возвращается пёс на блевотину свою, и свинья, вымытая от грязи, снова валяется в грязи…

Я так или иначе возвратился бы в Сумеречную Зону, даже безо всякого задания. Меня неудержимо тянуло в это гиблое место, как тянет преступника на место совершённого преступления (последнее, говорят, является чистейшим мифом). Как тот кувшин из поговорки: повадился по воду ходить – там ему и голову сложить.

Сначала я решил направиться на кладбище «кукол», под которое дёртики отвели прилегающий к тренировочному городку пустырь. «Куклы» в городке гибли массами. Их хоронили в братских могилах, навалом, неглубоко, небрежно засыпая лёгким супесчаным грунтом. В окрестностях этого кладбища Разгребатели обнаружили трёхлетнего мальчика со странным штампом на розовой попке. Я был полностью согласен с Шефом: створ одного из двух новых межпространственных тоннелей должен находиться где-то здесь.

Я был гол как сокол и совсем один. Моё положение в данный момент точнее всего выражала фраза «кот, который гуляет сам по себе и всё свое носит с собой». Восемнадцатизарядный «спиттлер» грелся под моей левой мышкой, но я чувствовал себя не совсем уютно.

Я брёл к кладбищу, изредка поглядывая на звёздное небо. Было тепло и сухо, дышалось и шагалось легко. Когда кустарник поредел и начался пустырь, я опустился на живот и не торопясь пополз по-пластунски, делая частые привалы и держа под контролем местность. Со стороны это выглядело странно и смешно, но мне слишком хорошо запомнилось «волшебное таинственное путешествие» к кругоротам, поэтому я не позволял себе расслабляться.

Отсюда уже просматривались силуэты окаймлявших тренировочный городок бетонных столбов с натянутой между ними «колючкой» вперемешку со спиралью Бруно и мрачные контуры его приземистых безжизненных строений, среди которых находился и знаменитый сортирный барак, то бишь дефекационный храм, ставший мне почти родным. Мёртвая тишина висела над Сумеречной Зоной, этой зловещей раковой опухолью. Слава Богу, пока не слишком большой.

Незаметно для себя я вполз на кладбище, никогда не имевшее ни ограды, ни каких-либо чётких границ. Кучи мусора, оставшиеся нетронутыми с тех пор, когда здесь шуровали дёртики, со временем затянуло землёй, и их можно было принять за могильные холмики, и наоборот. Повсюду разросся высокий мясистый бурьян, взматеревший на сотнях и тысячах погибших «кукол», забытых Богом при жизни и оставленных им без внимания и после смерти – Богом, равнодушно допустившим произрастать на их костях только наглой и никчёмной сорной траве.

Подо мною лежали мертвецы, я попирал их убогие могилы своим бренным нечистым телом, и во мне разрастался леденящий ужас – родной брат могильного холода, проникавшего в моё трусливое нутро через прижатые к земле грудь и живот.

Словно повинуясь неосознанному внутреннему толчку, я перевернулся на спину, и захватывающая своей первозданной красотой грандиозная картина звёздного неба ненадолго отвлекла меня от мнимых и немнимых страхов.

И вдруг – готов поклясться черепаховым гребнем королевы-девственницы, что это было именно так! – звёзды мгновенно изменили положение на небосводе. Будто всемогущий Господь убрал одну сделанную на телескопе фотографию и поставил на её место другую, изображающую тот же самый участок неба, снятый с той же самой точки, но только в другое время. В ту же секунду прямо из ничего в небе возникла крохотная белая точка. Она быстро увеличивалась, превращаясь в чётко различимый непрозрачный сектор – будто красавица ночь раскрывала над миром гигантский молочно-белый веер, кокетливо пряча за опахалом свой загадочный лик. Вскоре веер охватил полнеба, и звёзды стали просвечивать сквозь него.

И опять в окружающей действительности произошло едва заметное движение, некий трудно уловимый сетчаткой глаза сбой – как если бы в безупречно размеренном фильме Бытия промелькнула плохо выполненная схалтурившими помощникамаи Вседержителя монтажная склейка. На сей раз изменились не только звёзды и небосвод, но и окружающий ландшафт. Или мне это показалось? Во всяком случае, образующая веер неведомая субстанция растеклась по всему небесному шатру и сделалась почти невидимой, прозрачной.

И тут царившую в покинутой людьми Сумеречной Зоне поистине гробовую, кладбищенскую тишину нарушил непонятный звук.

Я перевернулся на живот и затаился, буквально сросшись с землей.

В нескольких десятках метров от меня под едва заметным холмиком невесть откуда взявшейся свежей могилы происходила яростная борьба. Земля там то вспучивалась, то вновь проседала – от подобного зрелища можно было запросто свихнуться.

Мне бы уползти от греха подальше и постараться забыть об этом «феномене», а я в оцепенении врос в землю, боясь пошевелиться. Однако привитый правой руке условный рефлекс сработал безотказно – она услужливо выхватила из подмышечной перевязи тёплый «спиттлер». С горькой усмешкой я мельком пожалел, что он не заряжен серебряными пулями, по преданию, издревле применявшимися против всякой инфернальной нечисти.

Скованный ужасом, я всё-таки попытался представить облик той нелюди, которая с минуты на минуту должна была проклюнуться на свет Божий, но тут противоестественный, патологический порыв едва не сорвал меня с места и не бросил на помощь неизвестному существу. Я с великим трудом удержался от того, чтобы руками и ногами начать разбрасывать не успевший слежаться рыхловатый супесчаный грунт могильного холмика и подсобить иновселенскому ублюдку поскорее выбраться наружу. Увидеть его воочию, дабы сразу откинуть копыта от страха, или помочь откинуть копыта ему самому – и перестать бояться.

Но даже в этом близком к помешательству состоянии от меня не ускользнуло нелепое, невероятное, дурацкое совпадение: каким-то образом воронка «кротовой норы» отверзлась точно на месте этой проклятой могилы! Что-то тут было не так, но пока я не понимал, что.

Земля над могилой дыбилась, вздымалась, ходила ходуном. Напряжение моё достигло апогея – за несколько проведённых на кладбище минут можно было дважды поседеть. Но седина и без того уже пробивалась в моих волосах несмотря на сравнительную молодость. К тому же я дважды совершил переход по космическому ниппелю кругоротов и поэтому знал, что в данную минуту испытывает незнакомец, выдавливаемый в нашу Вселенную чудовищным гравитационным сфинктером, и даже немного посочувствовать диггеру «кротовых нор»…

Земля над могилой вздыбилась так, что мне стало ясно: сейчас нарыв должен лопнуть.

Земляной горб распался – и я увидел тёмный силуэт посланника иного мира. Вздох изумления пополам с разочарованием едва не не вырвался из моей груди: это был человек, гуманоид! Я смел утверждать это, хотя вновь прибывший с того или какого там ещё света незнакомец стоял по пояс в могиле, и нижняя часть его фигуры была мне не видна. Я бы сказал, что пришелец стоял одной ногой в могиле, но в совершенно противоположном расхожему идиоматическому выражению смысле, ибо он собирался не умирать, а, напротив, явно вознамерился восстать из неё.

Незнакомец тяжело дышал, пытаясь очиститься от забившего уши, нос и длинные волосы песка. Приведя себя в относительный порядок, он обратил взор к полночному небу, на котором уже не осталось никаких следов мистического белого веера. Теперь, когда чужак предстал в полный рост, я повторно отметил, что весь его облик и склад, от посадки лохматой головы до задрапированного убогим тряпьём атлетического торса, был совершенно человеческим.

Незнакомец вёл себя слишком уверенно для вновь прибывшего, делающего первые шаги в чужом, полном зла и опасностей, мире. Судя по всему, ночной гость действовал по заранее продуманному плану. Он тщательно забросал землёй с такой неохотой отпустившую его на волю могилу и принялся с помощью ветки заметать следы на рыхлом грунте.

Я наблюдал за ним буквально в полглаза, не меняя неудобного положения, дабы ненароком не обнаружить своё присутствие. Я хорошо видел в темноте и по некоторым признакам догадался, что незваный гость обладает такой же замечательной способностью. Заметая следы, он держал под прицелом глаз всю полусферу возможного нападения, не позволяя мне ни на миллиметр поднять голову, так что я не мог толком разглядеть черты его лица. Считать незнакомца дёртиком не было достаточных оснований, я посмел лишь предположить, что прибывший на «специальном ночном экспрессе» парень имел определённую цель и задание. И он мог быть очень, очень опасным.

В момент, когда незнакомец обратил взор в сторону тренировочного городка, внимательно вслушиваясь в тишину, я решил упредить его действия, применив старый, но эффективный трюк. Но вдруг обратил внимание на то, что тренировочный городок освещён! Как же я не заметил этого раньше? Уму непостижимо! Ведь после ухода Разгребателей в городке не осталось ни одной живой души. Теряясь в догадках, я смутно ощущал, что разительная перемена в облике городка есть часть той неуловимой быстрой перемены в окружающей природе, которая произошла на моих глазах всего несколько минут назад.

Этот свет в городке отвлёк меня. Забыв про нехитрый трюк, я некоторое время наблюдал пришельца в профиль и неожиданно сделал потрясающее открытие. Я знал этого человека, он был хорошо мне знаком, но я никак не мог вспомнить, где именно я его видел раньше.

Пришелец повернулся лицом к лесу, на мгновение показавшись анфас, и сердце моё едва не вырвалось из груди вспугнутой ночной птицей.

Я узнал человека.

Это был я сам.

Глава 4

Пока я осмысливал увиденное, мой ловкий двойник совершенно бесшумно, ну совсем как я, потрусил в сторону леса и вскоре исчез из вида.

Некоторое время я продолжал лежать с открытым от удивления ртом. Затем, убедившись, что кругом тихо, начал осторожно приподнимать голову. Вгляделся в ночную тьму и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Не выдержав положенную в таких случаях паузу, поторопился вскочить на ноги и теперь застыл посередине погоста одиноким, видимым каждому стороннему наблюдателю столбом. Это было очень неприятное чувство. Сохраняя жалкое подобие спокойствия, я пытался определить, откуда может исходить опасность, но тут буквально в полутора метрах от меня снова раздался негромкий гнусавый звук.

Я вздрогнул и в смятении обернулся на шум.

У корней мясистого бурьяна, на сохранившей остатки влаги земле, сидела крупная жаба – точная копия той, которая напугала нас с Шефом и Эдуардом в комнате для инструктажа.

Вздох облегчения вырвался из моей груди. Повторилась история, приключившаяся с добрым молодцем из известной сказки. Тот прямодушный парень отправился на поиски страха, но за долгие месяцы странствий не смог обнаружить чего-нибудь, способного его хорошенько испугать. Вконец отчаявшись быть испуганным, он в раздумье о природе страха присел на край колодца, и тут сидевшая на срубе лягушка, им самим нечаянно спугнутая, с шумом бултыхнулась в воду. От разрыва сердца добра молодца спасло то, что его сердечно-сосудистая система великолепно натренировалась ходьбой за время хаджа до тридевятого царства…

Секунды три мы с жабой молча таращились друг на друга, потом она снова издала гнусавый, с явным оттенком укора и осуждения, громкий звук, нарушивший покой безмолвной ночи.

Чаша моего терпения переполнилась, ружьё накопившегося напряжения наконец выстрелило. Выстрел был беспорядочный – наобум, в «молоко».

Не разбирая дороги и производя непозволительно много шума, я бросился прочь с таинственного погоста, доведшего меня до ручки ночными демонстрациями странных явлений.

Лес, укрывший моего «двойника», мрачной зубчатой стеной чернел слева; тренировочный городок находился справа; жаба осталась позади. По логике вещей и в русле своего задания я должен был кинуться на поиски незнакомца. Но по непонятной причине я, словно зомби, запрограммированный чьей-то стократ более сильной, чем моя, волей, продолжал мчаться в сторону старой базы дёртиков. Я физически ощущал, как всемогущий Некто подталкивает меня, раздаёт направляющие тычки, корректирует мой маршрут.

Спустя минуту после бурного старта я перешёл со спринтерского ускорения на размеренный медленный бег – такой, который может доставлять удовольствие, возвращать присутствие духа и ровное настроение. Постепенно оттаяв и успокоившись, я бежал, посмеиваясь над собой. Кладбище давно осталось позади, а вскоре я миновал последний, угловой столб ограждения тренировочного городка.

И тут мои ноги неожиданно сбились с ритма – я засёкся, как засекается донельзя утомившаяся или чем-то напуганная лошадь. Для такого опытного бегуна, как я, это выглядело настоящим ЧП. Выправив шаг и восстановив ритм бега, я обернулся на городок.

Так и есть: снова ни огонька!

Я ещё не поднял головы, но уже твердо знал, что звёзды заняли прежние места на небосводе, с которых они светили в момент моего появления на кладбище. Я был уверен, что если вернусь сейчас к той жуткой могиле, то обнаружу над ней не пригорочек, не кучку свеженасыпанной земли, а просевший от дождей задернованный, поросший заматеревшим бурьяном почти наразличимый плоский холмик.

Продолжая бежать, я инстинктивно ступил на услужливо вынырнувшую откуда-то сбоку тропинку, резко вильнувшую вправо, и минут через пять она вывела меня к старому шоссе из бетонных плит с залитым гудроном стыками. Оно было пустынным, ровным и чистым, так что необходимость глядеть под ноги отпала, и настало время предаться размышлениям. До рассвета оставалось несколько часов, и я перешёл на шаг. Меня по-прежнему тянуло к старой базе дёртиков невидимым, но чрезвычайно прочным тросом. Я пробовал останавливаться и резко менять курс, но всё было тщетно. В чьих руках находилась лебёдка, на бесшумно вращающийся барабан которой неумолимо наматывалась линия моей жизни и судьбы, я не знал, но понимал, что ничего хорошего мне сей принудительный хадж не сулит.

Более года назад я совершил побег из тренировочного городка, где находился в плену у дёртиков в статусе «куклы». Применив нетрадиционный и недоступный большинству смертных приём «мёртвый опоссум», я был вывезен из городка в состоянии искусственной летарго-мортуарной комы и захоронен на кладбище «кукол» в общей могиле с настоящими покойниками. В нужное время мой организм снова включился, я выкопался из могилы, укрылся в лесу и так далее..

Значит, четверть часа назад я наблюдал сцену своего выкапывания – я, «более поздний», подсмотрел за собой «более ранним»! Нет, могила была не створом «кротовой норы», а самой обыкновенной, наспех вырытой ямой, в которую когда-то бросили павших от рук дёртиков «кукол», в том числе и меня самого. Но картинки прошлого, на короткий миг спроецированные волшебным мистическим фонарём на мёртвый, давно потухший экран забытого Богом кладбища, одной из сотовых ячеек которого являлась эта ничем не примечательная могила, вселили в меня гораздо больший ужас, чем испытанный в тот момент, когда я ошибочно принял «вчерашнего» себя за иновселенца. Совершенно ясно, что существа, которым по силам передвигать в прошлое звёзды, планеты и людей, представляют для нас неизмеримо более серьёзную опасность, чем гипотетические иновселенские лазутчики – диггеры «кротовых нор». Я понимал, что способные управлять временем иновселенцы не позволят нам засечь створ созданного ими межпространственного тоннеля – если, конечно, им не придёт в голову пригласить меня, землянина, к себе. А пригласить землянина (землян) к себе в гости эти загадочные существа могут лишь с одной целью – чтобы хорошенько долбануть нам по темячку и жёстко указать, куда человеческой цивилизации следует держать оглобли.

Надо полагать, совсем не случайно я увидел на кладбище именно себя. Тайные кукловоды прекрасно осведомлены о конкретном человеке, наивно вознамерившимся упредить их действия и выведать их планы в отношении цивилизации землян, поэтому безошибочно вставили в волшебный фонарь соответствующий слайд. И если они с такой лёгкостью «отмотали» время на целый год назад лишь для того, чтобы заявить о собственных возможностях, а затем столь же легко вернули прежний порядок вещей, то легко сообразить, что моя мировая линия, линия моей жизни и судьбы известна им, читаема ими и что они играючи удерживают её в своих могучих руках.

И вот когда я окончательно осознал, по чьи души заявился сюда со своей слабой гуттаперчевой душой, у меня перехватило дыхание и я ощутил себя дисциплинированной и вышколенной собакой, покорно ожидающей команды сильного и уверенного в себе хозяина-кинолога. Но моя гуттаперчевая душа не желала принять сделанное открытие – она, болезная, всеми фибрами противилась признать, что запутывается в липких тенетах страдательного залога.

Мать моя королева-девственница – да ведь я уже приглашён ими! С их всемогуществом они давно бы вышибли меня из Сумеречной Зоны, наступи я им на любимую мозоль или сунь любопытный нос куда не следует. Но если я в данный момент продолжаю двигаться к старой базе дёртиков, значит… значит, меня волокут на ковёр, на втык, на разборку!

Каким же образом я смогу увернуться от вразумляющего бича, что сумею противопоставить неодолимой тёмной силе и как вообще сложится моя судьба? Здесь было широкое поле для догадок, и в моей груди всё жарче разгоралось тревожное и одновременно сладостное чувство предощущения встречи с Неизвестным.

Я продолжал накручивать километры по сохранившим остатки тепла бетонным плитам шоссе, прорезавшего безжизненные холмы, поля и рощи Сумеречной Зоны. Вновь и вновь мысли возвращались к эпизоду на кладбище. Задним числом я ухватил, может быть, самую суть вещего послания, зашифрованного в мизансцене ночного рандеву. Похоже, мне продемонстрировали классическую ситуацию временного парадокса – вроде той, где человек, перенесшийся в прошлое на машине времени, убивает собственного дедушку. Но то, что легко удалось совершить умозрительному герою, в действительности запрещалось Матерью Природой. Вероятно, Мироздание было запрограммировано таким образом, чтобы ни в коем случае не допустить собственной «реструктуризации» и тем паче разрушения. Это было бы равнозначно вселенской катастрофе. А, как можно догадаться, канва причинно-следственных связей, туго натянутая на нетленных пяльцах Бытия, принципиально не может быть изменена, тем более разорвана. Мироздание позволяет приближаться к разгадке основополагающей тайны, но жёстко и решительно останавливает всякого, покусившегося «расстегнуть застёжку», скрепляющую концы «вселенской плащаницы», которая скрывает то, что никому не позволено увидеть.

Но даже стоя на краю пропасти, человек хочет знать и только благодаря этому хотению и остаётся человеком. Так уж он устроен и не желает обсуждать вопрос о пользе знания, быть может, губительного для него самого. Он хочет знать – и всё.

Вот и я сейчас испытывал жгучее желание шагнуть за таинственную грань, толкаемый естественной «аристократической» любознательностью и «плебейским» любопытством. Подобно древнему астроному, мечтавшему успеть разработать приемлемую концепцию устройства Млечного Пути до конца свой жизни, но натолкнувшемуся на глухую стену непонимания со стороны приятеля, который посоветовал повременить с теориями, ссылаясь на скудость фактического материала, мне хотелось воскликнуть:

– Я не могу ждать! Я хочу знать это теперь!

Я покривил бы душой, утверждая, что положил бы на алтарь этого знания собственную жизнь, но отдал бы немало и поступился многим. Однако, как и любой человек, был не в силах подобрать «гаечные ключи» к вечному двигателю Мироздания. И это было хорошо, ибо эта сложнейшая махина не шла ни в какое сравнение с простеньким механизмом игрушечной заводной машинки, внутрь которого настойчиво стремятся заглянуть маленькие дети, многие из которых, даже повзрослев, не понимают, что нераскрытая тайна зачастую доставляет больше радости и счастья, чем приводящее иногда к унылому разочарованию «постное» знание…

Впереди давно уже маячил зловещий силуэт базы. Я шёл навстречу неизвестности, утешаясь тем, что приём «живец без подстраховки» сработал, и, по своей или чужой воле, но я достиг места, которое мне предстояло исследовать.

Примерно через полчаса я ступил на красный гравий сквера, окружавшего спрятавшиеся за мощными стенами мрачные корпуса базы, будто склеенные воедино вязкой темнотой ночи. В сквере сохранились скамейки со спинками, массивные и удобные, и я пристроился на одной из них, свернувшись калачиком.

Трудно сказать, сам ли я, утомлённый длительным переходом, вознамерился соснуть, или мне великодушно разрешили отдохнуть перед будущими испытаниями. Скорее всего, сработал универсальный закон «утро вечера мудренее», и я заснул почти мгновенно.

Глава 5

Я отошёл ко сну на исходе ночи, а потому открыл глаза, когда местное солнце забралось уже довольно высоко в небо, проспав, таким образом, лучшую часть утра.

И сразу почувствовал на себе чей-то тяжёлый взгляд, наверное, и ставший причиной моего пробуждения. Я поднялся со скамьи и осмотрелся.

По крайней мере, в радиусе нескольких десятков метров не замечалось присутствия каких-либо земноводных, пресмыкающихся и млекопитающих. С тех пор как полубезумный профессор Адольф Грязнов снабдил мизантропа Владимира Петунина автономным, дополнительным сердцем, вся живность в Сумеречной Зоне почему-то исчезла. Странно, что тут объявилась жаба, не на кладбище, а вообще. Похоже, после уничтожения центра управления автономного сердца животный мир здесь начал потихоньку восстанавливаться. Но я интуитивно догадывался, что испугавшая меня зеленоспинная ночная гостья была не местной и притом далеко не простой «лягушкой-квакушкой».

Ощущение чьего-то присутствия вскоре почти исчезло. Всё-таки утро есть утро, а солнце, хотя бы и чужое, – великая вещь! Нежась под его ласковыми лучами, не хотелось верить во вчерашний кошмар, в непостижимую «крапчатость» времени. При свете разгорающегося дня ночные рефлексии казались безумным бредом. Вызревал соблазн поддаться самообману, приписать произошедшее богатому воображению и свалить вину за пережитое на разгулявшиеся нервишки. Всякий почувствовал бы себя неуютно на ночном погосте, тем более на таком, где ты когда-то был погребён заживо. Ничего удивительного, что мне вчера примерещилась встреча с самим собой. Видишь же иногда во сне самого себя со стороны.

Вольдемар Хабловски, в молодости слегка баловавшийся галлюциногенными препаратами, в частности, ЛСД, рассказывал после своих «трипов» и «полётов» и не такое. Рассказчиком он был прекрасным, но вот отказался пойти ночью на кладбище с одной экзальтированной дамочкой, возжелавшей испытать необыкновенный оргазм на могильном холмике в молчаливом обществе покойников. А ведь на том кладбище, куда пыталась затащить Вольдемара похотливая бабёнка, покойники не ворочались в гробах, как в Сумеречной Зоне!

Подняв настроение воспоминаниями о любвеобильном Вольдемаре, я отклеился от нагретой солнышком скамейки и через приоткрытые ворота, на которых сохранился идиотский «геральдический» знак дёртиков, напоминающий цеховой герб сельских кузнецов-серпоотбивщиков, проник на территорию базы. Неожиданно налетел лёгкий шальной ветерок, взметнул с дорожек красноватую пыль, поднявшуюся едва ли не выше кроваво-красных звёзд, венчающих похожие на крепостные башенки, и будто невзначай захлопнул воротины, откликнувшиеся на давление отнюдь не весёлого ветра жутким продолжительным скрипом.

Пришла пора начать осмотр. Но на базе имелись два места, куда заходить мне было не то что страшно, но весьма неприятно. Этими местами были крематорий для проштрафившихся дёртиков и комфортабельная тюрьма Казимира Лукомского. Я направил шаги к дверям массивного здания кубической формы, стоящего напротив тюрьмы и связанного с нею крытой надземной галереей.

Территорию базы заполонила сорная трава, местами пробивавшаяся даже сквозь растрескавшийся асфальт дорожек, окаймляющих мрачные, тёмно-красного кирпича, строения.

Рядом с входом большой куст осота, надломленный и примятый чьей-то ногой, но тем не менее выживший, хотя до конца и не распрямившийся, отбрасывал на нижний пояс стены странную тень. Она напоминала фигуру стоящего под расстрелом человека, в страхе невольно откинувшегося спиной к шершавой стене. Будто он старался вжаться в стену, слиться с ней и раствориться в камне, дабы избежать неминуемой смерти. Маленький этюд пристенного театра теней почему-то пронял меня до самых печёнок. Кажется, мне предлагали настроиться на нужный лад, прогоняя спровоцированную ярким солнышком некоторую расслабленность и легкомыслие.

Согнав с губ благодушную улыбку, я проник внутрь и окунулся в полумрак прохладного вестибюля, откуда переместился в ещё более темный коридор. Здесь горели в четверть накала непонятно откуда черпавшие энергию редкие светильники. Затянутая под плинтусы ковровая дорожка заглушала шаги.

Заглянув в несколько выходящих в коридор дверей, я сообразил, что попал в хозяйственный блок. Здесь мало что было способно привлечь моё внимание. Впрочем, как знать.

Отворив очередную дверь, неожиданно увидел ванну, и, секунду поколебавшись, переступил порог. Ванна была как раз тем, в чём я сейчас действительно нуждался.

Только вот язык не поворачивался называть это старинное чугунное диво, с непередаваемым достоинством потомственного аристократа опиравшееся на подёрнутые патиной времён бронзовые львиные лапы уныло-прозаическим банно-прачечным словом «ванна». Нет, это была самая настоящая лагуна – именно о такой антикварной лохани штучной, ручной работы всегда мечтал Шеф, уже начавший сомневаться, да осталось ли в разворованной и загаженной России хоть одно подобное раритетное корыто. И вот мне встретилось такое – два с половиной метра в длину, полтора в ширину, приземистое и обтекаемое, как гоночный автомобиль, и сверкающее безукоризненной бело-голубой эмалью, как парадно-выездной лимузин. Одним из торцев ванна упиралась в стену, а продольным бортом примыкала к начинавшемуся низко от пола широкому и высокому окну, задёрнутому желтой шторой на струне. Потянув за витой шнур, я впустил в большую ванную комнату солнце.

Вопреки всем страхам и сомнениям я решил принять душ, тем самым бросив вызов неведомой силе. Может, обо мне уже забыли – если не навсегда, то хотя бы на время? Омовение было крайне необходимо, имея в виду мои пластунские рейды по кладбищенской земле, бег, длительную ходьбу и сон на пыльной скамейке.

Меня вдруг посетило удивительное ощущение полной заброшенности, истинного одиночества и какого-то просветлённого покоя.

Тихонько насвистывая битловскую песню «Она вошла через окно в ванной комнате», я инстинктивно запер дверь на задвижку и, усевшись на некрашенный топчан, отполированный задницами дёртиков до скользкой гладкости, стал медленно раздеваться. Сбросив с натруженных стоп рифлёные «свиноколы», ощутил под ногами приятное тепло.

Из настенного планшета, содержащего столько банно-туалетного добра, что его хватило бы и на целый баунд дёртиков, взял мыло, шампунь, губку и залез в ванну. Открутил высококачественные вентили, настроил температуру, вспенил воду и улегся ногами к арматуре, наслаждаясь медленно прибывающей и постепенно обволакивающей тело зеленоватой водой. Окно находилось слева, и время от времени я поглядывал на здание напротив с бывшей комфортабельной тюрьмой Казимира Лукомского. Напевая «Сад осьминога», я почти уверовал в свою безопасность. Я хотел «отмыться» от ночных страхов – и с удовольствием отмывался от них.

Когда прибывающая вода закачала на зеленоватой волне красноватый поплавок фаллоса, я вдруг почувствовал на себе чей-то снисходительный, изучающе-презрительный, просвечивающий насквозь взгляд. Он обладал натуральной физической тяжестью и сдавливал череп, вызывая в глазах зелёные мушки.

Забыв, где в данный момент нахожусь, я повернулся к окну и тупо уставился в мрачные глазницы окон безлюдного корпуса в наивной надежде засечь того, кто меня контролирует, кто меня мониторит.

Невидимый опекун ещё с полминуты изучал меня, затем отвёл взгляд – я это отчётливо ощутил.