Дом там, где ты

Виктория Угрюмова

ДОМ ТАМ, ГДЕ ТЫ

… И хотя в паспорте вполне определенно значилось «Татьяна Евгеньевна Иловайская», исходя из чего родственники и знакомые обращались к ней как к Танечке — и были в своем праве — он именовал ее Тэтэ.

Ей нравилось. Ей вообще нравилось все, что делал или говорил Димыч.

* * *

Голос Элеоноры Степановны с легкостью преодолевал такие хилые препятствия, как закрытая дверь, работающий магнитофон и нежелание потенциальных слушателей слышать все, что предназначалось именно для их ушей. Тема выступления была до боли знакомой, и, откровенно говоря, Димыч мог бы и сам наговаривать этот текст без особых сложностей. Более того, он бы с радостью взял на себя этот труд, чтобы дать бесценной теще передохнуть, но неутомимая обличительница не мыслила спокойного бытия. Для своих ближних, разумеется.

За последние несколько месяцев молодожены выяснили немало интересных и пикантных подробностей о себе, своей анатомии, физиологии и «облико морале».

Интеллигентная и милая Тэтэ была ошумлена. Единственной реакцией на первое выступление Элеоноры явилось искреннее недоумение:

— И ЭТО моя мама?!

Но дальше стало хуже, и перед счастливой во всем остальном семейной парой остро встал вопрос, который, по определению Воланда, сильно испортил людей. Квадратура круга, жизненное пространство, экологическая ниша — все эти понятия людьми, нуждающимися в укромном месте, которое могло бы стать заодно их собственной крепостью, воспринимаются иначе, нежели счастливцами, обеспеченными уже отдельной норой, где они и скрываются от житейских бурь.

Димычу и Тэтэ было грустно признаваться вслух — но факт от этого не менялся — что денег на покупку минимального количества квадратных сантиметров у них не только нет теперь, но не будет и в ближайшем обозримом будущем. А вот перспектива загреметь в Кирилловскую после продолжительного общения с Элеонорой Степановной, напротив, была. И хотя знаменитый архитектурный памятник расписывал фресками не кто-нибудь, а сам Врубель, это обстоятельство даже не подслащало пилюлю. Психушка и есть психушка, какими бы шедеврами ни были украшены ее скорбные стены.

Обо всем этом упоминать лишний раз вообще не хочется, и мы не станем. Это так — несколько штрихов; первоначальная расстановка сил, а заодно и объяснение тому, отчего Тэтэ лежит, свернувшись калачиком, на узеньком и продавленном диванчике, тесно прижавшись к мужу, и пытается сконцентрироваться на содержании газетных объявлений.

Волей-неволей, но они пришли к выводу, что единственным выходом для них является поиск тех престарелых и одиноких людей, которые предоставят им крышу над головой в обмен на уход и общение. На наследование квартиры молодые люди не претендовали; сама возможность избавиться от Элеоноры и ее пронзительного всепроницающего голоса пробуждала надежду и ассоциировалась с побегом из Шоушенка.

«Великая иллюзия» одним словом. И только Жана Габена в ней не хватает для полноты сходства.

Но зато возникает вопрос, что такое интеллигентность? Продукт цивилизации, ее достижение и гордость — либо все-таки генетическая болезнь, ведущая в результате к полному уничтожению особей, являющихся ее носителями? Потому что будь на месте Димыча человек попроще, он бы просто пару раз грюкнул кулаком по столу или дверью о притолоку, или Элеонорой обо что-нибудь увесистое — так, чтобы без уголовных последствий, но со смыслом и значением. И все. И не было бы ничего…

Так стоит ли?

Тэтэ небрежно отбрасывала внимательно изученные газетные листы, и они с шелестом падали на пол, взмахивая широко распахнутыми крыльями; и останавливались, не решаясь подняться в воздух:

— Вот и мы так, — пробормотала Тэтэ, утыкаясь лицом в диванную подушку.

— Что с тобой? — забеспокоился Димыч, удивляясь себе и тому, что еще задает подобные вопросы. Причина, как говорится, была налицо.

— Ничего-ничего, — устыдилась она своей слабости. Зачем портить мужу и без того испорченное настроение. — Просто газетный лист при таком освещении был похож на большую и важную птицу, которая так и не решилась взлететь. Осторожненько так подобралась к окну, остановилась, и все… Не ощутила себя птицей в самый важный момент.

Осталась газетой. Простой газетой с дурацкими объявлениями.

— Ну, почему с дурацкими? — расстроился Димыч. — Объявления-то тут причем?

— Прости, — пожала Тэтэ плечами. — Представила, что и мы не решаемся на что-то важное, остаемся газетами, в каком-то смысле — и огорчилась. Но чтобы тебе было приятно, я прошу прощения у всех объявлений и оптом, и в розницу, и торжественно заявляю, что никакие они не дурацкие, а очень даже полезные, и мне жаль, что я их незаслуженно обидела.

— То-то же, — улыбнулся Димыч и наклонился, чтобы ее поцеловать.

В этот самый момент очередной разворот и очутился прямо у него перед глазами. Впоследствии Димыч неоднократно утверждал, что газета отчаянно старалась, чтобы объявление не осталось незамеченным, и с этой целью даже несколько раз повернулась и покрутилась на месте. И те, кто был знаком с последствиями, искренне ему верили. Но, может, это происходило оттого, что они просто относились к редкой, ныне вымирающей породе УМЕЮЩИХ ВЕРИТЬ ИСКРЕННЕ.

Как бы там ни было, но взгляд Димыча уперся в колонку, в которой четкими буквами, чуть больше стандартного шрифта, было напечатано:

«Неприхотливый, обаятельный, легкий в общении, крайне пожилой человек со странными, но абсолютно невредными привычками срочно ищет молодую семейную пару интеллигентных, образованных и мыслящих людей для совместного проживания в его доме. Желательно доброе отношение ко всякой живности. Подробности при личной встрече». Дальше шел адрес, и ничего более приписано не было.

Димыч несколько раз перечитал объявление, вникая в его смысл, что было, повторяем, нелегко, если учитывать постоянное звуковое сопровождение из коридора, и наконец просветлел лицом.

— Тэтэ! Тэтэ, солнышко! Боюсь сглазить, тьфу-тьфу-тьфу, но, кажется, я нашел…

— Странное объявление какое-то. Но милое. И располагает больше, чем все эти «домашние животные исключены», «гостей не приводить» и «за хорошее материальное обеспечение», — процитировала она. — А вот адрес странный: «Ольгинская» — это, положим, я хорошо себе представляю; «дом с горгульями и водосточной трубой в виде большой змеи». Это не розыгрыш, Дим? Где же на Ольгинской такой дом? Нет там ничего подобного. Ольгинская крохотная — не могла я мимо такого дома ходить и не замечать его.

В этот момент из-за двери донесся совершенно уж неземной звук.

— Все равно сходим, — решительно сказала Тэтэ. — Нам терять нечего.

* * *

В доме царил жуткий беспорядок, если вообще то, что здесь происходило, позволительно было назвать настолько простым и непритязательным словом. Ибо понятие беспорядка само собой предполагает отсутствие порядка, который, однако, нетрудно восстановить, определив вещи обратно, на положенные им места.

Потому-то и не подходило в данном случае это широко распространенное в быту слово: не нашлось бы здесь ни самих вещей, ни того места, куда их следовало по здравом размышлении поместить. Трудно представить, что кто-то так расстарался со своим имуществом, пусть даже и в состоянии аффекта; и уж гораздо естественнее было предположить, что здесь внезапно разразилось локальное нашествие татар, жаждущих сатисфакции — и Мамай не только войной прошел, но и всем табором остановился. Иных разумных объяснений тому, как и почему люди решаются так растерзать и распотрошить пристойную, добропорядочную, ни в чем не повинную квартиру, ни у одного психолога нет да и быть не может. И придирчивый бытописатель подобрал бы в своем словаре такие емкие существительные как «разруха», «светопреставление», «катастрофа» для описания явившейся его взору картины. Сами судите: битые кирпичи, поваленные гипсовые колонны, мятые, ржавые листы жести и обломки канализационных труб, осколки стекла, пачки пожелтевших от времени, полуистлевших газет и все это, приблизительно в том порядке, в каком было при Хаосе, располагалось посреди большой и просторной комнаты со стрельчатыми окнами. И даже солнце не проникало сюда из-за мутных серых стекол, хотя на улице палило нещадно.

Высокий, аристократического вида старик в мягкой бархатной куртке и белоснежной рубахе с кружевными отворотами пытался навести видимость порядка, сгребая в кучу банки, бутылки и какие-то неописуемые тряпки, давно утратившие, как цвет, так и форму.

— Это уже за гранью добра и зла, — пробормотал он, когда взгляд его уперся в сырую, облезлую стену, сплошь в потеках и болезненных пятнах плесени. — Порой я начинаю сомневаться в разумности провидения, право слово…

— Не богохульствуйте, Себастьен, — донеслось из дальнего угла.

— Нет уж, позвольте, Алиса Сигизмундовна, позвольте, голубушка! Вот это вот безобразие ни в какие ворота не лезет. Я не сомневаюсь, что наши, с позволения сказать, «соискатели» далеки от совершенства, духовно недоразвиты и прочая, прочая, прочая; но это все-таки не причина, чтобы так преобразовывать человеческое жилище. Должны же у этого дома быть хоть какие-то рамки? Или его автономность превышает все допустимые нормы? Что мне прикажете теперь делать с этим барахлом?!

— Себастьен, вы зря портите себе нервы и голосовые связки, — ответил все тот же низкий, скрипучий голос, принадлежащий, несомненно, старухе, и несомненно — старухе, привыкшей командовать. Правда, его обладательницы видно не было, и старик упорно обращался к колченогому драному креслу, которое стояло только потому, что всей своей тяжестью опиралось о стену. Под ним валялись стопки пыльных, пожелтевших от времени газет, селедочные хвосты и прочий неприглядный мусор.

— Не зря, — буркнул Себастьян.

— Зря, — прогудел голос. — Все равно два или три часа спустя все это исчезнет. Вольно же вам так из-за этих мелочей переживать.

— Вы, Алиса Сигизмундовна, возможно не обоняете этих прелестей, покосился старик на селедочные объедки, — а я вот, к несчастью своему, вынужден вдыхать своеобразное э-э-э… амбре, и несколько часов такого счастья мне не выдержать! Годы не те-с, да-с.

— Невежливо с Вашей стороны, Себастьен, лишний раз напоминать мне о моей несостоятельности, — обиженно откликнулся голос. — Если бы я не знала Вас столько лет, друг мой, то вынуждена была бы заключить, что Вы дурно воспитаны. И потом, это издержки, о которых мы были загодя предупреждены. И сами согласились на такую жизнь, никто нас сюда за уши не тянул. Как это говорили мужички? — назвался трюфелем, полезай в ридикюль.

— Алиса Сигизмундовна, — укоризненно молвил старик, — окститесь.

Когда это такое было, чтобы мужички так говорили? Они же о трюфелях слыхом не слыхивали.

— Только не делайте из меня склеротичку, Себастьен, — вскипел голос.

— Ваши мужички, может, и не говорили так, а мои говорили. Я же помню. Я просто прекрасно помню, вот как сейчас. Я бы поделилась своими воспоминаниями, но Вы ведь меня откровенно игнорируете. Вот и теперь, вот даже сию секунду — иг-но-ри-ру-ете! О чем Вы думаете, Себастьен? Себастье-ен! Ау!

— А? Что?! — вздрогнул старик. — Простите, голубушка. Ушел в себя, как оказалось — слишком глубоко. И Боболониус куда-то запропастился… Вам не видно, где он, этот негодник? И где все остальные?

— Не уходите от ответа, скверный мальчишка, — в голосе явственно послышалась усмешка. — О чем мечтали?

— Скорее уж наоборот — ужасался. Как однако цепко держатся за людской разум и душу эти разрушительные мысли. Смотрите, который час подряд в доме разруха — такое впечатление, что нас тут и в помине нет.

— Обойдется, — ответила на это Алиса Сигизмундовна. — Не впервой.

— Не впервой, но заметьте, какая сила воздействия. Или взять, скажем, этих, вчерашних посетителей. Зачем, ну сами подумайте, зачем человеку такая куча одинаковых, аляповатых, безвкусных тряпок, да еще и плотно запакованных? И зачем человеку, скажите на милость, двадцать ковров, СВЕРНУТЫХ В РУЛОН?!

— Не задавайте риторических вопросов, — сердито откликнулась старуха. — Ну, не представляют они себе другой жизни, что уж теперь-то… Наше дело — ждать, а вот критиковать и сокрушаться о никчемности и тщетности всего сущего — это уже не наше дело. И увольте меня, увольте от этих ваших психологических экзерсисов.

Потом, Вы же не можете не признать, что подобная реакция — лучшая защита от нежелательных компаньонов, можно сказать, наш страховой полис. Заметьте, Себастьен: ни один из них не пожелал остаться здесь ни на секунду, ни один не выдержал воплощенного себя. Даже странно, насколько люди не выносят свой собственный внутренний мир — так и норовят дать деру куда подальше. А от себя не убежишь — это еще древние заметили. Каждый носит свой ад в себе.

— Так-то оно так, — с сомнением покачал головой Себастьян. — Только мне их персональные ады порядком надоели — сплошной мусор, обломки, дурной запах, и ничего конкретного. Или кучи бесполезных и дешевых вещей — зато много и все мое. Мелкое пекло, суетливое, отвратительное. Не страшное, а именно что отвратительное.

— Вы, Себастьен, совершенно ополоумели. Что ж Вы придираетесь ко всему? А ну попадется вам истинное пекло, подлинный ужас — что тогда? Не стоит даже надеяться, что мы выкарабкаемся.

— Я и не надеюсь. Я надеюсь на то, что человек, носящий в себе тот ужас, о котором Вы только что упоминали, на мое объявление не откликнется. Ему не до того.

— Я не суеверна, — важно произнесла старуха, — Вы знаете, насколько я не суеверна, но все же сделайте одолжение — постучите по чему-нибудь деревянному.

— Стучу-стучу, — лукаво усмехнулся старик. И действительно три раза стукнул согнутым пальцем по какой-то неструганой доске.

— Вот так-то лучше, — в голосе Алисы Сигизмундовны явственно послышалась усмешка.

— Беррр… Безр… Бурр…

— Алиса Сигизмундовна!

— Что?!

— Что «буррр»?

— Господь с Вами, Себастьен. Это не я говорю. Помилуйте, как можно было предположить, чтобы женщина моего возраста и моего происхождения позволила себе говорить «бурр»?

— А кто же это?

— Видимо, Гораций, голубчик. Вы совершенно забыли и о Горации, и о Боболониусе, и о Фофане. Я не говорю о нашем непостижимом Христофоре Колумбовиче. И я тоже хороша — болтаю тут с Вами, а о наших друзьях не думаю.

— Алиса Сигизмундовна! Я же сию секунду спрашивал…

— Спросить каждый может.

— Бурр… Безбр…. Безз… буррр.

— О! Вот опять! — воскликнул Себастьян. — Да где же это? Откуда звуки, Алиса Сигизмундовна?!

— Из-под того завала, воон там, да-да, именно там… нет, чуть правее…

Следуя указаниям невидимой своей собеседницы, старик, морщась и вздрагивая от каждого прикосновения к мусорной куче, извлек на свет божий удивительное создание. То был человечек, вырезанный из драгоценного палисандра — маленький, всего локоть в высоту, с живым и умным личиком и яркими темными глазками, сделанными из черного агата. И всякий уважающий себя историк и археолог при первом же взгляде на него сразу бы сказал, что это подлинный пенат. Да-да, вы не ослышались, именно римский пенат, призванный охранять жилище от всего злого и нечистого. Дух предков. По имени Гораций Фигул.

— Безобразие! — выкрикнул он в полный голос, едва оказался на свободе. — Беззобрразие!!! Я протестую! Себастьен, Алиса Сигизмундовна, я хочу во всеуслышание заявить, что я и прежде был не в восторге от этой идеи с заявлением, но теперь, когда наша жизнь стала совершенно невыносимой, я требую предпринять конкретные меры к спасению нашего дома и всех нас! Я не могу обеспечить этому дому защиту от посторонних недобрых проявлений, потому что они сюда тянутся как мухи на мед! Немедленно пошлите в газету опровержение!

— Потерпи, Гораций, потерпи, — ласково попросил старик, обтирая палисандрового человечка батистовым носовым платком. — Такая уж наша планида — ждать и терпеть.

— Терпеть тоже нужно до определенного предела, — заявил Фигул. — В Сальвадоре, например, народ имеет право на вооруженное восстание, если его права грубо попираются. Это даже в их конституции написано.

Поднимаем вооруженное восстание, решено!

— Мы-то не по конституции живем, — пожал плечами старик. — Нам бы их проблемы… И давай не возвращаться к тому, что мы уже обсудили и решили, хорошо?

— Ты решил, Себастьен. А я против.

— Положим, Гораций, — заговорила Алиса Сигизмундовна, — наш друг Себастьен на сей раз уступит Вашим просьбам. И действительно пошлет опровержение, либо каким-то иным способом откажется от компаньонов.

И что будет после?

— Все станет на свои места, — пробормотал пенат. Но как-то не слишком уверенно.

— Увы Вам, Гораций! Вы прекрасно знаете, что все встанет на свои места не навсегда, а лишь на какое-то время. До тех пор, пока наш дорогой друг Себастьен не покинет этот мир, не оставив, как Вам известно, наследников. И этот дом может перейти к кому угодно. А может и не перейти ни к кому, и в этом случае он просто перестанет существовать, а все мы, его обитатели, утратим не только кров над головой, но и те жизненные силы, которыми питаемся теперь. Вы этого хотите? Ну, не ведите себя как ребенок, вам же не тысяча лет…

Предоставьте событиям развиваться естественным путем. И не заставляйте меня повторять десятки раз то, что вам и без меня великолепно известно.

Себастьен! Поставьте это чудо куда-нибудь в более-менее пристойное место. Вот лучше успокойте Боболониуса. Мне кажется, это он пробирается в соседние апартаменты под теми кипами бумаг.

Старик повертел головой.

В куче мусора громко шелестело и шуршало нечто, на слух, длинное и очень большое.

— Боболониус! Боболониу-ус!

— Ага, как же, — донесся из-под жутких завалов хорошо поставленный бас. — Прямо сей же секунд. Разогнался.

Старик предпочел оставить это выступление без комментариев.

— Ты остальных не видел?

— А чего их видеть-то? — ворчливо поинтересовался Боболониус. Фофаня гоцает в подполе как оглашенный — крыс гоняет. А…

— Крыс?! Каких крыс?! — подала голос из своего угла Алиса Сигизмундовна. — Когда это мы успели обзавестись крысами, Себастьен?

— Тоже мне вопрос вопросов, — буркнул Боболониус, продолжая шуршать и скрипеть половицами, но по-прежнему не показываясь на поверхности.

— Думаете, только у нас случилась разруха и полный и окончательный разгардаж? В подполе тоже хватает своих радостей — крысы, вода, мусорные баки и тьма-тьмущая пауков. Там еще бегала какая-то мерзкая кикимора…

— И? — строго уточнил Себастьян.

— И…

— Я бы хотел получить вразумительные объяснения. Что значит это твое «И» в данном конкретном случае?