Помоги проекту - поделись книгой:
Нужно бы по порядку, но я не стану перечислять всю цепочку печальных событий, которая привела к сегодняшнему дню. Тут были и любовные неудачи, возрастные и творческие кризисы, политические разочарования, нарушение сна, алкогольное отравление, потеря аппетита и полосатой розово-серой перчатки. Коротко говоря, от горя и бедствий, поразивших меня, я стала охотиться на паровоз.
Я чувствовала себя разрядившимся айфоном, который тщетно жаждет розетки, и даже если найдёт, не спасётся, потому что не имеет шнура. Но мужчина, у которого нет ни одной причины меня ненавидеть, сказал, что энергию, без которой я, очевидно, угасаю, могла бы дать достигнутая цель. «Погибла», — пробормотала я сквозь зубы, как Миледи, наткнувшаяся в дверях на Атоса. Потому что горевание моё было прежде всего о том, что я разучилась брать своё там, где увижу своё. Цели, как в электронном тире, некоторое время маячили на экране, потом неизменно уплывали за его пределы, а я отчаянно палила мимо, хотя, казалось бы, сосредоточивалась, концентрировалась и была быстра. Я даже потеряла мяч, отличный, круглощёкий.
Удача не шла ко мне, но если я всё же хочу выжить, нужно её приручить. Не можешь поймать большую рыбу — поймай маленькую; не идёт маленькая — лови лягушку; ускакала лягушка — выкопай червя. Выкопай много червей, и удача начнёт привыкать. Выбери незначительную цель и добейся её, потом ещё и ещё, и фортуна перестанет тебя презирать. «Папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, — пересчитала я, — значит, я не совсем неудачник. А если поймаю паровоз, то и вовсе чёртов везунчик».
Дело в том, что в округе нашей завёлся паровоз, и дважды в сутки я слышала, как он кричит. Разумеется, я думала, это железнодорожный Ревун перекликается с моим одиночеством, но Дима сказал — натуральный паровоз, который зачем-то запустили на нашей ветке. Я начала следить за временем и узнала, что он проезжает мимо дважды, в 13:20 и в 18:10. Толстобокий и с красной трубой, представляла я, свежевыкрашенный, небольшой, нахальный. Быстрый, бессмысленный, громкий. Что может быть прекрасней?
Я не сразу решилась его увидеть.
Удача слишком давно отвернулась от меня, но — папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит, а однажды я успела в отходящую маршрутку, и теперь стоило бы рискнуть.
Неделю назад сделала попытку. Утренний всегда просыпаю, а в шесть обычно пью кофе с кем-нибудь в центре, но в субботу не бывает встреч, поэтому взяла айфон и «лейку» и пришла к полотну.
Паровоз не приехал.
Я подумала, это оттого, что выходные.
В будни снова спала, уходила в пять, но в среду всё же оказалась дома. Дела не позволили выйти, но я смотрела на часы и прислушивалась.
Никто не закричал. Паровоз не приехал.
Паровоз отменили, думала я. Значит, не судьба мне приманить удачу, ни червями, ни лягушкой, ни маленькой рыбой. Значит, мяч опять укатится.
Осуществление любви происходит неисчислимыми способами, многие из которых бесчеловечны. И мне ещё повезло, что мой так незатейлив: любовь длится, пока летит мяч. Бросаю его, большой, блестящий, жёлто-зелёный, и он летит, поворачиваясь то травяным боком, то солнечным. Кто-нибудь должен поймать его и кинуть обратно, и тогда получается любовь, но если не ловят, мяч укатывает. А другого у меня нет. Для этого человека — больше нет.
И сейчас я иду, без мяча, без паровоза, и думаю: ну ладно, ну ладно, папа меня любит, Дима меня любит, кот меня любит. Три мяча, которые не устаю ловить и возвращать, — это уже очень хорошо. На реке возле дома есть шлюз, он открывается в восемь вечера. А значит, у меня может быть цель: приходить к шлюзу, чтобы увидеть воду с барашками, катер, речные теплоходы и баржу. Однажды, пока я буду смотреть, ко мне прикатится мяч, красно-синий (не фиолетовый), и я не глядя вброшу его в игру, и он взлетит, поворачиваясь то огненным боком, то небесным.
Когда на обратном пути увижу паровоз, несущийся без графика и цели, почти не удивлюсь.
Вышла из метро, а там ливень. Думала переждать, но вспомнила, что в ближайшее время надо сдать семь текстов и книжку, и пошла. Промокну же, слягу, это всегда выход. Но тут такое началось, что всё же пришлось спрятаться. Написала эсэмэс: «иду к тебе, но пока очень дождь, а я голая, как годива, сейчас утихнет чуть и приду». Когда добралась, подруга сказала, что гадала, не наследил ли там т9, может, «Годзилла», или же я с жеребцом буду. От холода купила курточку, в которой очень видно, что я бэтмен. Я такая сложная, думаю: снаружи бэтмен, под ним леди Годзилла, а внутри всё же Годива, голая, промокшая и без коня.
Также померила юбку (редко покупаю одежду, поэтому впечатлений всегда масса). Подруга говорит:
— Возьми эту, она винтажненькой расцветки.
А я же люблю винтаж, у меня и мужу пятьдесят, взяла.
— А вот, — говорит, — жёлтая!
— Ой, мне нельзя, Н. запретил.
В самом деле, однажды давний друг, после примерно годового перерыва в общении, прислал письмо, в котором сообщил, что видел меня во сне, будто я купила жёлтое платье. «Если ты ещё этого не сделала, — писал он, — не вздумай, тебе не идёт этот цвет». Я, естественно, с тех пор ни-ни.
— Разумеется, — сказала подруга, — не бывает белых женщин, которым жёлтый к лицу. Но красивый же! Его просто не надо носить у головы, а это — можно, это — юбка.
Но я не рискнула, потому что никогда не знаешь, где у тебя однажды окажется голова.
А позже подумала, что со мной остаются только такие — которым снишься, и они считают, что повидались и примерно в курсе твоей жизни. И в самом деле оказываются в курсе, и ты совершенно серьёзно перестаёшь носить жёлтое, потому что сон же был — как иначе?
Ещё, безотносительно, поняла, что в ранней юности со мной пару раз случались мужчины, после которых я понимала, что ничего сильней в моей жизни не будет. Будет иначе, лучше, счастливей, но переживания такой силы — нет. И я думала, это самое страшное, когда тебе двадцать два, а у тебя уже всё было.
А однажды узнала, что самое страшное другое. Когда понимаешь, что вот у этого мужчины уже не будет ничего сильней тебя. Даже если будет только лучше, но всё по щиколотку, вдоль берега по тёплой водичке. И оттого такая жгучая жалость, что лишь одно выручает — наверняка это такое же ложное чувство, как и то, первое.
Осенью вдруг узнаёшь, что вся эта жизнь натирает ноги. Летом-то если и тёрла — сбросил тапок, заклеил пятку и забыл, а вот налепить пластырь поверх чёрных колготок нет никакой возможности. Получается, несовершенства мира можно долго не замечать, если успеваешь исправлять их мгновенно. А чуть пропустил или ослабел — пустяки сбиваются в стаю и вырастают до размера проблемы.
В метро оказалось, что я сижу, как мужик-интроверт — расставив коленки, но скрестив ступни. Конечно, широко раскинуться на полтора сиденья я не умею. Ладно, как полмужика-интроверта.
В подмосковном городке, где я родилась, сегодня освежили чёрно-белые бордюры на пешеходных переходах. Красили в начале дня, поэтому к вечеру возле каждого было натоптано следами двух цветов. Так, незаметно для себя, горожане выбирали сторону добра или зла.
Должна отметить, наших больше.
В присутственном месте занимаю очередь за мужчиной, на всякий случай запоминаю внешность (немолодой азиат в костюме). Возвращаюсь — его нет.
— А где тут мужчина впереди меня был, седой? — Во внезапном приступе политкорректности не уточняю национальные признаки.
— Который?
— В сером пиджаке.
Не помнят. Ладно, чего уж там:
— Ну… азиатской наружности.
— Э-э-э… А, такой, что ли? — Девушка растягивает пальцами уголки глаз, демонстрируя отчётливую радость понимания. — В кабинете сидит, минут двадцать уже.
Нечего выделываться, в общем, среди своего народа — он называет вещи понятными именами.
— Опоздала, значит. Вы же меня теперь не пропустите?
— Ну почему?
Уже не в первый раз замечаю, что со мной в местных учреждениях обращаются, как с полоумной, и это очень удобно — всячески сострадают и потворствуют. Думала о смягчении нравов, но между собой там как грызлись, так и грызутся. Я, видимо, произвожу впечатление беременной одноногой старушки с младенцем, которая просто забыла это всё дома, склеротичка.
С родителями увиделась впервые после дня рождения. Мама подписала открытку, последняя фраза: «Живи долго и счастливо за себя и за нас».
Поняла, что никогда не слышала от неё «я счастлива», максимум «мне хорошо». Придётся мне — если не быть, то хотя бы говорить об этом.
Верней всего я чувствую возраст, когда смотрюсь в зеркало в своей детской — вдруг вместо меня там показывают бледную сисястую тётеньку. Я хочу, чтобы она отошла и перестала меня загораживать, а она всё стоит и втягивает живот.
Разбирала стол, нашла стопочку визиток двух видов «Иди на…» и «Давай переспим». Подарили когда-то, так и не использовала ни одной, но храню.
Подумала вот что: уж сколько было говорено-переговорено о любовном, сколько книг написано, только мною штук двадцать, не говоря о прочих, а вечно всё сводится к этим двум посланиям. Либо то, либо другое. Либо и то, и другое. Либо сначала то, потом другое, а потом всё же опять то. Зачем, спрашивается, было переводить столько леса и жизни, когда достаточно стопки визиток?
Известно, что бытовая техника теряет тридцать процентов своей стоимости сразу после покупки. Вышли из магазина и захотели перепродать — всё, «–30 %».
И сегодня, примерно без четверти три, читая интернет-сообщество, полное женского недоумения, я вдруг кое-что заподозрила.
Период ухаживания для женщины, конечно, совершенно прекрасен, но отношения она всё же начинает отсчитывать после первого секса, и ценность их мгновенно возрастает до небес. «Всё только начинается, ура!»
А мужчина, кажется, переживает момент выноса бытовой техники из магазина. И не то чтобы ему этот пылесос стал больше не нужен, но.
— 30 %.
По результатам обсуждения этой мысли в Фейсбуке должна сделать заявление: данный текст ни в коем разе не обесценивает пылесосы! Заранее приношу извинения бытовой технике, которая почувствует себя фрустрированной.
Увидала статью о сексуальных изысках и впала в ничтожество: люди вон вишнёвые черенки вагиной завязывают, а я дожила до возраста безоговорочного согласия и чо?! Чем удивлю, чуть что?
Перебрала все навыки, и единственное, чем могу похвастать, — я умею показывать оленя. Красиво, необычно и убедительно (подруга научила).
Никаких других средств обольщения у меня нет.
Это моя катастрофа как женщины, да?
Рассказываю. Видите мужчину своей мечты, подходите и говорите: «Мужчина, хотите, я вам оленя покажу?» Он такой: «Хочу! Хочу! Хочу!» Дальше всё как всегда, а потом он закуривает и говорит: «А оленя-то?» И тут вы показываете оленя. Всё!
В детстве я приметила у мамы годный приём семейной жизни, который сформулировала так:
♦ каждый раз встречай мужчину, будто он вернулся с войны, и провожай, как на войну; в остальное время можно не обращать на него особого внимания.
Котики потом подтвердили.
Уж три недели, как я не спала и не ела, а всё потому, что один мужчина рассказал, как раньше проверяли девичью готовность к замужеству: сажали на грецкий орех. Нет, не «если всосётся», а если раздавит, значит, достаточно крепка и упруга.
Понятно, что из жизни моей исчезли иные цели, кроме как купить орехи в скорлупе, и только вчера нашла их в «Ашане».
Теперь у меня задница в синяках, потому что я на радостях надавила штук пять. Зато смотрела футбол под орешки, и торжеству моему нет предела.
Хотя, по правде говоря, девушка готова к браку, когда у неё достаточно мозгов, чтобы не колоть задницей орехи, не раньше.
Самое полное чувство покоя и правильности всего женщина испытывает, когда:
— в неё бережно входит большой мужчина;
— на её счёт падает крупная сумма денег;
— котик приходит перед сном потоптаться и осторожно укладывается на грудь.
И вот когда его тёплый любимый живот медленно опускается на твою диафрагму, это кроет, как бык овцу, все прочие ощущения.
И да, «когда все дома и спят», это такая радость тревожных женщин.
Опознать умную женщину легко: спросите, сколько у неё было мужчин, окажется четыре — первый, муж, бывший и вы.
Остальных она не декларирует, а меньшей цифре поверить трудно.
Казалось бы, я уже взрослая, достигла возраста безоговорочного согласия и знаю о мужчинах больше, чем хотелось бы. Но одна вещь мне неизвестна: какая физиологическая особенность или тонкий момент веры запрещает им взять из раковины грязный стакан, помыть его и использовать? Почему они всегда берут чистый, пока все ёмкости не закончатся, а потом застывают в скорбном недоумении? Даже при условии, что в конечном итоге мыть посуду всё равно им (допустим, нет в доме порядочной женщины).
Это какая-то внутренняя уверенность, что в любой момент может прийти мессия или добрый гномик, который всё уберёт? Или им разрешено мочить передние лапки только ограниченное число раз за жизнь? Или что?
Посмотрела на вечеринке, как знакомый парень танцует на тринадцатисантиметровых шпильках, подумала: наверняка интересный опыт, жаль, что для нас-то в мужских тряпках нет никакой остроты переживания.
Потом опросила нескольких знакомых мужчин на предмет переодеваний и поняла, что неправильно формулирую — не «Приходилось ли вам надевать женскую одежду?», а «С какой целью вы надевали женскую одежду?». Похоже, каждый хоть раз в жизни или на сцене играл, или из Зимнего бежал.
Одно дело — когда обычный мужчина обращается к тебе «кошечка», а другое — когда кошатник и ты его животное знаешь. Сразу бы сказал «дура старая, толстая, истеричная», зачем же так глумиться.
Поделиться книгой: