Помоги проекту - поделись книгой:
Когда в конце 1989 года мы с Галей отдыхали в подмосковном санатории «Дорохово», у нас как-то зашел разговор вот о чем: в институте мне предложили баллотироваться в депутаты Моссовета. В душе я был согласен принять предложение и получил поддержку жены. Но когда мы приехали в Москву, ситуация круто изменилась — мои коллеги по институту решили, что я должен баллотироваться в народные депутаты РСФСР. Я принял решение самостоятельно, так как поддержки от Гали тогда не было.
После защиты кандидатской диссертации вернулся интерес к активной политике. С появлением в Москве Бориса Николаевича Ельцина мы в семье и на работе с товарищами горячо сочувствовали всем его начинаниям, следили за его передвижениями, встречами и желали ему хороших результатов. Хотя многое из того, что он делал, выглядело наивным, но, нам казалось, очень необходимым: и частые — напрямую — встречи с жителями города, и попытки насыщения товарами московских магазинов и рынков, и открытость московской прессы. Наивность состояла в том, что все это делалось через партийную номенклатуру, которая сопротивлялась и которую Борис Николаевич часто менял. Уже тогда становилось понятно, что необходимо пересмотреть саму систему и производительных сил, и производственных отношений, вводить демократические институты и строить правовое государство. И все же мы видели, как оживала Москва, как она выходила из спячки. Чувствовался канун серьезных перемен.
Мы с Галей очень внимательно следили за всем, что происходило в стране в 1989 году, переживали за смелых и ярких союзных кандидатов, а в последующем — депутатов Верховного Совета СССР; особенно волновались за Андрея Дмитриевича Сахарова, всей душой понимая его и сочувствуя ему. По всему миру прошли фотографии и кинокадры сидящего в кресле зала Дворца съездов такого, казалось, беспомощного и одинокого Андрея Дмитриевича и — бесновавшихся вокруг него народных депутатов.
И годы спустя сами депутаты оценили поступок А.Д.Сахарова, многим из них стало неловко за те мгновения, когда они не захотели услышать его голос против постыдной войны в Афганистане и покаяться. На его фоне особо стали заметны ханжество, бескультурье, полная отрешенность от жизни партноменклатуры, которая устраивала академику обструкции. А для нас каждый его шаг, каждый его поступок были огромной школой человечности, наукой просвещения. Наверное, и силы к демократам в значительной степени пришли от этой науки и от чувства великой потери, когда не стало Андрея Дмитриевича.
Тогда мы все как будто враз проснулись и увидели, что живем в нищем и бесправном государстве. Нищем, потому что государство не может быть богатым при нищих гражданах. Бесправном, потому что в стране правил не закон, правила партия — «ум, честь и совесть нашей эпохи», а вернее, кучка функционеров. Сколько унижений претерпели люди за годы партийного тоталитаризма! Сколько было уничтожено жизней, растоптано национальных обычаев и традиций! Какой воинственной пытались сделать нашу нацию! Что сотворили, словно бы в издевку, с нашими семьями, семьями родственников и друзей: жилье — в одном районе города, работа — в другом, гараж — или в труднодоступном месте, или в другом конце города, родня похоронена на разных кладбищах, садовый участок, если он есть, — за сотню километров от города, да еще пешком сквозь леса и болота километров пять — семь. И так во всем. Хочешь удобств — получай на всю катушку! Ведь, по идеям социализма, распределительная система находится в руках государства и оно должно обеспечивать выполнение лозунга «Все для человека, все во имя человека», хотя на деле все было направлено на подавление всякой инициативы. Не говоря уже о том, что социализм создал страну вечных очередей и дефицитов.
Особенно явственно все это осознавалось в заграничных поездках. В последние годы работы в институте я несколько раз ездил в Японию в командировку, где мы с японской компанией «Кавасаки Стил» осваивали новую технологию на машине непрерывного литья стали с двусторонним вытягиванием слитка. «Ноу-хау» этой технологии принадлежала нашему институту, но отработать ее до конца в нашей стране не представлялось возможным.
И вот японцы, заинтересовавшись новой машиной, предложили совместный проект и совместное изготовление машины с ее доводкой и отработкой технологии на их заводе. Это были очень интересные и познавательные поездки — мы воочию убедились в трудолюбии японцев, в их пунктуальности, дотошности и заинтересованности в работе.
В этих же поездках мы убедились и в том, что именно там, у них, больше заботы о человеке, чем здесь, у нас, в стране говорунов. На заводе, где мы были, — а это металлургический завод с полным циклом, построенный на насыпном грунте, расширившем морское побережье, — мы увидели и ботанический сад с редкими растениями, каждое из которых снабжено табличкой с описанием истории его появления, и прекрасно оборудованные стоянки у цехов для личного автотранспорта, и отличные дороги, и единый час обеда, и сам обед, который привозят прямо на рабочее место, и много-много чего еще, о чем нам можно пока мечтать. 90 процентов работников завода приезжают на работу на личном транспорте, остальных развозят заводские автобусы. Время на работе не считают — работают столько, сколько требует обстановка (не начальник). Мне не раз там вспоминался замечательный тележурналист Владимир Цветов, влюбленный в Японию и рассказывавший о ней так, как обычно рассказывают сказку.
Как и по всей стране, в нашем институте с началом преобразований с особенной очевидностью проявилось несуразное положение вещей. Институт — госбюджетное учреждение, долгие годы тут существовали строгие правила: на каждый затраченный рубль получать рубль двадцать копеек прибыли. Но в последующем с каждым финансовым нововведением начались извращения в расходовании государственных средств. И при этом становились особенно популярными закупки оборудования за рубежом, что всячески поощрялось центральным руководством: лучше, мол, купить в Германии. Центр все меньше интересовали отечественные разработки на будущее. Но при этом происходили парадоксы — институты не сокращались. Очень яркий пример привел однажды Б.Н.Ельцин: еще будучи первым секретарем МГК КПСС, он дал задание уменьшить количество никчемных научно-исследовательских институтов, а при проверке через год обнаружил, что их количество выросло. И так во всем: результат с точностью до наоборот. Или как позже не без сарказма изрек Черномырдин: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда».
И это тогдашнее повсеместное положение выдавалось за переход к реформам. Было очевидно, что так долго продолжаться не может, что страна находится накануне взрыва или на пороге глубоких перемен.
И вот когда М.С. Горбачев в Верховном Совете Союза впал в сомнения и колебания, перестал быть последовательным, у нас в институте — сначала в кулуарах, а затем открыто — заговорили о том, что надо идти на помощь тем, кого мы видели в Верховном Совете Союза-проводниками демократических преобразований и за кого голосовали и всей душой переживали. И если М.С.Горбачев все-таки определится и протянет руку, то и ему надо помогать.
Тогда же мои коллеги завели со мной разговор относительно российского депутатства. Я попросил время на раздумье — подумать было о чем. Нужна была своя команда. Я понимал, что в одиночку, не успев обрасти политическими соратниками, идти в политику невозможно.
Дав согласие баллотироваться, я должен был на институтской конференции развернуть свою программу. Конференция была назначена на 27 декабря 1989 года. А накануне мы собрались с группой поддержки, человек двадцать, которую возглавил Олег Храпченков. Я начал с вопроса: «Представляете, на что меня толкаете?» И понял, что они не представляют. А у меня были ощущения, что предстоят и острые ситуации, и интриги, и, может быть, кровь и даже репрессии. Такому неискушенному в политике человеку, как я, нужны были и поддержка, и защита. Хотя бы здесь, в коллективе института.
В институте было два кандидата в депутаты России, оба демократической ориентации: заместитель секретаря парткома и я. Я не представлял, что на конференции будет так много вопросов, касающихся самых разнообразных сторон нашей жизни и зарубежья. Чувствовалось, что у людей многое наболело. Один из вопросов касался ввода войск в Чехословакию в 1968 году. Значит, переживания за бесчестный поступок брежневских властей были все еще живы.
Я очень волновался перед выступлением. Но стоило войти в разговор, понял, что хорошо чувствую аудиторию. Для меня словно приоткрылась дверь в новую жизнь. Там, в прежней жизни, были другие процессы, и реакция на них была другая: нервозность, неудовлетворенность, трудность выбора. Помню, как подходил к своему пятидесятилетию: был весь в сомнениях (что же удалось сделать?), переполняло недовольство собой.
Для кого-то возрастной рубеж — тридцать или сорок лет, у меня, наверное, таким рубежом стали мои пятьдесят. Ко мне многое пришло позже, чем к другим, — учеба в институте, начало научной работы, защита диссертации. Но я очень рано женился, очень рано обзавелись мы с Галей дочурками, очень рано и помногу занимался общественной работой. И все же тяжелый это рубеж — пятьдесят. Но когда его переступишь, дальше все идет спокойней, и чувствуешь себя раскованней. В моем случае это совпало еще и с переменами в обществе. У меня словно началась вторая жизнь,
Хорошо помню всех, кто хотел избираться по нашему избирательному округу, но их по разным причинам не зарегистрировали. Значительно позже я понял, что этот округ берегли для секретаря горкома партии В.К.Белянинова. Он был генеральным директором нашего института после смерти А.И.Целикова, хорошо знал партийную работу, наукой почти не занимался, и через некоторое время Б.Н.Ельцин в порядке укрепления кадров забрал его сначала в райком партии, а затем в московский горком. Но для меня это второй человек после Александра Ивановича Целикова, который вернул меня к жизни, я всегда питал к нему самые добрые чувства. И мне было бы морально труднее с ним бороться, если бы он представлял себя в личном качестве, а не партийную систему, которая пыталась сохранить свое правящее господство. Тем не менее это был единственный, по-моему, округ, где было зарегистрировано всего два кандидата. В остальных — по шесть, восемь, двенадцать кандидатов…
Парадокс в том, что и мы оба, и наши команды — из одного института, ну и, конечно, каждый из нас следил, как и что сказал соперник. Создавалось много поводов для подозрений, попыток нас открыто поссорить. Но были и попытки как бы показать, что разницы между нами нет. В стандартном плакатике, который выпускала избирательная комиссия с биографией каждого кандидата, я вдруг обнаружил, что вместо слов: «Филатов С.А. активно поддерживает программу межрегиональной группы народных депутатов СССР и является участником блока «Демократическая Россия», было написано: «Ведет активную общественную работу, является руководителем теоретического семинара по изучению экономической реформы». Пришлось перепечатывать всю партию плакатов.
Почему-то перед тем, как войти в суматоху предвыборной кампании, я вдруг почувствовал: надо съездить в Прибалтику, в Литву. Встретился со многими политиками и руководителями демократических движений. И понял, как далеко они ушли в подготовке законодательных I актов, как тесно связаны со шведами, с соседними Латвией и Эстонией, при этом на шаг опережая и ту и другую республики. Я почерпнул там много концептуальных идей и вернулся как бы обновленным. Мне стало очевидным, что Литва не просто стремится уйти из Союза и создать независимое государство, а хочет создать именно правовое государство и законодательно защищенное общество. Это понимание привнесло особую окраску в мои выступления перед избирателями: я постоянно повторял, что нам нужна законодательная база, правовое государство, всенародно избранный президент страны.
Между тем к выборам активно подключились ставшие уже довольно популярными Гавриил Попов, Сергей Станкевич, вся межрегиональная группа Верховного Совета СССР.
Сергей Борисович Станкевич непосредственно взял шефство над новичками-выдвиженцами от демократов: нас собирали, всесторонне инструктировали, как вести предвыборную кампанию. Деловой парень, мой тезка, он мне очень понравился своей основательностью, умением говорить просто и убедительно. Помню, работая в последующем советником Президента, он тщательно продумывал и отрабатывал каждый шаг, прежде чем предложить его главе государства. И, конечно, меня очень огорчила история (я уверен — сомнительная) со взяткой и то, что именно мне пришлось предложить ему уйти по этой причине с должности советника Президента в то время, когда я был руководителем Администрации Президента.
Примерно в середине февраля прошла первая встреча кандидатов в депутаты демократической ориентации, на которой был создан предвыборный блок «Демократическая Россия». Вот наши семь приоритетов: интересов народов России над интересами государственной бюрократии Союза; прав наций над структурами унитарного государства; власти Советов над партийными иерархиями; депутатского мандата над партийным билетом; прав граждан над интересами государства; экономики над идеологией; общечеловеческих ценностей над классовой моралью.
Тогда же мы приняли обращение к избирателям, чтобы помочь им понять: на выборах появилась демократическая сила, противостоящая партноменклатуре.
Надо сказать, что роль межрегиональной группы была велика в том, что «ДемРоссия» получила на выборах двадцать восемь процентов голосов. Во-первых, люди проявляли к ним в то время большой интерес, их рекомендации будоражили умы… Во-вторых, их присутствие рядом с нами придавало уверенности и нам. В-третьих, они сблизили нас как команду уже на предвыборной стадии. И эта команда назвалась «ДемРоссией», объединившись в движение.
В последующем оно взяло на себя и подготовку Первого съезда народных депутатов РСФСР. Благодаря такой поддержке мы подошли к нему, уже хорошо зная друг друга, имея на руках необходимые проекты документов, и своей энергией, своим напором переломили ситуацию на съезде не только при выборах Председателя Верховного Совета, но и по всей повестке дня, вопросы которой мы заранее готовили. И это было уникально: не имея большинства в парламенте, используя то ораторское искусство, ту логику, которыми владели, мы сломили не партноменклатурное большинство в четыреста человек, а «болото», которое мало что знало и понимало, не было организованно, но поддавалось эмоциональному воздействию.
Когда закончились выборы — а для меня они закончились в первом туре 4 марта 1990 года (я набрал 64,2 %), — мы всей нашей немногочисленной командой праздновали победу. Происходило это на квартире у одной женщины, заведовавшей партийной библиотекой в нашем институте, первой ринувшейся за меня в бой на выборах, но потом первой же и предавшей, перейдя, уже в Верховном Совете, к коммунистам. Помню, какими недобрыми словами предупреждали меня избиратели на наших встречах, когда видели ее рядом со мной: «Ну что вы с ней везде ездите? Посмотрите на ее лицо — это ведь партноменклатура!»…Меня вообще предавали довольно часто, но я зла ни на кого не держал и не держу, хотя обида долго не проходит.
В самих выборах у меня была неприятная ситуация с Училищем имени Верховного Совета РСФСР, в котором разместился один из шестидесяти четырех избирательных участков округа, по которому я баллотировался
Это единственный участок, где избиратели проголосовали явно не в мою пользу. Я бывал в этом училище в предвыборную кампанию, выступал и после избрания депутатом решил позвонить его начальнику, узнать причину своего поражения. Тот в ответ:
— Что я мог сделать? Приехали накануне выборов к нам Белянинов и председатель исполкома, пообещали за Белянинова двадцать тысяч рублей на памятник выпускникам училища, павших в Великой Отечественной войне. Как я мог им отказать? Это так повлияло на настроение курсантов училища, что все проголосовали против вас…
На самом деле, я понимал, была команда начальства.
А в день выборов, 4 марта 1990 года, я сидел в штабе на Волгоградском проспекте. Отсюда ребята из моей команды разъезжались по участкам и снова возвращались обратно, а я сидел, отмечая в блокнотике итоги голосования по каждому избирательному участку, записывал и ждал. Галя была со мной всю ночь и тоже ждала. Только в половине третьего утра мы узнали результаты. Меня не покидало внутреннее убеждение, что пройду, и, когда стали известны первые результаты по участкам, понял, что идет победа.
Потом приехал вымотанный вконец руководитель штаба Петр Петрович Королько, деловито раскрыл кейс, вытащил одну за другой три бутылки — водку, коньяк и вино — и торжественно изрек:
— Выпьем за победу!
И мы выпили, поздравили друг друга, а когда расходились по домам, Петр Петрович сказал мне в дверях на прощанье знаменательные слова:
— Ты теперь, Серега, остаешься один на один сам с собой. Мы тебе там уже не помощники. Для тебя наступает очень тяжелый период, когда ты будешь в одиночестве, когда станешь искать других союзников. С этого момента между нами и тобой уже возникла дистанция, и она будет разрастаться.
Тогда я еще не сообразил, насколько он прав, но потом день за днем проникался этой истиной все глубже и глубже.
На самом первом этапе со мной рядом были и Олег Храпченков, и Саша Андреев, с которым я впоследствии работал в Администрации Президента. Он принадлежал к группе молодежи, поначалу стихийно объединившейся в клуб избирателей: юноши и девушки из московских дворов, из институтов, выискивавшие себе кандидатов, которых они могли бы поддержать. И у них, естественно, были выходы на демократов. Не помню, кто меня с ними свел, но мне сказали:
— Ты должен для своей же пользы перед ними предстать и показать, кто ты и что ты по сути.
И я «предстал». Помню, набилась полная комната молодежи, я выступил и услышал:
— Ну, по первому впечатлению, вы нам подходите… Но мы еще все обсудим, посоветуемся, а потом скажем вам свое резюме…
Я ушел, размышляя: «Черт их знает, глянулся я им или нет?..» — довольно-таки отстраненно со мной они держались. А через какое-то время мне сообщили:
— Вы нам подходите.
Ну и правда, они много и здорово работали. Саша был с теми, кто вел агитацию в метро, развешивал плакаты. Помню одного седого мужчину, который каждый раз брался разносить неподъемные кипы плакатов. Когда его пытались остановить: «Куда ты столько, тяжело, оставь!» — он одно отвечал: «Я буду носить эти плакаты день и ночь, у меня растут две внучки, и я хочу, чтобы они жили при нормальной власти».
А моя Галя, когда я ей впервые сказал, что мне предложили стать кандидатом в депутаты, нахмурилась:
— Я тебе не советую соглашаться на такое.
Галя у меня умница, и я всегда считаюсь с ее мнением, но в тот раз впервые, наверное, поступил по-своему, и сделал это опять по какому-то наитию:
— Знаешь, я чувствую, что не могу отказаться, иначе буду потом себя казнить — не использовал шанс, не сделал какого-то важного шага…
Но и до моего избрания, и после Галя была со мной рядом, особенно в трудные минуты.
Помню первую встречу московских депутатов, она проходила в Мраморном зале Моссовета. Московская депутация была очень представительной. Я отметил пристальное внимание к Владимиру Петровичу Лукину и бережное отношение к Сергею Адамовичу Ковалеву. Заметные места занимали Евгений Аршакович Амбарцумов, Николай Ильич Травкин, Олег Максимович Попцов, сотрудники самого популярного еженедельника «Аргументы и факты» во главе с Владиславом Андреевичем Старковым. Особняком держались депутаты из системы МВД Александр Иванович Гуров, Борис Петрович Кондрашов и Анатолий Николаевич Егоров.
Вел встречу Михаил Борисович Челноков. Встреча была посвящена знакомству и определению желающих работать в Верховном Совете. Таких оказалось больше восьми, что превышало численную квоту московской депутации. Тогда решили проверить рейтинговым голосованием всех присутствующих. Неожиданно для себя я попал в восьмерку. И тогда, и позже я считал, как же важно, чтобы собственная оценка не была выше оценки твоих коллег. Михаил Челноков в восьмерку не попал. Но он и потом все время стремился быть на виду, выступать и председательствовать. Он брал слово чаще других, как-то нехорошо навязывал свое мнение. Да и в последующем он запомнился стране тем, что всегда выступал с одним и тем же: сначала «В отставку Горбачева!.. В отставку Рыжкова!..», затем, в зависимости от меняющейся в стране ситуации, «В отставку Хасбулатова!.. В отставку Ельцина!..».
Как-то на съезде, после очередного его выступления и призыва отправить Горбачева в отставку, я встретил его, и он с горящими глазами в каком-то упоении воскликнул:
— Сережа, получил тридцать шесть телеграмм с похвалой, и только одна — против!
Он этим, оказывается, жил. Я, например, получая письма избирателей, чувствовал себя даже как-то неловко: могу ли я чем-то помочь человеку, пойму ли, чем он живет?
Неожиданной проблемой при подготовке к съезду стал поиск адресов и телефонов депутатов-демократов. Ведь мы хотели знать точно, сколько нас, да и вместе собраться нужно было. По поручению штаба я поехал в Центральную избирательную комиссию. Там и состоялось наше первое знакомство с Василием Ивановичем Казаковым, председателем ЦИК.
Наш разговор, почти дословно:
— Здравствуйте, я депутат Филатов Сергей Александрович.
— Откуда вы?
— Двадцать четвертый избирательный округ, Кузьминки, Москва.
— С чем пришли?
— Пришел с поручением моих коллег. Мы начали подготовку к Первому съезду и хотели бы получить данные об избранных депутатах демократической ориентации — кто и где избран. Нам это нужно, чтобы собраться накануне съезда.
— Я вам в этом помочь не могу.
— Как же так, у вас же есть все данные…
— Во-первых, не все данные есть, во-вторых, даже те, что есть, я вам не дам.
— Но почему, Василий Иванович?
— Да потому! Я могу их раскрывать только с согласия самих депутатов. А то вы начнете им звонить, да еще по ночам, а претензии обрушатся на меня. Поэтому вы сначала спросите у своих коллег разрешение на то, чтобы я сообщил вам номера их телефонов и адреса, а уж потом приходите.
— Как же мы получим такое разрешение, если мы не знаем, к кому и по какому адресу и телефону обращаться?
— Вот видите, круг-то сам и замкнулся. Смотрите, вот у меня визитная карточка, на которой только и написано: «Казаков Василий Иванович» — и ни одного телефона, чтобы зря не беспокоили. Как же я вам предоставлю данные, если знаю, что вы завтра же начнете людей звонками тревожить?
— Ну и что с того? Ведь в противном случае по первому кругу мы можем не пройти…
— Ну, тут уж как хотите, так и поступайте! — При этом и его специфическая ласкательная интонация в голосе, и та самая улыбочка, которая в свое время — помните? — буквально вывела из себя Беллу Куркову, словно бы извинялись: мол, вы должны меня правильно понять, я ведь только выполняю некую волю свыше… И тем не менее он мне тогда еще раз жестко подтвердил: нет и нет! Так же несговорчиво и упрямо он вел и Первый съезд народных депутатов.
Бог ему судья, но все интересовавшие нас данные мы узнали помимо него, знакомясь по газетам со списками депутатов и через доверенных лиц уточняя, насколько демократичны их программы. Затем связались со своими коллегами, пригласили их в Москву и, благодаря проведенному учету, выяснили, что можем рассчитывать на съезде на двадцать семь — двадцать восемь процентов голосов. Работу эту организовал Михаил Александрович Бочаров: он стал как бы руководителем нашего штаба, с его авторитетом считались, им постоянно интересовалась пресса.
Впервые мы заговорили о Ельцине как о будущем Председателе Верховного Совета РСФСР сразу после выборов народных депутатов, когда сформировался штаб подготовки к Первому съезду. Штаб расположился в помещениях Комитета по строительству и архитектуре, который возглавлял Борис Николаевич в Верховном Совете СССР.
В период подготовки к съезду Борис Николаевич какое-то время находился в отпуске — отдыхал с Наиной Иосифовной в Кисловодске. Его появление ожидалось в начале апреля. А у нас вовсю кипела работа над будущей повесткой дня и подготовкой документов к съезду. Очень активно нам помогала группа юристов, возглавляемая Валерием Дмитриевичем Зорькиным: чаще всего в разгар полемики на наших тусовках они неслышно заходили в зал, тихонечко садились и очень осторожненько, профессионально вступали в разговор. Как правило, вносили существенные коррективы в наши решения.
Я с волнением ждал встречи с Борисом Николаевичем. Его появление в начале апреля 1990 года на Новом Арбате, в небольшом, всего человек на триста — четыреста, зале встретили бурно, с цветами, с улыбкой, с надеждой на успех. Не помню, кто еще хотел выдвигаться на пост Председателя Верховного Совета, но отношение к кандидатуре Бориса Николаевича было неоднозначным. Кое-кто, по-моему, из ленинградской группы депутатов, не очень ему доверял, помня, что он еще недавно был крупным партработником. Некоторые в своих высказываниях делали упор на то, что неясна его позиция по вопросу демократического развития страны, как, впрочем, неясны и его взгляды на будущее нашей экономики.
Я хорошо помню тогдашнее выступление Бориса Николаевича, его ломаную речь, расплывчатость программы действий и будущего устройства России. Но это и понятно: тогда трудно было всесторонне охватить грядущее развитие государства. В основном, конечно, все у нас строилось на противоречиях с Советским Союзом, и вся речь Бориса Николаевича тоже проецировалась не на Россию, что воспринималось вполне объяснимо: огромная Россия, кроме коммунального хозяйства, ничем другим не распоряжалась. Правительство только им одним и занималось, да еще, правда, штамповало свои ни для кого не обязательные постановления.
Эта наболевшая тема была главной и на первых наших съездах, где нас постоянно осаживали и пытались загнать в традиционное коммунальное русло, мотивируя это тем, что нужно, мол, проявлять заботу о людях (подразумевалось, видимо, — в пределах «достижений» страны, экономикой которой занимался ЦК КПСС и подвластный ему Совет Министров).
В тот раз на собрании депутатов от «Демократической России» присутствующие большинством дружно поддержали Ельцина и настоятельно советовали ему всерьез готовиться к главному выступлению — с программой и ответами на возможные вопросы.
Подготовка к съезду продолжилась. Сам Борис Николаевич не принимал участия в наших тусовках, в работе комиссий, но мы постоянно чувствовали его присутствие и влияние. Не могу сказать, как это происходило, но чувствовали, часто слыша его точку зрения по тому или иному вопросу. Дальнейшая работа с Ельциным шла примерно в таком же плане — он как бы дистанцируется от подготовки вопроса, но всегда мы знаем его точку зрения, поэтому всегда есть ощущение, что он рядом.
Сегодня многие попрекают демократов тем, что они привели к власти завлабов, не знающих промышленности и экономики, не имеющих навыков управления. Но, как показали последующие события, именно новые управленческие кадры, которые были подготовлены усилиями завлабов, и дали толчок в развитии рыночной экономики и пробуксовывавшего производства. Да, мы многое делали по интуиции, больше, может быть, зная, как делать не надо. Не секрет, что многому мешали и старые кадры, старая номенклатура, искушенные в интригах и в организации саботажа и торможения процессов. Но я в жизни знал одну великолепную троицу, которая добивалась удивительных результатов именно потому, что один знал, что делать, другой — как делать, а третий — как не надо делать. Среди нас были все представители такой троицы, и мы на ходу многому учились.
Глава 2. НЕСПЕЛЕНАТЫЙ ЕЛЬЦИН
ПЕРВЫЙ СЪЕЗД НАРОДНЫХ ДЕПУТАТОВ РСФСР
Могущество Отечества в завтрашнем дне России, но никак не в дне вчерашнем…
Его открытие намечалось на 16 мая 1990 года, а где-то в апреле месяце Президиум Верховного Совета РСФСР не без давления Михаила Бочарова, который начал возить в Дом Советов предложения к съезду от депутатской группы «ДемРоссии», создал подготовительную комиссию, в которую вошли 102 народных депутата РСФСР. Комиссии предстояло подготовить предложения по повестке дня съезда и проекты документов. В нее пришло и много добровольцев, работавших в ней на общественных началах. Работал в ней и я, будучи причислен к шестой подкомиссии, которая занималась выработкой предложений по справочно-информационному обеспечению съезда и сессии Верховного Совета. За нами также были закреплены контакты со средствами массовой информации и проект регламента. Кроме того, мы просматривали все документы, которые готовились в других подкомиссиях.
Во время нашей работы обстановка в самом Верховном Совете была для большинства из нас непривычной — практически во всех переходах из Верховного Совета в Совет министров и на этажах, где сидели их высшие руководители, стояли милиционеры и проверяли документы. (В отличие от Кремля и Старой площади, где охрану несла спецслужба КГБ, в Белом доме охрану несли работники МВД.) Это порой очень нервировало вечно торопящихся и снующих туда-сюда депутатов.
Сам же аппарат Верховного Совета, что бы ни говорили, вел себя по отношению к депутатскому корпусу довольно корректно, с готовностью отзывался на любую просьбу. Сотрудники хорошо знали свою работу, выполняли ее грамотно, но видно было, что они нервничают, находятся в состоянии ожидания: что же нового принесли вновь избранные народные депутаты, с чем пришли депутаты-демократы. Этот факт стал для нас некоторой неожиданностью.
Вторая неожиданность проявилась в лояльном, с некоторым нескрываемым любопытством — по крайней мере внешне, — отношении к нам Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР Виталия Ивановича Воротникова и его заместителя Татьяны Георгиевны Ивановой. Мы видели, сколь интересно им было понять новую волну депутатов. Виталий Иванович Воротников, я думаю, искренне хотел разобраться в нас: пришли новые люди, непонятные, со своими взглядами, со своими планами построения нового общества… И мне кажется, он не лукавил.
Как оказалось, Татьяна Георгиевна, будучи еще секретарем Калининского райкома партии Москвы, хорошо знала моего отца. Я тоже помню, как тепло он отзывался о ней, и у нас сложились доверительные отношения. Мы довольно откровенно говорили о многом. У Воротникова оказалось более сложное положение — его постоянно таскали в ЦК КПСС, он должен был соединить несоединимое. Чувствовалось, что и там свои конфликты, свое непонимание происходящего, и по поведению Виталия Ивановича это было заметно, в том числе и по его душевным метаниям. Очень жаль, что в последующем, оставшись на разных идеологических полюсах, мы так и не смогли использовать его опыт и знания для совместной работы. Но, видно, такова реальность всех революционных эпох.
Вообще же подготовительная комиссия в основном состояла из коммунистов, и это не мудрено: среди народных депутатов РСФСР их 86 процентов, в том числе 75 процентов первых секретарей обкомов КПСС.
Первое столкновение с партноменклатурой произошло на заключительном заседании, когда Воротников собрал всех — комиссию и актив — в Малом зале Белого дома. Мы наметили немало вопросов для рассмотрения на съезде, но они были неожиданно заблокированы коммунистами, как всегда, пытавшимися нас осадить своими громовыми:
— Да замолчите вы там!.. Да хватит их слушать!.. Да что они демагогию разводят!..
Посмотришь, сидит такой амбал и буквально глоткой хочет тебя подавить. Прямо по пословице: «Сила есть — ума не надо!»
Их план понятен — свести повестку дня лишь к четырем вопросам: к выборам Председателя Верховного Совета и его заместителей; к формированию двух палат Верховного Совета; к формированию правительства; ну и к принятию закона о статусе народных депутатов. По всем этим положениям они успели договориться заранее.
Мы же требовали включения в повестку дня принятия Декларации о суверенитете Российской Федерации, изменения Конституции РСФСР, рассмотрения концепции развития страны и ее экономической политики… В общем, у нас набиралось до пятнадцати пунктов. И мы поняли, что воевать — и крепко воевать! — придется непосредственно на съезде. И были здесь две коренные задачи: включить в повестку дня все наши вопросы и избрать Б.Н.Ельцина Председателем Верховного Совета.
Коммунисты, возможно, забили бы демократов, но среди нас были прекрасные юристы — Сергей Шахрай, Сергей Бабурин, прошедший Афганистан и поначалу горячо поддерживавший преобразования в стране, Владимир Варов, адвокаты Борис Золотухин и Игорь Безруков, экономисты — доктор экономических наук Виктор Шейнис, Владимир Исправников, Петр Филиппов, политологи, журналисты, ученые — Евгений Амбарцумов, Геннадий Веретенников, Евгений Кожокин, Сергей Носовец и десятки других, которых еще не знала страна. Ну и Юрий Рудкин, личность которого мне представлялась достаточно интересной. Юрист по образованию, он в последующем стал членом Комитета по законодательству, работал в одной упряжке с Сергеем Шахраем, а затем — секретарем Конституционного суда. Любопытно, что с
самого начала функционирования комиссии принципиальный Рудкин в спорах, касающихся Конституции РСФСР, чаще всего оказывался на стороне самой Конституции, которая не позволяла инициировать процесс ее изменения.
Мы попали в ловушку: не изменив старую, еще коммунистическую Конституцию, невозможно даже и помыслить о демократических преобразованиях в стране, а изменить Конституцию при существовавшем тогда — большевистском — составе Верховного Совета мы не могли. И оказались, таким образом, в замкнутом круге, не сразу это осознав.
Вместе с нами очень активно работали в те дни Андрей Головин, впоследствии возглавивший фракцию «Смена», Михаил Бочаров, проявивший себя прекрасным организатором и знавший — что было для нас исключительно важным — все входы и выходы в самые разные государственные инстанции, Олег Румянцев, который с первых шагов приметил для себя работу над новой Конституцией. Очень горячо поддерживал Ельцина на первых порах и Владимир Исаков, тоже деятельно включившийся в подготовку к съезду. В тот период среди нас находилось немало интересных людей, которые впоследствии — по тем или иным причинам — ушли в оппозицию к Ельцину.
И все-таки неодолимое желание энергично включиться в жизнь и прогрессивно повлиять на происходившие в ней процессы позволили нам, «ДемРоссии», при наличии на съезде всего 28 процентов голосов выйти на победную прямую по многим вопросам повестки дня. Практически каждый день мы собирались, обкатывали, прорабатывали идеи, представлявшиеся нам жизненно необходимыми; более детально узнавали друг друга, получив наконец возможность выговориться; учились точно и кратко формулировать мысли — для максимально эффективных последующих выступлений.
Уже во время работы съезда стало понятным все неудобство помещения, где он проходил: вытянутый, как кишка, зал, в котором почти ничего не видно и не слышно без применения спецтехники — микрофонов и наушников. Позже я пришел к выводу, что в Кремле в этом смысле все помещения сделаны ненормально, с отвратительной акустикой, — видимо, чтобы того, кто захотел бы что-нибудь выкрикнуть во время заседания, никто не разглядел и не расслышал. Да и сам человек, не узнав собственного голоса и осекшись, опустился бы униженно на свое место. Я видел, как такие чувства посещали многих депутатов и гостей.
Похожие условия для заседаний существовали и в самом Кремле, и в Кремлевском дворце съездов, и в Малом зале, где заседало политбюро, и в Свердловском зале, где в те времена проходили пленумы ЦК КПСС. Все тут отделано под дерево и рассчитано таким образом, что даже стоящего у микрофона человека бывало еле слышно, а уж с места… То есть система акустики создавала впечатление никем не прерываемой, ничем не нарушаемой работы председательствующего. Не могло же, в конце концов, случайно совпасть, что во всех крупных советских залах — одинаково отвратительная акустика?! В кабинете — в нем да, необходимо, чтобы голоса гасились, а там, где собираются сотни и тысячи человек…
Поделиться книгой: