Помоги проекту - поделись книгой:
«Почему вы так на меня смотрите?»
Отец Ростислав не отвечал. Взгляд серых глаз гостя так же буравил его, словно пришелец пытался загипнотизировать собеседника. Они с минуту, молча, поедали глазами друг друга, и ни один не отводил взгляд.
«А на тебе печать» – нарушил молчание отец Ростислав.
«Какая печать?» – моргнул незнакомец.
«Каинова».
Серые глаза посетителя метнулись куда-то в сторону. Ни слова не говоря, он развернулся и вышел из церкви. Священник услышал, как взревел мотор автомашины и через минуту всё затихло.
КЛИРОСНОЕ ПОСЛУШАНИЕ
В моей жизни присутствует малоприятная закономерность: ничего не получается с первого раза, первый блин всегда комом. Затем, набив шишек, потом и кровью я обычно достигаю цели, проявив известное упорство и даже упрямство. При этом иногда оказывается, что вожделенная цель того не стоила, но обвинять некого – сам добивался. В восьмилетнем возрасте мама отвела меня в музыкальную школу, в которую я не поступил из-за отсутствия музыкальных способностей. Однако маме сильно хотелось, чтобы её сыночек получил музыкальное образование и меня отдали в подготовительный класс. Выяснилось, что всё-таки я в музыкальном отношении не совсем безнадёжен и со второго раза меня приняли, да ещё в скрипичный класс, где слух должен быть особенно выдающимся, а не в фортепианный, как планировалось. Произошло это в середине учебного года. Таким образом, я отстал от прочих по такому важному и сложному предмету как сольфеджио и так никогда своих одноклассников и не догнал, главным образом потому, что преподавательнице было на меня наплевать, и она палец о палец не ударила, чтобы как-то помочь мне. По специальности же (то есть в игре на скрипке) я преуспел больше, но через год обучения совершенно охладел к инструменту и валял дурака, мучая учительницу. В конце концов, музыку бросил, несмотря на сопротивление мамы.
После окончания средней школы завалил вступительные экзамены в университет. Поступил через несколько лет, после армии. Получив повестку в военкомат, был оставлен «до особого распоряжения» и отправился в армию через год не со своими ровесниками, а с другим призывом. Стоило ли удивляться, когда, оставив университет, я провалился на экзаменах в семинарию? Правда, меня оставили кандидатом и приняли перед Пасхой, в самом конце учебного года, так что все экзамены пришлось сдавать экстерном. Подобных примеров в моей жизни сколько угодно, но сейчас речь о другом. В семимесячном промежутке между неудачными вступительными экзаменами и зачислением в духовную школу я пел в повседневном хоре Троице-Сергиевой лавры. Регент, ныне покойный иеродиакон Никон, принял меня в хор по ходатайству моей супруги, которую знал с детства. Моя Лора профессиональный дирижёр-хоровик. Она готовила меня к экзамену по пению в семинарию и обнаружила у меня голос и слух. Вероятно, кое-какие навыки в музыкальной школе я всё же получил. Во всяком случае то, что годами не получалось в школе, она объяснила мне за одно занятие. Да-да: требуется лишь немного усердия со стороны обучаемого и чуть-чуть любви от обучающего и всё получается.
Забегая вперёд, скажу, что до принятия священного сана я пропел в разных церковных хорах в общей сложности пять лет, в том числе два года в лавре. Такая практика мне дала многое и в профессиональном отношении и в знании людей, так как приходилось общаться с очень разными и порой оригинальными персонажами. Это вообще особая тема – церковные хоры. Может быть, я когда-нибудь к ней обращусь, но теперь мне вспомнился один аспект клиросного послушания в монастыре – синодики. Для непосвящённых: синодики это списки живых и мёртвых православных христиан, за которых молится церковь. Естественно, что в таких древних обителях как Троице-Сергиева лавра эти списки огромны, так как монастырь ежедневно посещают сотни паломников, да ещё существуют исторические перечни имён жертвователей – ктиторов прошлых веков. Все русские монархи и вельможи щедро жертвовали на монастырь в течение веков с тем, чтобы за них молились при жизни и, в особенности по смерти, совершая вечный помин. Вероятно, после закрытия и разгрома обители в XX веке эти списки не полны, но они восстановлены хотя бы частично. В новейшее время помин ограничивался короткими (сорок дней) и средними (полгода-год) сроками. Итак, в конце 1970-х лаврские синодики имели вид общих тетрадей в красной обложке по толщине превышающие обычные раза в два, переплетённых монастырскими переплётчиками. На каждой странице два столбца имён, записанных аккуратным красивым почерком через строчку. Я не знаю, сколько всего было синодиков, но на наш правый клирос за вечерним богослужением их давали 6–7, столько же доставалось левому клиросу и не менее десятка тетрадей вычитывали монахи не занятые в богослужении и пении вместе с благочестивыми мирянами мужского пола.
В те времена в праздничном богослужении участвовало не менее восьми монахов в священном сане. В будни – два-три. В любом случае вычитать синодики без посторонней помощи служащие возможности не имели. Тут помогал и хор в те моменты, когда не было пения, а только чтение, и достойные доверия миряне. В основном это были почтенные старцы из местных, постоянно посещающие монастырские богослужения, или паломники, приехавшие в лавру на богомолье, уже знакомые братии. Среди последних выделялся один дедок, которого монахи называли дядя ВАСЯ. Он проживал где-то на юге, кажется, в Донбассе и гостил в лавре неделями, щедро жертвуя на монастырь значительные суммы. По словам отца Никона, дядя Вася в прошлом был выдающимся авиамехаником. Выйдя на пенсию, он зажил припеваючи в своём маленьком домике с садиком. Если дядя Вася нуждался в деньгах, то ближе к весне он приезжал в какой-нибудь совхоз и предлагал подготовить технику к посевной. Любой председатель мечтал о таком высококлассном специалисте, а старик умел оживить даже безнадёжно испорченные трактора и комбайны, так что дядю Васю вознаграждали очень даже щедро и он получал возможность паломничать. Оба клироса в трапезном храме Троице-Сергиевой лавры, а вернее в церкви преподобного Сергия, ибо передняя часть этого длинного здания, отделённая перегородкой от основного помещения, с главным центральным алтарём носит имя основателя обители, располагаются на возвышениях и приподняты на несколько ступеней над полом из уральской яшмы и окружены деревянными барьерчиками. На клиросах стоят правый и левый хоры, у подножия левого клироса – на «женской» стороне прихожанки. Обычно это жёны и дети священников, родственницы монахов и работницы монастыря (повара, уборщицы, бухгалтеры и проч.). У подножия правого клироса – свободные от послушаний монахи и старики-прихожане мужского пола. Вот они выстроились в ряд, выставив седые бороды, вооружившись очками и держа толстые тетрадки в вытянутых руках. Они гордятся оказанным доверием. Ещё бы! Читать помянники очень почётно. У них своя иерархия. Какой-нибудь особо уважаемый дед распределяет синодики по чтецам и забирает тетради после прочтения. Однажды перед службой я поднялся на клирос несколько ранее обычного с намерением посмотреть ноты одного сложного произведения, которое мы только начали разучивать, и застал там семинариста с параллельного курса по кличке Понтий. В семинарии и академии специфичные прозвища. Этот получил кличку из-за своей фамилии Пантелеев. Понтий выглядывал из-за загородки, наблюдая за дедами-чтецами, и давился от беззвучного смеха. Оказывается, «лидер» поспорил с одним из «рядовых» и дёрнул своего оппонента несколько раз за бороду.
С одним дедулей я подружился. Мы с ним всё время встречались после службы в столовой для монастырских рабочих за ужином. Несмотря на то, что монастырский рацион в основном постный, еда очень вкусная, так как приготовлена с молитвой, любовью и умением. Я всегда получал удовольствие от этих трапез. В первый же раз дедушка порекомендовал мне угоститься монастырским кваском из чана с краником. Я-то думал, что это обычный квас, подобный тому, каким торгуют летом из бочек в розлив, но квас оказался особенным – крепким и хмельным, похожим на бражку, так что мне сразу ударило в нос, и я зажмурился к полному удовольствию деда. «А что, каков монастырский квасок? С градусами, а?» Он был маленький, плотный коренастый с хорошо сохранившейся седой шевелюрой, несмотря на свои 88 лет, и длиннющей бородой на всю грудь. Из-под белых кустистых бровей задорно смотрели весёлые тёмно-карие глаза. Весьма преклонный возраст мало сказывался на его физическом состоянии и памяти. Двигался он быстро, уверенно, почти стремительно. «А ведь я два срока в лагере отсидел» – рассказывал дедуля. «За что же?» «Дважды раскулачили, хотя я в гражданскую воевал в красной армии. Ну, меня призвали, куда денешься? Не помогло. В первый раз отсидел три года, потом ещё пять. У меня отец был очень набожным. Умел читать по церковно-славянски и меня выучил. Во время первого ареста, пока чекисты делали обыск в доме, он мне незаметно сунул маленькую карманную псалтырь и шепнул: «Читай при всякой возможности. Эта книга тебя спасёт». И вправду спасла. С псалтырью я не расставался и всюду, когда появлялась возможность, утешался её чтением. Это великая книга! Она умиротворяет и ободряет при всех обстоятельствах. Самое удивительное: мне удалось сберечь её до конца. Однажды комиссар устроил мне шмон, обнаружил «запретную литературу» и швырнул мою псалтырь на пол, а я потом разыскал её и припрятал. Когда меня арестовывали во второй раз, я уже сам захватил заветную книжечку с собой и не расставался с ней до воли. Так-то вот, сынок. Всего навидался: и большевики хватали и бандиты нападали. Однажды какая-то шайка ворвалась в деревню и ну грабить! Тогда ведь время такое было: у кого сила, того и власть. Нас со старухой под угрозой расстрела в погреб отправили и крышку грузом придавили, так что мы сутки в погребе просидели, пока соседи не вытащили, да хоть целы остались, и за то, слава Богу! Три года назад я овдовел – умерла моя бабулька. Теперь жениться можно» – и он подмигивал весёлым карим глазом.
Лаврские монахи сильно загружены. В будние дни братский молебен, на котором обязана присутствовать вся братия, начитается в пять часов утра, затем идут службы и послушания, потом обед, краткий отдых и вечернее богослужение, после которого ужин и личное время. Однако помимо общих молений каждый монах обязан неотступно вычитать весьма обширное личное молитвенное правило. Ещё довольно часто приходится выходить на общие работы, вроде уборки снега, чистки помещений и т. п. На сон остаётся обычно менее шести часов, у иных и того меньше. В результате многие утомлены и читать объёмистые синодики, да ещё урывками во время службы им тяжеловато. Так как я с детства ярый книгочей, у меня выработалась привычка читать быстро. Обычно я заканчивал синодик первым и успевал помочь одному- двум соседям. Монахи ценили такую помощь. Со многими я сблизился и все приветливо ко мне относились. В свою очередь они учили меня петь, объясняли церковный устав и смысл песнопений, подсказывали, как подготовиться к сдаче экстерном экзаменов за первый курс семинарии и проч. Благодаря их поддержке я справился с таким сложным предметом как катехизис и был принят в первый семинарский хор в партию баритонов.
КОШАЧЬЯ НАПАСТЬ
Мой сосед по даче Виктор добрый человек. Без всякой иронии, но общеизвестно, что любое хорошее свойство, доведённое до абсурда, превращается в свою противоположность. Одно из проявлений доброты соседа – его неспособность топить котят, которых производят на свет его многочисленные кошки. В результате кошачья армия Виктора за пару лет достигла количества двадцати семи голов, не считая котят. А начиналось всё с пары серых кошечек, без которых в сельском доме невозможно уберечься от крыс и мышей. Дом у соседа старый, деревянный, возведённый его отцом сразу после войны. Виктор унаследовал его от родителей на двоих со старшей сестрой – вдовой. У Виктора квартира в соседнем городке, но вся его жизнь связана с этим старым домом и хозяйством, и он ежедневно приезжает сюда общественным транспортом и занимается своим делом. Он перепробовал разные профессии, говорят, даже служил в милиции, но как-то там не прижился – не тот характер. После работал в совхозе и в разных других учреждениях. В настоящее время он числится подрезальщиком деревьев в своём городке, словно Жан Вальжан до заключения в тюрьму у Гюго. Весной сосед прицепляет к трактору неуклюжую громоздкую телегу и набивает её с верхом срезанными ветками, которыми топит печь. По-видимому, эта сезонная работа оставляет Виктору много свободного времени, которое он посвящает своему колёсному трактору. Этот железный конь и является для соседа, как я подозреваю, истинным кормильцем. На нём он пашет, боронит и культивирует свой довольно обширный участок земли. То же самое делает тому, кто его наймёт. Зимой он, прицепив к трактору бульдозерный «нож», иногда убирает снег по найму. Вряд ли Виктор зарабатывает много, потому, что у него никогда нет и гроша за душой. Однако, трудится он много и постоянно в саду и на огороде вместе с сестрой и племянником. Трактор старый и всё время ломается, но, как большинство наших мужиков, мой сосед понемногу умеет делать всё: плотничать, слесарить, пользоваться сваркой и т. п. Если трактор даёт сбой, Виктор, одевшись в засаленный комбинезон, храбро разбирает его на части, которые раскладывает по всему двору. Мухтар, лохматый старый пёс соседа, в своё время кем-то ему подброшенный, крутится у ног хозяина, виляя хвостом и заглядывая в его чумазое лицо. А Виктор копается в нутре своей машины и слышно только его удивлённо-недовольные реплики, подкрепляемые словом «блин». Как правило, рано или поздно, неисправность обнаруживается и исправляется, если, конечно, не требуется замена какой-нибудь дорогостоящей детали. Мотор трактора с торжеством взревел, будоража деревенских собак, и грязный, но торжествующий Виктор даёт ему некоторое время поработать на максимальных оборотах, после чего умеряет пыл машины до обычного нормального хода, подливает солярки и с грохотом и треском выезжает со двора, оставляя после себя неописуемый бардак: раскиданный инструмент, брошенные негодные детали, рассыпанные дрова, какие-то брёвна и бочки. Забор и ворота у соседа ветхие. Чтобы не упали, приходится подпирать. Перед калиткой куча песка и другая куча – гравия, а между ними старый брошенный трактор, который уже давно не на ходу, но служит хозяину в качестве источника запчастей к трактору действующему. В довершение картины следует прибавить «мёртвые» «Жигули», стоящие сбоку от ворот и принадлежащие племяннику Виктора – добродушному флегматичному парню без определённых занятий. Время от времени деревенский сход постановляет Виктору «Срочно навести порядок и убрать мусор с улицы», но тому, как с гуся вода и всё остаётся годами по-прежнему.
На соседских кошек мы впервые обратили внимание, когда три из них принесли потомство почти одновременно. Освоив собственный двор, котята начали обзор ближних территорий и появились у наших ворот. Некоторые пролезли под воротами, другие храбро преодолели их сверху и вскоре все двенадцать очутились в нашем дворе. Они были так забавны и милы: трогательные разноцветные пухлые шарики с миниатюрными задранными хвостиками. Супруга моя не устояла и угостила их остатками обеда. С тех пор началось. Как только котята издали видели нашу приближающуюся машину, серо-бело-чёрно-рыжий пушистый табунок нёсся к нам со всех ног с мяуканьем и писком с риском распрощаться с жизнью под колёсами моего транспорта. Мы привозили им всевозможные остатки от трапез: отходы рыбные, мясные, птичьи, но им всё было мало. Во-первых, потому, что котята росли, во-вторых, к ним стали присоединяться их матери и другие коты и кошки из Викторовой «коллекции». Ему ещё и подкидывали животных. Среди его питомцев имелся кот леопардовой породы, кошка черепахового окраса и двое метисов сиамской и персидской пород. Разумеется, он их кормил. Каждый день притаскивал большой рюкзак какой-то снеди, но кошек было слишком много, котята возрастали, им требовалось всё больше корма, а имелась ещё и собака довольно крупных размеров, которой тоже хотелось есть. Надо сказать, что питомцы соседа не брезговали подножным кормом. Кошки-матери обыскивали соседние угодья, включая наш участок в поисках добычи. Тут у них дело было чётко организовано. Обычно одна из взрослых кошек-мамаш оставалась с молодняком, а две ходили на охоту. Добыча (мыши, крысы, бельчата, мелкие птицы) доставлялась за «общий стол». Вскоре мы убедились, что в зимние месяцы непрошеные гости – грызуны отсутствуют в доме. Их переловили и съели умелые охотницы-кошки. Зато в летний сезон отсутствовали птицы. Камышовки, славки, чечевицы, синицы и трясогузки, даже нахальные полевые воробьи перестали гнездиться на участке. Недосягаемыми оказались только скворцы, поскольку их искусственные гнездовья построили со знанием дела, сделав недоступными для хищников.
Привыкнув к нашему хорошему отношению, соседские кошки перестали стесняться. Они норовили забраться в дом и, если это удавалось, уничтожали всё съедобное. Приходилось закрывать все двери и форточки. Они портили наши вещи, забытые в саду на скамейке или в беседке, гадили и иногда разрывали грядки. Мы их жалели и терпели, но не все соседи следовали нашему примеру. Однажды мы заметили, что очень симпатичная серая полуперсидская кошечка, ласковая мать четверых котят как-то странно двигается, покачиваясь и заплетая лапками. Я было подумал, что она съела отравленную мышь, но Виктор заявил, что кто-то ударил кошечку ногой и на груди у неё появились сгустки крови. Нам было жаль её. Эта серая кошечка была заботливой матерью и часто кормила не только своих, но и чужих котят. Я предлагал соседу решить проблему его юных питомцев. Один знакомый знал женщину, берущуюся за сто рублей пристраивать котят, но Виктор уверял, что котят в лучшем случае просто выбросят, а в худшем скормят кому-нибудь. Я, правда, тоже слышал, что якобы какого-то домашнего питона кормили котятами. Метровому питону раз в неделю требуется живой корм: мышь или цыплёнок, а если змея покрупнее, она вполне в состоянии сожрать и котёнка. Впрочем, может это только отговорки и у Виктора, как всегда, просто не было денег.
Котята, несмотря на наш прикорм, росли щуплыми и хилыми. Должно быть, также из-за близкородственного скрещивания. Кроме того, среди них гулял какой-то вирус. В результате из двенадцати котят зиму пережили только двое. А кошки продолжали плодиться и плодиться. Такая напасть продолжалась три года. Теперь у Виктора осталось только два кота. Все остальные питомцы умерли. Большинство околело зимой. И я спрашиваю себя: не милосерднее ли было всех этих кошек кастрировать? Многие без зазрения (а некоторые с зазрением) совести топят новорожденных котят и даже каются в этом на исповеди. Иные заявляют, что вмешиваться в законы природы человек не в праве, а потому: сколько хотят, пусть столько и рожают. Если б это были не домашние кошки, а дикие, то – пожалуйста. Но эти, то зависят от нас-людей, поэтому следует десять раз подумать, что предпринять. Доброта Виктора обернулась для его многочисленных питомцев трагедией.
НЕ УХОДЯЩАЯ РУСЬ
Несколько лет назад довелось мне рыбачить на реке Сить в Ярославской области. Это та самая Сить, при которой произошло трагичное для русских сражение с монголо-татарами 4 марта 1238 года. Командующий русским отрядом Владимирский князь Юрий Всеволодович был застигнут врасплох татарским темником Бурундаем, опередившим основные силы захватчиков, появившимся на берегах Сити совершенно неожиданно. Этот фактор внезапности сыграл решающую роль. Русские были разгромлены, князь Юрий убит, его отрубленную голову предъявили Батыю, но и татары понесли большие потери и были вынуждены отказаться от похода на Новгород. Последнее обстоятельство имеет важное значение в русской истории, поскольку Великий Новгород остался свободным и не знал ига.
Это величественная река, у впадении в Рыбинское водохранилище достигающая ширины полтора километра. До советского издевательства над географией Сить являлась притоком Мологи и, возможно, выглядела иначе, но и сейчас она великолепна, полноводна, могуча и прекрасна. Катит свои неторопливые тёмные воды между лесистых безлюдных берегов. Рыбачил я в компании родственников, но что-то без всякого результата, хотя накануне молодёжь в лице моего сына Николая и крестника – племянника жены Серёжи была более успешной – поймали целое ведро щурят. А сегодня, сколько ни забрасывал спиннинг – всё впустую. Становилось жарко, и все решили искупаться. Тёмная вода реки оказалась необыкновенно тёплой. Лишь глубже двух метров ощущалась приятная прохлада. Я доплыл почти до середины и, когда вернулся, все уже загорали на расстеленных подстилках и одеялах. Неподалёку от нас расположилась группа местных жителей, среди которых резвилось несколько детей дошкольного возраста. В справочнике я вычитал, что здешние аборигены, так называемые сискари, весьма примечательная этнографическая общность. Говорят на своём диалекте, «низкорослы, коренасты и белокуры, много рыжих». Понаблюдав, я пришёл к выводу, что расположившиеся по соседству люди не выше и не ниже прочих ярославцев, каких мне доводилось видеть, в разговоре они «окают» и среди них, действительно, есть блондины и рыжие, но, опять-таки, как и среди других ярославцев. Обратило на себя внимание другое. Один ребёнок (девочка лет пяти) подошла к группе детей, с аппетитом жуя пирожок. Через некоторое время её отозвала пожилая женщина, видимо бабушка, и стала отчитывать: «Как тебе не стыдно! Как ты можешь есть одна и не угостить других!» С этими словами бабушка вручила внучке пакет с пирожками и девочка побежала снабжать лакомством остальных детей. По-видимому, здесь продолжают воспитывать детей в прежних русских христианских традициях. Это не единственный пример приветливости и дружелюбия, с которыми пришлось столкнуться на ярославской земле. Несколько ранее, во время поездки на машине меня остановили гаишники. Памятуя о священном сане, я стараюсь сознательно не нарушать правила движения. Уж очень нелепо чувствуешь себя в качестве штрафника. Но тут забылся и превысил скорость в населённом пункте, благо не только дорожной инспекции, но и вообще людей вокруг не наблюдалось. И тут, вот они, как из – под земли выскочили! Стали выписывать штраф. Я по привычке хотел договориться и заплатить на месте, но милиционеры вежливо отказались: «Да вы не беспокойтесь, штраф всего 50 рублей. Потом заплатите в банке». Другая встреча с местной милицией, но уже в другом роде, произошла на берегу Сити, когда мы в первый раз закинули удочки. На берегу остановилась патрульная машина и из неё выбрались два представителя власти, неспешно приблизившиеся к нам: «Здравствуйте москвичи! Отдыхать приехали? У нас тут здорово: и рыбка и грибы с ягодами. А молочка нашего попробовали? То-то!» Они присели рядом, как старые знакомые и болтали с нами. Рассказали, что здесь всегда спокойно, преступления редки. «Только летом, когда, не в укор будь сказано, ваш брат-москвич приезжает, нет-нет, да пошумят». Так же приветливо держались прочие местные, охотно вступая в разговор, не проявляя избыточного любопытства к чужакам. Похоже, жизнь в этой глубинке сохранила черты прежнего русского уклада: искренность, доброжелательство, уважение, терпимость. Советская власть слишком многих людей лишила корней, сдёрнула с места коллективизацией, разными «стройками века» и репрессиями, сопровождавшимися переселением целых областей и даже народов. Либералы действовали в том же ключе, но уже с помощью иных (политических, экономических) рычагов. В результате веками налаженная и устроенная жизнь русского человека переменилась и переменилась в худшую сторону, утратив спокойствие, стабильность, уверенность в завтрашнем дне, порой насильно внедряя его в чуждую, незнакомую, иногда враждебную среду. Безудержный рост городского населения, где всяк сам по себе, запустение деревень, зарастающие пашни, отвоёванные у леса ещё далёкими предками, и брошенные пастбища – вот результат неродного, враждебного управления. Тем приятней встретить исключение, проявления истинно русского духа.
Другое наблюдение я сделал в самолёте, когда летел из Греции в Москву. Это не был паломнический рейс по святыням Эллады, но пару храмов мы всё же посетили. Это важно отметить, ибо обеих женщин, о которых пойдёт речь, я видел в церкви, прикладывающихся к местным святыням. Одной из них, лет пятидесяти, видимо, нездоровилось. Место ей досталось у иллюминатора. Она сказала, что ей мешает слишком яркое солнце и попросила соседку (даму помоложе лет на десять) поменяться местами. Та согласилась. Через некоторое время старшая пожалела об этом обмене и попросилась назад. Вторая безропотно поменялась. Затем пятидесятилетняя заявила, что сидеть здесь совершенно невозможно и нельзя ли попросить мужа соседки, который сидел на самом краю ряда, сесть у иллюминатора, а ей занять его место. К моему удивлению, младшая пассажирка, на месте которой любой бы уже вышел из себя, очень спокойно и дружелюбно сказала: «Сядьте там, где вам будет спокойно. Я сделаю так, как вам удобно». Вот так поступают настоящие христиане! Это очень трудно: любить человека (всякого человека) не словами, а делом. Теперь я вижу, что наша проповедь не пропадает даром, а порою даёт плоды. Нет, я прекрасно знаю, КАКИЕ у нас бывают люди и КАК они относятся к вере в Бога и к духовенству. Порою, трясутся от ненависти, что не должно нас удивлять или чрезмерно огорчать, ибо Христос сказал: «Ведите, яко Мене прежде вас возненавиде» (). Я начал свой рассказ с битвы на Сити. Думаете, как этот Бурундай исхитрился застать князя Юрия врасплох, двигаясь по совершенно незнакомой местности? Да помогли ему! Кто? Местные предатели. Такие Иуды всегда находятся. И всё же, христианская закваска в русском народе настолько сильна, что, несомненно, выведет его в будущем в то состояние, которое предназначено ему Божиим промыслом: любви к Богу и людям и через это сделает его непобедимым для врагов и неприступным для греха.
ОБЛОМ
«Прииидите ко Мне вси труждающиеся и обременении, и Аз упокою вы».
В глухом углу старого московского парка (не буду говорить, в каком, поскольку для моего повествования это не имеет большого значения) имеется необычное дерево. Это липа восьмидесяти, а то и ста лет, непохожая на своих сестёр произрастающих поблизости. У неё сбоку на высоте около двух с половиной метров почти перпендикулярно стволу вырос огромный пятиметровый сук, превосходящий размером и толщиной все остальные ветки. Сук этот почти голый. На нём отсутствуют более мелкие отростки. Только на кончике какая-то зелёная метёлка. Моих скромных познаний из ботаники недостаточно, чтобы объяснить такую патологию. Наверное, среди деревьев также встречаются уроды, как у животных и людей? В сорока метрах от этого приметного дерева стоит парковая скамейка, укрытая кустом сирени. На ней хорошо посидеть и полюбоваться окружающим ландшафтом. Кругом вздымаются великаны-дубы и такого же почтенного вида липы с раскидистыми кронами. Весной тут наперебой распевают птицы, и благоухает черёмуха, которую сменяю сирень и жасмин, но самое очаровательное время – период цветения липы. Её аромат слышен издалека, он привлекает многочисленных опылителей, так, что при приближении к дереву слышен гул от гудения пчёл. Иногда при благоприятном ветре сюда доносится звон церковного колокола от стоящего в двух километрах монастыря. Место это редко посещается. Оно расположено далеко от главного входа. Я обнаружил его лишь на третий год знакомства с парком и с тех пор изредка сюда заглядываю в те минуты, когда хочется побыть одному. Здесь никто мне не мешал предаваться думам и мечтам. Однажды после долгого отсутствия я вновь пришёл к памятной липе и с удивлением обнаружил исчезновение необычайного отростка. Его отпилили у самого ствола, и диаметр основания был не менее полуметра. В этот раз скамейка оказалась занятой. На ней сидел старичок почтенной и приятной наружности. Увидев, что я пристально разглядываю липу, он сказал: «Высматриваете сук? Его спилили, вернее, сначала сломали, а потом пришлось спилить полностью». «Кто и зачем?» В ответ я услышал историю, рассказанную монастырским сторожем (старичок на лавочке занимал такую должность), которую в несколько обработанном виде предлагаю читателю.
Есть категория людей, которые, прямо-таки притягивают несчастья. Если большинство смертных за те несколько десятилетий, что даются им для пребывания на земле, хотя и подвергаются разного рода скорбям и искушениям, получают и свою порцию счастья, свою долю радостей, то упомянутые неудачники зарабатывают удары судьбы целыми сериями, в комплекте. Анна Санникова была таким человеком. Воспитывалась матерью без отца. Матери лишилась в шестнадцать лет. Школу не окончила – недоучилась один год. Пошла работать на военный завод, где встретила Андрея – будущего мужа. В её цеху он был мастером и на первых порах много помогал новенькой – неумёхе. Жених был старше на пять лет и казался надёжным и солидным. Не насторожило Анну его пристрастие к выпивке. Даже на свидания он приходил, дыша перегаром. Впрочем, она не знала психологии мужчин, растя безотцовщиной, а по молодому легкомыслию не наблюдала за окружающей действительностью. Посоветоваться перед таким важным шагом, как брак, Анне было не с кем. А ведь при её миловидности и лёгком характере можно было сделать более счастливую партию. Через три месяца знакомства они поженились. Затем родился сын, а Андрей начал всё больше пить. К несчастью время молодости этой четы совпало с тяжёлым периодом 1990-х годов расцвета наркомании в России. Перепробовав всевозможные суррогаты от спирта «Ройал» до самогона с «добавками», Андрей перешёл на анашу, а следом на героин. Деградировал быстро. С позором был изгнан с завода. Перебивался случайными заработками. Поколачивал жену. Анна же продолжала честно трудиться и ухаживать за ребёнком, несмотря на тяжёлую обстановку в доме, из которого стали пропадать вещи. Это отец семейства за счёт самых близких людей решал свои проблемы. Маленький Владимир – сын с детства был свидетелем пагубных пристрастий отца. Наркоманы редко доживают до тридцати, но так как Андрей пристрастился к зелью в зрелом возрасте, дотянул до сорока и скончался от передоза.
Несмотря на ужасную обстановку последних лет совместной жизни, Анна тяжко пережила смерть супруга, хотя он уже давно превратился из помощника в серьёзную обузу. После удручающей церемонии похорон, после слёз и усталости, вызванной хлопотами и беготнёй с документами, она вдруг осознала, что осталась вдовой в тридцать пять лет и для неё ещё не всё потеряно. В таком возрасте миловидная женщина с собственной жилплощадью (двухкомнатной квартирой), даже с обузой в виде сына – подростка, имеет шанс счастливо устроить личную жизнь. Когда эти мысли пришли ей в голову, Анна смутилась. Ей стало стыдно, что едва похоронив мужа, она уже, пусть пока только мысленно, ищет ему замену. Но мысли не уходили, они упорно, снова и снова вертелись в мозгу, а внутренний голос нашёптывал: «Ты теперь свободна, свободна! Знаешь, что это такое? Ты теперь с опытом. Ты так больше не ошибёшься. Ты будешь выбирать тщательно и взвешенно. В первую очередь твой кандидат будет без вредных привычек. Затем – состоятельный. За красотой гоняться не стоит. Все красавцы ветрены и т. д. и т. п.» Она подходила к зеркалу и видела в нём привлекательную цветущую блондинку с манящей фигурой, большими серыми глазами, в настоящий момент немного покрасневшими от слёз, чуть бледными пухлыми губами. Если убрать эту красноту с помощью пудры, а потом воспользоваться помадой, то она… очень даже ничего!
Вскоре после смерти Андрея завод, на котором работала Анна, закрылся. В те годы такое случалось сплошь и рядом. Вдова осталась безработной, а ведь ей приходилось содержать пятнадцатилетнего сына. Она прилежно искала заработок, но поиски оказались нелёгким делом. Вокруг было столько одиноких безработных женщин уже не только из России, но и из СНГ. У Анны особых дарований не имелось. На заводе она в последние годы работала кладовщицей, а устроиться на подобную должность на новом месте можно было только по блату, а блата у неё не завелось. Надо было как-то питаться и кормить подрастающего сына, поэтому Анна приняла решение продать золотые серёжки. Она посетила несколько ломбардов, в которых ей предлагали низкие цены. Наконец, в четвёртом по счёту, принадлежащему обходительному пожилому армянину, ей предложили неплохие деньги, правда, всё равно меньшие, чем она рассчитывала. Хозяин ломбарда, а также небольшого ювелирного магазина, расположенного по соседству, плотоядно раскатав толстые губы, заявил, что даёт такую высокую цену только «из-за ваших високих достоинств». Ощупывая взглядом ладную фигуру клиентки, он поинтересовался, отчего Анна решилась расстаться с красивой вещью. Она не скрыла свои обстоятельства и рассказала о неудачных поисках работы. Тогда армянин, назвавшийся Араратом Хачатуровичем, предложил ей работать продавщицей в ювелирном магазине. Анна, заколебалась. Конечно, работа ей нужна позарез, но кавказцев она инстинктивно побаивалась, хотя ранее с ними дела не имела. Впрочем, Арарат Хачатурович не был похож на бандита: чисто выбритый, надушенный, вежливый. Две другие продавщицы – молодая армянка и русская средних лет – приличные, скромные. Анна попросила сутки на раздумье и на другой день пришла устраиваться на новую должность. Задав кандидатке несколько вопросов, хозяин заведения убедился, что новенькая не имеет никакого понятия о ювелирном деле. Тогда он поручил двум продавщицам устроить ликбез для Анны и хотя бы в общих чертах подготовить к новой должности. Этим делом в основном занималась Зинаида Анатольевна, когда-то закончившая техникум соответсвующего профиля. От неё Анна узнала про советскую метрическую систему определения доли золота в изделии и про принципиально иную систему карат, принятую на Западе. Что касается другой продавщицы – армянки Карины, то она не могла похвастаться столь фундаментальной теоретической подготовкой, но зато являлась родственницей Арарата Хачатуровича, и в силу этого обстоятельства пользовалась большим влиянием на дела, чем Зинаида.
И ломбард, и магазин имели известную популярность у клиентов, чему способствовало несколько факторов. Во-первых, в советское время купить ювелирное изделие из драгметалла было непросто. Даже новобрачным давались специальные талоны для покупки обручальных колец из золота 583 пробы. Теперь же ограничения были сняты. Повсюду открывались ювелирные салоны, где торговали золотыми изделиями лучшего, чем в недавнем прошлом качества – 585 пробы. С одной стороны, возможности для приобретения дорогих украшений появились, с другой круг людей, могущих их приобрести, сузился, но в столице богатых людей хватало. И всё же, ломбард процветал в большей степени, чем магазин. Туда несли всё заработанное и приобретённое в прежние, более благоприятные времена. Разумеется, любой ломбард – средство обдирания населения. Арарат Хачатурович богател день ото дня. К тому же, его заведение стояло в центре столицы, на бойком месте, так что на отсутствие клиентов жаловаться не приходилось.
Постепенно Анна стала приобщаться к новому делу. Оказалось оно несложным. У продавщиц наметилось распределение ролей. Её задачей стало заманивание клиентов. Анна встречала каждого входящего широкой обворожительной улыбкой и подводила потенциального покупателя к витрине, заботливо выспрашивая о его пожеланиях и предпочтениях. С самого начала хозяин за свой счёт полностью обновил её гардероб и велел сделать причёску в дорогом салоне. Эти вложения полностью себя оправдали. В новом обличье Анна выглядела сногшибательно, и все клиенты-мужчины заметно оживлялись, лишь только она появлялась. Клиентами женского пола занималась исполнительная Карина, а профессиональной консультацией – Зинаида. Первая зарплата на новом месте оказалась впечатляющей. Анна расплатилась со всеми накопившимися долгами, купила себе и сыну новую одежду и обувь и побаловала отпрыска походом в цирк. Беспокоило её лишь одно: повышенное внимание хозяина. При виде новой работницы Арарат менялся в лице: глаза начинали блестеть, плечи расправлялись, грудь выпячивалась, живот втягивался. Он говорил ей витиеватые восточные комплименты, лаская масляными глазами её формы. По мнению Анны, в этом не было б ничего предосудительного, если б не одно обстоятельство: хозяин магазина был женат на располневшей пожилой даме с волосатыми руками и усами на верхней губе, разговаривавшей глубоким контральто. Супруга редко появлялась в магазине, но когда это случалось, она всегда недовольным оком сверлила новую продавщицу. Анна заблуждалась, полагая, что законная супруга будет ей своебразной защитой от приставаний сластолюбивого армянина. Арарат в этих делах был хитёр и опытен, и он переиграл молодую женщину. Известно, что никакая сила не может заставить человека согрешить, если он сам этого не захочет. Нельзя сказать, чтобы Анна Санникова никогда не слышала о морали и не имела понятия, что такое грех, но её установки в этой области были несколько расплывчаты, а повседневная жизнь, особенно в тот период пропаганды богатства и удовольствий подталкивала к нарушению традиционных табу. «Бери от жизни всё!» – лозунг общества потребления. Арарат намекнул, что в случае отказа от его ухаживаний зарплата новой продавщицы будет урезана, а может от её услуг и вовсе откажутся. Кроме того, как раз в это время Анна сделала ужасное открытие: её пятнадцатилетний сын стал потреблять наркотики. Для борьбы с этим злом ей позарез нужны были деньги. Короче, она сдалась и сделалась любовницей Арарата.
Что касается Вовочки Санникова, то он типичная жертва монстра под названием наркомафия. Патриотическая печать того времени била тревогу. Ведь по данным правоохранителей не менее двух третей московских школьников хотя бы раз принимали наркотики. «Травку» распространяли прямо в школе по традиционной схеме: сначала даром, потом, когда начиналось привыкание – за деньги. К тому же, у него имелась неблагополучная наследственность – наркоман – отец. В тот период Анна слишком погрузилась в собственные проблемы и запустила сына, ограничиваясь повседневными формальными заботами о нём. Когда он стал приносить из школы двойки, а зрачки его глаз ненормально расширились, было уже поздно. Для начала мать перевела его в другую школу, где по слухам, порядку было больше. Одновременно она обратилась к докторам. Результаты оказались ничтожными. Сын уже завёл знакомства в наркоманской среде и мог достать зелье практически всегда через знакомых барыг, были бы деньги. В средствах мать пыталась его ограничить. Тогда он стал воровать из дома вещи, словом, шёл по стопам родителя. Анна водила сына из клиники в клинику, с ужасом всё больше укрепляясь во мнении, что наркомания неизлечима. Врачи устраняли лишь вредные последствия – чистили отравленный организм, но не уничтожали первопричину – тягу к зелью. Анна просила, умоляла на коленях сына отстать от пагубной привычки. Он соглашался, обещал и тут же брался за своё.
Между тем, Анна недолго оставалась фавориткой Арарата. Несколько раз она брала у хозяина в долг и не возвращала деньги в срок. Тогда он просто вычитал долги из зарплаты. Однажды Анне позвонили прямо на работу и сообщили, что её сын задержан за попытку угона автомобиля. Перепуганная мать, отпросившись из магазина, ринулась в отделение. В беседе следователь намекнул, что дело можно не заводить, если заплатить изрядную сумму. Таких денег у неё не было, но перепуганная мать решила попросить их у хозяина. Арарату уже поднадоели её просьбы, а когда он услышал, о какой сумме идёт речь, отказал наотрез: «Разорить меня хочишь! Твой бандит в слэдущий раз зарэжэт кого-нибудь, а ты его снова выкупат будэшь?» Анна разрыдалась, но её слёзы не разжалобили жестокосердного армянина. Арарат предложил ей следующий выход. У него имелся друг-земляк по имени Хачик, содержатель казино, богатый до неприличия. Арарат отвёз рыдающую мать по нужному адресу. Хачик оказался старым заплывшим жиром неопрятным кавказцем с большой лысиной и морщинистым лицом. На каждом пальце его волосатых рук блестели перстни и кольца. Как и Арарат он оказался ценителем женских прелестей и без обиняков в разговоре с глазу на глаз потребовал от Анны традиционных услуг взамен на требуемую сумму. Положение становилось отчаянным, и Санникова согласилась, хотя Хачик показался ей отвратительным. Вовочка был спасён от заключения, а Анна перебралась на работу в казино.
В казино Хачика собирались сливки тогдашнего общества: бандиты высокого ранга, богема, модные писатели и журналисты либерального толка, недавно разбогатевшие предприниматели, члены государственной думы, политики. Порядок в заведении поддерживала хорошо обученная и вышколенная охрана. По негласным правилам все, имеющие огнестрельное и холодное оружие, сдавали его в холле специальному человеку, а затем получали обратно на выходе. Гостей к столам подводили «встречающие» – мускулистые парни и красивые девушки в униформе. Игрой заправляли крупье, по слухам закончившие специальные курсы, на которые был конкурс, как в МГИМО в советское время. Анне поручили продавать в игорном зале алкогольные напитки. На этом поприще она преуспела настолько, что с помощью чаевых скопила солидную сумму для отправки сына в закрытое лечебное заведение для наркоманов, основанное в провинции мормонами. В центре занимались не только лечением, я бы сказал, не столько лечением, сколько воспитанием и образованием наркозависимых в мормонском духе. Анна что-то слышала не очень хорошее о мормонах, но рассудила, что Вовочке, который уже к семнадцати годам переключился на героин, всё равно хуже не будет. И правда, когда через год сына выпустили из центра, она с удивлением слушала, как он говорит о Боге, цитирует Библию и рассуждает о предназначении человека. Однако через пару недель Вовочка снова «укололся». В это время Анна жила уже с пятым по счёту «клиентом» и красота её стала увядать.
Её дальнейшая жизнь превратилась в сплошной кошмар. Сын продолжал колоться. Вскоре заразился гепатитом. Больница, лечение, выход, снова героин и снова больница. Анну уволили из казино, но благодаря завязанным в игорном доме связям, она нашла себе специфический заработок. Один из постоянных клиентов казино, с которым она свела знакомство, содержал шикарный бордель, замаскированный под баню. В заведение можно было попасть только по рекомендации. Богатенькие клиенты забирались в зал с парилкой, бассейном, столами с выпивкой и закусками, а также прочими атрибутами полноценного отдыха, а плотские услуги оказывали специальные «массажистки». Обязанность Анны – договариваться о столах и «массажистках». Обычно, в конце «мероприятия» пьяные и разомлевшие клиенты теряли способность соображать и оплачивали любой чек, подсунутый «администратором», да ещё оставляли на столах недоеденные и недопитые «дефициты», чем и пользовалась Анна. Вначале совесть её обличала, но со временем этот неудобный «орган» беспокоил её всё меньше. Она теряла внутренний духовный стержень, внутреннюю чуткость и ощущала душевный дискомфорт только при виде своего отпрыска, продолжавшего медленно погибать. В двадцать девять лет Вовочка сошёлся с женщиной, которая была всего на пару лет моложе его матери. Анна не возражала против такого мезальянса, так как была уже не в силах чему- либо противостоять. Ей стукнуло пятьдесят. Она обрюзгла, располнела, и у неё покраснели глаза. А за её сыном хоть как-то теперь присматривали. Жили они теперь отдельно. Однако, через полгода Владимир неожиданно появился в квартире матери и сообщил, что жена его выгнала после того, как врачи поставили ему диагноз ВИЧ инфицированный. Выглядел сын ужасно, словно узник концлагеря и ходил в памперсах из-за полного недержания. Вскоре и ходить- то перестал, слёг окончательно. Мать ухаживала за больным, но спасти Володю было уже невозможно. Он лежал в кровати смертельно бледный и почти бесплотный, как немой укор совести. Ибо Анна считала себя виноватой в его несчастьях – не досмотрела, не доглядела, а следовало быть начеку из-за дурной наследственности.
Когда сын умер, и закончились похороны, Анна долго бродила по пустой квартире. Одиночество так сильно придавило её, что захотелось бежать прочь из дома, где каждая вещь, каждый предмет напоминали о сыне. Она пошла в парк.
Григорий Галанин был поздним ребёнком у немолодых родителей и появился на свет недоношенным. Врачи не были уверены, что он выживет, но благодаря заботам мамы и бабушки он вскоре окреп и догнал в развитии сверстников. Единственным, но очень неприятным следствием ненормально краткого семимесячного пребывания в материнской утробе у Гриши стала экзема. Она мучила его всю жизнь с самого младенчества, то затихая на короткое время, то обостряясь. Чаще всего высыпания появлялись на запястьях, образуя сочащиеся корочки, вызывающие зуд, от которого не было покоя ни днём, ни ночью. Никакие медицинские средства не помогали. В лучшем случае, давалось небольшое облегчение – зуд немного ослабевал. В остальном же он развивался нормально и в школе учился неплохо. Конечно, домашние жалели его, в особенности мама с бабушкой, и, как часто бывает в подобных случаях, избаловали мальчишку. Они старались оградить его от всяких неприятностей и, хотя, вроде бы, прививали ему правильные качества (следили, что б, не был жадным, эгоистом или ябедой), вырастили человека, не могущего противостоять обстоятельствам, с полным отсутствием качеств борца.
Отец, добродушный и простоватый, особо не вмешивался в воспитание сына. Он считал себя «добытчиком» и действительно таковым являлся, будучи человеком мастеровитым, предприимчивым и практичным. В шестидесятилетнем возрасте он внезапно умер от инфаркта, последовав за бабушкой, скончавшейся годом ранее. Когда юного Гришу в первый раз вызвали в военкомат, выяснилось, что из-за экземы служить в армии он не будет. Это обстоятельство обрадовало маму, но лишь до тех пор, пока по этой же причине сына не приняли в институт по выбранной специальности – машиностроение. Другие дисциплины выпускника не привлекали, и он пошёл работать в совхоз. Отметим к чести Григория, что он не стал сидеть на шее у престарелой матери-пенсионерки. Жили они в маленьком подмосковном городке, где выбор для деятельности был небольшой, а в совхозе платили немного лучше, чем на местном заводе. Для начала его поставили ухаживать за коровами. Поскольку Гриша любил животных, он с огорчением и разочарованием наблюдал отношение к скотине доярок и скотников. Коров не чистили, плохо или вообще не убирали стойла, били и ругали последними словами. Как честный и жалостливый мальчик, он принялся добросовестно ухаживать за стадом. Питомицы сразу почувствовали Гришино отношение и приветствовали его радостным мычанием, старались лизнуть в лицо и оказывали другие благосклонные знаки внимания. Но один в поле не воин. Стадо было большое. Это на капиталистическом Западе считалось нерентабельно содержать вместе более двадцати коров. Ведь большее по количеству стадо в хлеву просто само себя травит. А в совхозе имелось около сотни голов и из-за плохого ухода коровы доились, как козы, имели жалкий вид и постоянно болели. Гриша не выдержал этого зрелища и ушёл в механизаторы, но из-за контакта с ГСМ его экзема сильно обострилась. Тогда он пошёл работать грузчиком на городскую текстильную фабрику. Теперь он ворочал тяжеленные тюки с хлопком. Довольно скоро новичок втянулся в эту трудную работу и сильно окреп физически. Вообще, он был видным парнем: рослым, крепким, хотя и несколько худощавым, с густой чёрной шевелюрой и большими миндалевидными карими глазами. Портила его какая-то подростковая угловатость, застенчивость и неуверенность в себе. В этот период он встретился со своей будущей женой. Оля работала ткачихой на той же фабрике. Во время обеденного перерыва им довелось обедать за одним столом. Гриша на минуту оторвал взгляд от тарелки с супом и увидел перед собой очень хорошенькую брюнетку с весёлым и смелым выражением лица, внимательно его разглядывающую. Встретив его взгляд, она засмеялась и сказала: «Наконец-то заметил! Мы сидим с тобой на этих местах третий день подряд, а ты ни разу не взглянул. Неужели я тебе не нравлюсь?» Он покраснел и забормотал: «Что вы, ты, что вы! Нравитесь, конечно, нравитесь!» Через три месяца они поженились.
Гришина мама была рада невестке, приняла её, как родную, она ей сразу понравилась. Правда, пугала новая родня. Все оказались пьяницами: брат, сестра невесты и мамаша-тёща Тесть вообще сидел в тюрьме за хулиганство. Но что поделаешь, сын сделал свой выбор. Похоже, Олечка не пошла в свою родню – такая весёлая и милая. Заблуждение! Оля не только усвоила семейные пороки, но в чём-то и превзошла в дурных склонностях свою породу. Для начала она вдрызг напилась на собственной свадьбе. Когда потрясённая свекровь попыталась её укорить, новоиспечённая супруга заявила: «Мамаша! Снимите розовые очки! Я пила и буду пить, что и сколько захочу. Помните, как я в первый раз пришла к вам в гости? Вы тогда заявили своему сыночку: «Гришенька! У нас такая гостья. Принеси сухого вина». И мне шёпотом: «Он у меня не знает вкуса алкоголя». А я знаю. Я тогда давилась вашей кислятиной, потому что сама пью только водку. Слышите? Только её, родимую!»
Молодой муж сам был в шоке, но не знал, как поступить и лишь беспомощно разводил руками. На другой день, проспавшись, молодая жена постаралась загладить вчерашний проступок ласками и наивными уверениями, что была не в себе и ничего не помнит. Но вскоре напилась на дне рождения супруга. Во хмелю она становилась сварливой, злой и несдержанной на язык. Было от чего впасть в отчаяние. Мать стала уговаривать сына, пока не появились дети развестись, а он не решался. Однажды уговоры свекрови дошли до ушей невестки. Она устроила страшный скандал и объявила, что беременна «и пусть только попробуют её выгнать, она подаст в суд!» Новость оказалась ложной, но Ольга заметила, как поменялось отношение к ней после этого сообщения, и стала использовать грядущее, якобы, материнство для шантажа. Она стала уговаривать мужа выселить свекровь, которая «мешает им жить» и твердила, что с появлением ребёнка у них будет слишком мало места. Гриша робко возражал. Невестка стала в открытую требовать выселения свекрови и, в конце концов, довела её до сердечного приступа. Приехавшая «Скорая помощь» не довезла пожилую женщину живой до больницы.
Казалось, внезапная кончина свекрови произвела на Ольгу впечатление. Она немного притихла. Выпивать стала реже и к мужу относиться терпимее. Как раз в это время у Григория опять началась экзема из-за хлопковой пыли, проникавшей через холстину тюков, которые он таскал. Ему снова пришлось уходить с работы. От отца Грише досталась старая, но ещё крепкая «Волга». На ней он стал «таксовать» и хоть что-то зарабатывать. Через год после смерти свекрови Ольга действительно забеременела, но рожать ей не хотелось, и она тайно от мужа сделала аборт. В маленьком городке трудно скрыть подобные вещи. Муж узнал и потребовал объяснений. Разразился скандал, в ходе которого обозлённая жена обозвала мужа маменькиным сынком, лентяем, лежебокой, неспособным нормально заработать и содержать семью. И вправду, время наступило трудное. В 90-е все предприятия в их городишке позакрывались. На такси ездили мало, а таксистов и законных и нелегальных стало много. Поэтому таксованием заработать было трудно. Отношения супругов становились всё более трудными. От тоски и сам Гриша стал попивать, но что ещё хуже – в этом состоянии садился за руль. Конец стал закономерным: он попал в тяжелейшую аварию, в которой погиб его пассажир и два человека в другой машине, в которую Григорий врезался на полном ходу. Следствие установило виновность Галанина. Он признавал свою вину и искренно раскаивался в содеянном. Ему дали четыре года общего режима. В тюрьме под следствием он наслушался ужасов про лагерную жизнь. А ранее обо всех «прелестях» заключения ему поведал шурин, отсидевший срок за воровство. Так что на зону Григорий прибыл запуганным до полусмерти. Ведь страх есть ничто иное, как ожидание беды, пока не состоявшейся. Такого человека нетрудно было сломать, и его сделали доносчиком, стукачом. В подобных делах лагерная администрация поднаторела давно. Гриша сам себя презирал за слабость и жалел, что согласился на доносительство, особенно, когда узнал, что бывает с обличёнными доносчиками. Однажды на его глазах из уличённого стукача «сделали Гагарина», то есть мужика запихнули в обычную тумбочку, забили дверцу гвоздями и сбросили со второго этажа. Уголовники презирали Гришу как типичного «фрайера», но на его счастье о сотрудничестве с администрацией никто не догадался.
В течение первого года заключения Григорий иногда получал письма от жены и даже дважды продуктовые посылки. Затем Ольга писать перестала и не отвечала на его письма. Больше переписываться ему было не с кем, и Галанин очутился в изоляции. Он с тоской ждал конца своего срока, считая дни и уповая на обещания начальства отпустить его досрочно. Ожидания эти не оправдались. Он отсидел весь срок «от звонка до звонка». Как видно, ценным сотрудником его не считали. Григорий вышел на свободу совершенно опустошённым, запуганным, потерявшим всякое достоинство и самоуважение. До последнего часа заключения ему мерещилось обличение и скорая расправа. По приезде домой он обнаружил в своей квартире чужого мужчину, назвавшегося новым мужем Ольги, а бывшая супруга предъявила ему документы на квартиру, в которых о Григории Галанине не говорилось ни слова. Его выписали и сделали бомжом. Он не стал возражать, не находя в себе силы что-либо доказывать и чего-то добиваться. Просто повернулся и уехал. У него за годы заключения скопилось немного денег за лагерные работы на лесоповале. На эти средства он снял угол в Москве и после долгих поисков нашёл работу сторожем на стройке недалеко от старого парка. Зарплата оказалась небольшой, но зато предоставили временное жилище – неотделанную комнату на первом этаже строящегося дома. Через некоторое время на стройке произошла кража сантехнического оборудования. Милиция завела уголовное дело. И, хотя преступление произошло не по вине Григория, в дневное время (а он сторожил ночью), его тоже усиленно допрашивали. Первым делом следователь напомнил Галанину о его обязательствах перед МВД, о том, что он только что освободился из заключения и помахал перед носом копией его подписки о сотрудничестве. Григорий понял, что увяз по самые уши. В дальнейшем следствие велось таким образом, что виноватым оказывался именно он – сторож. Григорий понял: кражу стараются свалить на него, а в этом случае рецидивисту срок дадут немалый. Ему отчаянно не хотелось на зону, но, как защититься, он не представлял. По ночам Галанину снился лагерь и зэки, гоняющиеся за ним с заточками с воплями «Гагарина в космос!»
Серёжа Махов попал в детский дом в двенадцатилетнем возрасте после смерти матери. До этого он учился, и неплохо, в обычной средней школе в их маленьком городке в Ярославской области. Про отца он ничего не знал, а близких родственников у него не было. Единственно, что было сделано для осиротевшего мальчишки – удачный выбор заведения. Этот детский дом был на хорошем счету и даже считался образцовым. Здесь преподавали подготовленные педагоги, имелись спортивные секции и кружки по интересам. И всё-таки, разумеется, для ребёнка двойной стресс: потеря самого близкого человека и насильственное перемещение в новую, частично враждебную среду. Все его новые товарищи оказались детьми с непростой судьбой и часто с более трудной, чем у Сергея. Тут был мальчик, у которого отец убил мать. У одной девочки вся семья погибла в аварии, кое у кого сестёр и братьев определили в разные заведения и они не могли увидеться. Первой же ночью у Сергея украли все вещи из тумбочки. Особенно ему было жалко альбома с семейными фотографиями. Жаловаться воспитателям он не стал, но попытался разыскать свои вещи. Вскоре альбом обнаружился у местного «авторитета» Мишки Бульдога. Названный персонаж вместе со своими дружками в укромном месте (на лестничной площадке) рассматривал фотографии, и делился со своей свитой комментариями. Серёжа выхватил из рук недругов своё сокровище и тут произошла свирепая драка, в которой Мишка доказал обоснованность своей клички. Однако ж, и новичок не сдался и каждому противнику поставил по синяку. На расспросы воспитателей, что с его лицом, новобранец отвечал в традиционном духе, что, дескать, поскользнулся в ванной комнате и ударился о кран. Альбом, правда, несколько пострадавший, остался у него, и больше на вещи Сергея никто не покушался. В дальнейшем его оставили в покое, а кое с кем он даже подружился. Сергей был способным парнем, хорошо учился и здорово играл в волейбол за интернатскую команду, что снискало расположение и педагогов, и учеников.
Здесь следует отметить особые жизненные обстоятельства, приведшие Сергея Махова на не совсем обыкновенный путь, отличный от традиционной проторенной тропы выпускника детского казённого дома. Его мать была верующей женщиной и воспитывала сына в религиозном духе. В детском доме в этом плане никакого воздействия не было, но удачей являлось и отсутствие атеизма. Всё-таки времена наступили иные, и никто из преподавателей не занимался антирелигиозной пропагандой. Поэтому, многое, привитое матерью в душе Серёжи, сохранилось. Со временем её слова и поучения стали понемножку стираться из его памяти, но основные установки укоренились прочно. Он даже помнил некоторые молитвы и иногда произносил их про себя. А также не забывал содержание Евангелия, которое затвердил по материнским пересказам. Должно быть, добрые семена, посеянные в детстве, оберегли его от некоторых грехов и соблазнов, распространённых среди обездоленных подростков. Учился он всегда хорошо: пятёрок больше, чем четвёрок. Об успехах Махова в спорте я уже упоминал. В девятом классе к ним в детдом пришёл новый молодой и очень деятельный преподаватель физкультуры Степан Ильич Фомин. Он научил подростков неведомой дотоле им игре – регби. Детдомовские мальчишки с энтузиазмом включились в новое дело и с азартом гоняли по полю необычный мяч – в виде дыни. Степан Ильич сам бегал с игроками, показывал им различные приёмы и комбинации, учил метко посылать мяч, как ногами, так и руками. Особенно преуспел в новой игре наш герой. В команде он стал лучшим нападающим. Не раз тренер хвалил его и ставил другим в пример. Степан Ильич преподавал помимо физкультуры ещё географию и биологию. Он сумел сделать эти уроки, которые обычно считаются второстепенными, интересными и содержательными. Широко использовал цветные иллюстрации, фильмы, снимки и прочие наглядные пособия. В результате образовались два кружка: юннатов и юных географов. Махов преуспел и в этих предметах и даже помогал учителю готовить стенды и выставки. В результате, после победы детдомовской команды регбистов на региональном первенстве, где решающий гол забил наш герой, в детдом пришёл единственный пригласительный билет в молодёжный лагерь на Чёрном море. Степан Ильич на педсовете добился, чтобы столь вожделенная награда досталась Махову.
Он съездил на море, которое увидел впервые в жизни. Отлично провёл время в лагере и вернулся в детдом загорелый и с выцветшей от солнца шевелюрой. В начале следующего учебного года Степан Ильич вызвал его на доверительную беседу. После расспросов о поездке, выслушав рассказ полного впечатлений путешественника, учитель принял серьёзно-озабоченный вид и сообщил, что решением педсовета его – Степана Ильича назначают завучем. Он долго распространялся о важности такого назначения, упомянул о трудностях, которые предстоит решать на столь ответственном посту, и выразил надежду, что такой прилежный и теперь многим обязанный ему лично ученик как Сергей должен помочь новоиспечённому завучу. Заинтригованный Сергей спросил, в чём должна заключаться его помощь. И тут ему пришлось пережить одно из самых тяжёлых разочарований в жизни. Молодой педагог недвусмысленно предложил Сергею стать его осведомителем, доносить на одноклассников и вообще на всех детдомовцев. В первый момент он не поверил своим ушам. Серёжа привык доверять учителю, даже в чём-то восхищаться им. Он мог ожидать подобного предложения от кого угодно, кроме Степана Ильича. Однако, Махов без колебаний дал отрицательный ответ. В его плоть и кровь въелись понятия о товариществе и недопустимости стукачества. Кроме того, он знал, что ожидает разоблачённого доносителя. Получив отказ, педагог сразу изменил своё отношение. В жёсткой форме потребовал соблюдения конфиденциальности: «Чтобы никто ни сном, ни духом не узнал об этом разговоре!» Впоследствии по физкультуре, биологии и географии в аттестате Сергея Махова стояли тройки. Было обидно, но не особенно актуально, так как к тому времени Сергей уже имел два первых юношеских разряда по волейболу и регби, а в аттестат его никто и никогда даже не заглядывал.
Через год Сергей закончил обучение и покинул стены детдома. Обдумывая своё будущее, он не видел ясной цели и пока не очень понимал, что, собственно, ему хочется. Однако, одно важное испытание чётко обозначилось впереди: армия. До неё оставалось полтора года. Махов устроился на местный завод учеником токаря, главным образом потому, что рабочим полагалась комната в общежитии. В детдоме преподавали ремёсла, так, что какие-то мастеровые навыки он имел. Правда, зарплату дали маленькую, так как завод переживал не лучшие времена. Всё же, на предприятии сохранили кое-какие традиции советского времени, и даже спортивные коллективы. Сергея сразу оценили, как классного волейболиста. Ещё там имелась неплохая библиотека, куда новичок записался с первых дней. В библиотеке был представлен небольшой набор религиозной литературы, правда весьма разнородной и не только православной. Но Сергей на своё счастье, а вернее по рекомендации библиотекаря – прихожанки местного храма, взял читать Евангелие и катехизис митрополита Филарета. Затем (по её же указке) прочёл ещё ряд полезных книг и даже познакомился с «Добротолюбием», но главное, он стал посещать храм. Свою работу он выполнял добросовестно и вскоре получил специальность токаря-разрядника, но душа к ней не лежала. Хотелось чего-то иного, а чего – он пока не понимал. Товарищи Сергея по общежитию предавались в свободное время поиску удовольствий: ухаживали за девушками, выпивали, иногда дрались, кое-кто курил «травку». Сергея эти занятия не привлекали. Его свободное время отдавалось спорту и чтению. Наконец, он получил повестку из военкомата. В то время уже закончилась вторая чеченская война, а в прессе всё ещё запугивали молодёжь пресловутой «дедовщиной». Считалось доблестью «откосить» от армии. Сергей знал, что ему-то «откосить» не удастся и, помолившись и испросив благословения у батюшки, отправился служить. Он попал во внутренние войска в часть, расквартированную в Подмосковье.
Возможно, человеку, привыкшему жить в сложном коллективе, каковым является сиротской дом, легче приспособиться к армейской жизни. Во всяком случае, у Сергея особых проблем на военной службе не возникало. Он привык к дисциплине, умел сам себя обслужить, в привычках был неприхотлив, а главное умел приспосабливаться к обстоятельствам, не теряя достоинства. Его не пугали ни физические нагрузки, ни пресс «дедов», ни разного рода лишения. Всё это было знакомо по детскому дому, а военная наука не казалась ему сложной. Кое-что даже нравилось, например, владение оружием. Довольно скоро их часть направили на патрулирование в столицу. Махов впервые очутился в большом городе, и он его поразил своим многолюдством, величием и беспредельными габаритами. Похоже, пол огромной страны жило в Москве. Солдат направляли в столицу множество раз. Иногда они жили в московских казармах по несколько дней. Сергей заметил, что на патрулирующих военнослужащих в серой милицейской форме смотрят с уважением и надеждой, особенно женский пол. Тогда впервые ему пришла мысль попробовать себя после армии на милицейской работе.
Вскоре судьба приготовила Махову новое испытание. Его с группой однопризывников отправили в неспокойный Дагестан. Пробыли они там с апреля по сентябрь. За это время часть потеряла пятнадцать человек, это в мирное-то время! Дважды Сергей участвовал в операциях по ликвидации банд боевиков. Для него всё закончилось благополучно. Появился опыт. Молодой солдат понюхал пороху. В трудные и опасные моменты Махов усердно молился и даже подбадривал некоторых оробевших товарищей. Вскоре по возвращении с Кавказа началась демобилизация. Отслуживший солдат поехал в Москву и устроился в столичную милицию. Его взяли в ППС и дали отдельную комнату в общежитии на окраине столицы. В этом заведении жила пёстрая публика: торговки с ближайшего рынка, рабочие-сезонники из Метростроя, нацмены из бывших советских республик и иностранцы (китайцы и вьетнамцы). Обстановка шумная, крикливая, беспокойная.
В свободное время Сергей посещал московские храмы, поражаясь их архитектурному величию, художественной отделке и великолепному пению. Каждый монастырь, каждый храм имел свою интересную неповторимую историческую судьбу. Масса русских государственных людей и выдающихся деятелей всевозможных направлений были связаны с ними своими корнями: здесь крестились, молились, окормлялись и часто погребались на храмовых погостах. Юный милиционер видел среди молящихся много молодёжи. При некоторых храмах имелись приходские школы не только для детей, но и для взрослых. В одну из таких школ записался и он. Здесь преподавание Закона Божьего было поставлено столь успешно, что через год учащиеся неплохо разбирались в церковной службе, имели понятие о православной догматике и церковной истории. Поощрялось участие в богослужениях в качестве певцов, чтецов, пономарей и алтарников. Разобравшись в уставе, Сергей полюбил богослужения. Он выучился читать по церковнославянски. Ранее особых музыкальных данных не проявлял, но тут начал постигать и азы церковного пения.
Между тем, милицейская служба его всё более разочаровывала. Он многое узнал и увидел. Наряду с немногими честными правоохранителями встречались наглые взяточники и мздоимцы, «крышующие» наркоторговлю и проституцию. Служба оказалась трудной, нервной, утомительной, подчас опасной. Хуже всего было то, что и на отдыхе в общежитии его всё время тревожили. Зная, что Сергей милиционер, к нему всё время прибегали для решения домовых конфликтов. Он устал разнимать соседские драки и улаживать семейные разборки. Вскоре Махов понял, что выбрал не своё дело и, после некоторого колебания по совету духовника (преподавателя в воскресной школе) ушёл послушником в один из столичных монастырей.
Иоанн Златоуст говорит: «Как выбегают из горящего дома желающие спастись, так и из городов, где процветают беззакония, неправда и разврат, любители богомудрия и благочестия бегут в пустыни, ибо погибающих много, а спасающихся мало». Сергею не удалось избежать колебаний в преддверии столь ответственного и решительного шага. Да и вряд ли другой на его месте их избежал. Он знал, что монастырь посреди столицы, как раз и является образом пустыни прошлых веков и в нём не слышен гул житейского моря. Его весьма ободрило следующее высказывание святого Макария Великого: «Монахи из моря злобы и бездны тьмы, из глубин берут и выносят камни, жемчужины, поступающие в венец Христов, в Небесную Церковь, в новый век, в цветоносный град, в ангельский собор». Это было сказано, как будто про Сергея Махова. Вспоминая пенсионерок на вокзале, продающих «зелье» подросткам и молоденьких хохлушек, торгующих собой, которых без конца забирали в милицию, а затем отпускали, он чувствовал своё бессилие сломать этот порочный порядок. Он был слишком маленьким винтиком в системе, которую следовало поменять. Ему в голову стали приходить мысли о том, что борьба со злом может принимать разные формы. Может быть, для него более подходящий путь – спасение личное и через этот подвиг помощь другим людям.
Духовник поддержал его намерения, но предупредил, что на монашеском пути новобранца поджидают свои трудности и ловушки, может быть, даже более коварные, чем в миру. «После семидесятилетнего периода атеизма мы снова пытаемся наладить монашескую жизнь, а преемственность-то нарушена. Очень немногие теперь способны идти верным путём к личному спасению, а тем более, вести других» – говаривал батюшка. «Что же делать, как быть?» – вопрошал Сергей. «Молиться. Просить у Бога наставника и читать Святых Отцов, чтобы учиться у них и по ним сверять свой путь». По мере сил новичок следовал совету духовника. После поступления послушником в монастырь им долго не довелось свидеться, но это было в порядке вещей и предусмотрено священником. Он объяснил, что в стенах обители Сергею придётся поискать другого духовного руководителя. В этом отношении новичку сразу повезло. Его прикрепили к старцу очень доброму. Он, так сказать, звёзд с неба не хватал, но имел большую нелицемерную любовь к ближним, в особенности к братии. Любящее сердце подсказывало ему верные ответы вопрошающим. Постепенно Сергей втягивался в ритм монастырской жизни: подъём на молитву, богослужение, чтение монашеского правила, краткий отдых, снова богослужение, послушание, молитва, краткий сон. Иногда у него случался не долгий перерыв, во время которого он через заднюю калитку уходил в старый парк и гулял среди вековых лип и дубов.
Пока шло следствие, с Григория Галанина взяли подписку о невыезде. Однажды он отправился в ближайший парк, чтобы на просторе обдумать свои безрадостные обстоятельства. Он так в них погрузился, что не смотрел, куда несут его ноги. Очнувшись, заметил, что очутился в дальнем безлюдном уголке парка и увидел скамейку, на которой решил отдохнуть. Почти сразу он заметил старушку липу и её выдающийся сук. Этот сук, эта непомерная деталь пейзажа, как-то нарочито мозолила глаза и будила неясные побуждения. В задумчивости он уставился на дерево и долго не сводил с него глаз. В дальнейшем он не раз приходил на это место и не отрываясь смотрел на липу… Однажды (следствие уже заканчивалось и сулило ему нешуточные проблемы), Григорий пришёл к старой липе в вечерний час. Подходя к скамейке, он заметил, что она занята. Замедлив шаг, Григорий присмотрелся. В глубокой задумчивости, боком к нему сидела женщина лет пятидесяти. Не обращая внимания на постороннего человека, она глядела на липу, и взгляд её выражал столь глубокое отчаяние, что зритель содрогнулся. Он в нерешительности потоптался на месте, не зная, как поступить: тихонько удалиться, или присесть рядом. В конце концов, выбрал последнее. Анна Санникова (это была она) повернула голову в строну прохожего и бросила на него невидящий взгляд. Её несчастный вид настолько пронзил Григория, что он, обычно нелюдимый и застенчивый, решился первым подать голос: «Что, всё так плохо?» Помолчав мгновение, она проронила: «Хуже и быть не может». «А я-то думал, что мне хуже всех» – отозвался Григорий. И тут, его словно прорвало. Он стал рассказывать незнакомой женщине всю свою жизнь, торопясь и сбиваясь, но очень живо сообщая своё отчаяние и безысходность. В конце, глядя в сторону липы, Григорий признался, что уже не в первый раз приходит сюда и долго не решался на ПОСТУПОК. А вот сегодня принёс с собой длинную крепкую верёвку, чтобы покончить счёты с жизнью раз и навсегда… Тут он замолчал и показал собеседнице орудие самоубийства. Она схватила его за плечо и, твёрдо глядя в глаза Григорию, хрипло произнесла: «Я с вами. Верёвки хватит и на мою долю. Поможем друг другу!» Сказано – сделано. Мужчина подхватил тяжёлую скамью и не без труда потащил её под липовый сук. Женщина по мере сил помогала ему. Перочинным ножом Григорий разрезал верёвку на две равные части и на каждой приготовил петлю. С высокой спинки скамьи он закинул обе верёвки на сук и завязал двойными узлами.
Я опущу некоторые технические подробности этого чудовищного действа. Скажу только, что без посторонней помощи это двойное самоубийство осуществить оказалось непросто. Впрочем, отчаяние сильный стимул и всё было сделано для того чтобы самоубийство состоялось. На фоне заходящего солнца два тела бились в агонии под суком старой липы. Вдруг произошло совершенно невообразимое: из кустов вырвалась длинная человеческая фигура в черном долгополом подряснике и повисла на руках на конце рокового сука, который не выдержал веса трёх тел и с громоподобным треском рухнул вниз. Первым делом послушник Сергий ослабил петли на шеях сначала женщины, затем мужчины. Затем стал приводить их в чувство – дело, которому научился, служа в милиции.
В старину, если повешенному случалось во время казни сорваться с петли, его отпускали живым. В нашем случае, хотя казнь была делом добровольным, она больше не повторялась. Молодой послушник и в дальнейшем не оставил спасённых, сумев внушить им, что отчаяние есть великий грех, а милость Господня не имеет предела. В настоящее время все герои моей истории живы. Жизнь их наладилась. Анна и Григорий трудятся (она поварихой, он – пономарём) в монастыре, куда пришёл когда-то послушник Сергий, ныне иеромонах Ферапонт.
РЕЦЕПТ СЧАСТЬЯ
Какова побудительная причина добрых дел? Очевидно, что далеко не всегда любовь к Богу и людям, как это частенько декларируется. Недавно в предисловии к довольно объёмистому тому проповедей автор (священник) ничтоже сумняся выставил названную причину мотивом для издания своей книги! Так прямо и заявил, вероятно, искренно считая, что совершенно осчастливил читателей своим заурядным набором банальностей! К сожалению, добрые поступки частенько совершаются из тщеславия, материальной корысти (ты – мне, я – тебе) и прочих неприглядных соображений. Однако, совершивший доброе дело из бескорыстных, истинно хороших побуждений, получает награду. В данном случае ещё не ту, которую обещает Господь: «Мзда ваша многа на небесех» (Лк. 6, 22), и не ту, о которой также говорится в Евангелии, что даётся тщеславным: «…они уже получили награду свою» (Мф. 6, 2). Я имею в виду само сознание исполненного добра, которое неизменно вызывает радость и душевное удовлетворение. Канадский писатель Эрнест Сетон-Томпсон, писавший о природе и животных, в своих творениях не затрагивал прямо религиозно-нравственных проблем. Однако в его произведениях рассыпаны порой настоящие перлы философской мудрости, недаром в книжном магазине Троице-Сергиевой лавры продаются его книги! Так, в одной своей повести Сетон-Томпсон пишет, что человек, причинивший вам зло, никогда не простит вам этого. Напротив, сделавший вам добро, всегда будет благодарен за это вам же.
Есть люди, которые совершив доброе дело однажды, получили в награду совершенно особые дары, такую радость и удовлетворение, что захотели испытать их снова и снова. И чем больше они благотворили, тем более умилялись и радовались. Они поняли, что доброделание в сущности и есть настоящее счастье: когда ты не берёшь, а сам даёшь опять и опять. Таким даром могут быть блага как материальные, так и невещественные: сочувствие, добросердечие, духовная расположенность, снисхождение, прощение за грехи и прочее. Это замечательно описано в «Братьях Карамазовых» у Ф. М. Достоевского в рассказе старца Зосимы об отказе от дуэли: будучи в молодости офицером, он отказался от вызова на дуэль своего товарища – то есть от поступка, которого требовала обстановка и стиль поведения офицерского собрания, от чего испытал громадное внутреннее удовлетворение – избежал убийства.
Подобным человеком, рано узнавшим рецепт счастья, был отец Павел Железнов. Всем известно, что в формировании человеческой личности решающую роль играет воспитание. То, что вложено в нас нашими воспитателями на протяжение первых двадцати лет жизни, впоследствии ни изменить, ни выбить почти невозможно. В этом отношении отцу Павлу повезло: его воспитывали две глубоко верующие женщины, настоящие христианки – мать и тётка, из которых первая была вдовой, а вторая незамужней, излившей свою нерастраченную сердечную теплоту на единственного племянника. Несомненно, воспитание будущего пастыря несколько страдало от отсутствия мужской руки. Он сам сознавал это и всегда говаривал, что ребёнку, особенно мальчику, требуется совет и пример отца. Бывало, если при батюшке заходила речь о расторжении брака, он всегда строго спрашивал: «А о детях вы подумали?» Как ни странно, для многих разводящихся этот вопрос имел второстепенное значение: «Муж всё время пьёт, денег домой не приносит. Какой он отец?» или: «Он (она) изменяет мне. Я больше не могу с ним (с ней) жить». Священнику постоянно приходится разрешать подобные коллизии, соблюдая возможный такт и осмотрительность и отец Павел, как мог, всегда охранял семью, в первую очередь ради детей, но стандартных решений для него не существовало и, если в некоторых случаях он советовал супруге ПОТЕРПЕТЬ, то в иных, утешая заплаканных женщин, говаривал: «Он у тебя просто зверь! Разводись». Причём батюшка говорил, что если в прежние годы вина за распавшуюся семью ложилась в первую очередь на плечи нерадивых мужей, то в последнее время всё чаще виновными становятся женщины, теряющие стыдливость и осторожность. «Ох уж эти мне эмансипэ!» – вздыхал отец Павел. Если семью, благодаря уговорам священника, удавалось сохранить, что случалось далеко не всегда, скорее даже редко, поскольку в наши дни не так уж много людей, для которых слово священника закон, то отец Павел радовался от души и служил благодарственные молебны Божией Матери и святым мученикам Гурию, Самону и Авиву – покровителям семьи.
Подобные события и заботы были повседневным рядовым обыкновением в жизни приходского священника, однако же, отец Павел по временам совершал не совсем обычные дела и поступки. Всякому, кто хоть немного знаком с приходской жизнью, известно, что материальная обеспеченность современного русского деревенского священника оставляет желать лучшего. Обычно средств на пропитание и прочие насущные нужды хватает (в случае, если семья небольшая или дети уже выросли, как у отца Павла), но любое действие сверх повседневной программы, как то: ремонт, строительство, реставрация, проведение воды, газификация и т. п. требует больших расходов, ради которых приходится много унижаться и просить. Отец Павел не был исключением. Правда, запросы его и матушки были скромны, а дети обзавелись собственными семьями и жили отдельно от родителей, но всё равно, разве кто-нибудь в наше время скажет, что рубли ему не нужны или есть лишние? А отец Павел вёл себя так, как будто за его спиной стоял щедрый богач, черпающий деньги из безразмерного мешка или у батюшки завёлся сказочный неразменный рубль! Он часто не брал плату за требы, да ещё частенько оставлял у окормляемых чад свои деньги, если бывал в бедных домах. Иной раз, какая-нибудь старушка, вызвавшая священника на дом, после его визита обнаруживала у себя купюру в 500 или 1000 рублей где-нибудь на кухне или на столе под лампой, и гадала, откуда взялась эта вожделенная бумажка, не всегда в состоянии уяснить связь между ней и посещением батюшки. В результате таких поступков вполне резонно предположить, что приходской священник пользовался всеобщим почитанием и любовью. Да ничего подобного! Отца Павла часто злословили даже облагодетельствованные им прихожане, не все конечно… Помнится, однажды он затеял ремонт крыши храма. Железо на ней совершенно прогнило, и появились течи. Старую кровлю сбросили на землю и заменили на новую – оцинкованную. В те дни, естественно, весь церковный двор был завален мусором, воздух сотрясался от удара молотков по металлу. Настоятель принимал деятельное участие в работе: лазил на колокольню (а это 40 метров в высоту по крутым ступеням), оттаскивал старое железо в кучу и громко переговаривался с рабочими, зависшими на куполах с помощью верёвок. В этот момент к церковной ограде подкатил роскошный «Джип», из которого вылез пожилой толстый дядька и без лишних предисловий набросился на священника: «Что у вас творится! Развели бардак! Я буду жаловаться в патриархию!» Отец Павел, оскорблённый в самых лучших чувствах и намерениях, в первый момент остолбенел, не понимая, в чём его обвиняют. Затем опомнился, рассердился и в сердцах сказал, что незваный гость может писать даже в Рим, самому папе, если ему хочется, а его – настоятеля, после этого, несомненно, расстреляют. Разумеется, в результате подобной отповеди одним врагом у отца Павла стало больше. Но даже если он ничего обидного и резкого не произносил, клевета и сплетни следовали за спиной настоятеля. Как-то одна прихожанка из ВЕРНЫХ чад батюшки услышала, как перетирают косточки настоятелю какие-то местные кумушки. Она горячо заступилась за духовника, а потом со слезами рассказала ему этот случай, на что батюшка спокойно возразил: «У одного святого отца, забыл, у кого именно (вот ведь память с возрастом стала, какая никудышная!) говорится, что доброе дело засчитывается не тогда, когда тебя все хвалят, а когда поносят и поносит именно тот, кого ты облагодетельствовал. Кроме того, с чего вы взяли, что именно этим вашим, так сказать, оппонентам, я сделал какое-то добро? Может совсем наоборот? Я бываю злой и вспыльчивый, иной раз наговорю лишнего…» «Да я вас никогда не видела таким!» «Нет, нет, я именно такой! И любить меня особенно не за что! И вообще, я не женщина, чтобы всем нравиться!»
Отец Павел очень не любил юродства, как он выражался, «дурного тона», то есть не искреннего. «Когда я пришёл на свой первый приход» – рассказывал батюшка, – «у нас служил один священник – аскет, очень популярный у прихожан. И вот завелась у нас некая кликуша, которая при виде отца М. демонстративно падала в обморок, особенно, если упомянутый священник выходил с напрестольным крестом: увидит его и бряк… лежит. Имидж, что ли, ему создавала? Дескать, М. такой святой, что я созерцать его не могу! Потом и при других священниках стала брякаться. А я подошёл поближе и понаблюдал, как она падает: склоняется низко-низко, ниже и ниже, а когда до пола остаётся 50 сантиметров, комфортабельно распластывается… И я ей говорю: «У меня ты падать не будешь!» «Как скажете, батюшка» – отвечает. И не падала. А вы говорите «юродивая!»
Должно быть, тот океан человеческой скорби, о котором говорил святой праведный Иоанн Кронштадский в увещании отцу Алексию Мечёву, никогда не разливался в России в послевоенные годы так широко, как в 1990-е, по крайней мере, с момента смерти Сталина и прекращения репрессий в 1953 году. Новая либерально-демократическая власть ввергла стану в пучину скорбей. В августе 1991 года отец Павел с тяжким предчувствием смотрел на действующих лиц первого путча. Когда его спрашивали, почему он не радуется концу эры социализма и краху безбожной идеологии, он отвечал: «Разве вы не видите, что у каждого из них на лбу написано: «Мошенник!» И ещё: «На черпаке, которым выгребали русские богатства, раньше писали «Коммунизм», а теперь: «Демократия».
Когда выбирали первого президента «свободной» России, к отцу Павлу подходили некоторые прихожане с вопросом за кого голосовать и выбирать ли Ельцина. Батюшка сначала уклонялся от прямого ответа: «Святейший патриарх не благословил духовенство участвовать в политической жизни». А если прихожане настаивали, тихонько добавлял: «В качестве частного лица я, как гражданин своей страны, за Ельцина голосовать не стану». Впрочем, такое заявление батюшки мало кого тогда останавливало и большинство всё равно голосовало за своего кумира. А настоятель храма, в котором служил тогда отец Павел, даже на Проскомидии делал несанкционированное добавление, в полголоса провозглашая: «… и президента нашего Бориса» (тогда была такая эйфория!), на что отец Павел однажды возразил: «Вы об этом пожалеете!» Остаётся не выясненным, сбылось ли это предсказание в отношении настоятеля, но многие из прихожан позднее подходили к отцу Павлу и сокрушались, что в своё время его не послушались, вопрошая: «За кого же тогда голосовать?» Батюшка обыкновенно отмалчивался, но если к нему слишком приставали, отвечал: «Я в принципе против выборов как таковых – способ маневрирования толпой!» И больше ничего из него вытянуть было нельзя.
А потом начался плач и стон. Множество людей лишилось средств к существованию, потоки беженцев из бывших республик СССР наводнили Россию, невиданным цветом распустились преступность и наркомания. Даже на деревенских приходах хоронили множество убиенных – жертв криминальных нападений и разборок, а две чеченские войны неимоверно увеличили эту кровавую жатву. Отец Павел с ужасом слушал рассказы русских и не только русских беженцев о насилии, предательстве, несправедливости и садистской жестокости в бывших республиках СССР. Бывая на кладбищах, частенько созерцал свежие могилы, скрывшие останки совсем молодых людей, погибших в бесчисленных кровавых столкновениях. Он сознавал, что страдают все жители прежней страны, кроме тех немногих, конечно, кто присвоил себе право распоряжаться общественным достоянием или, вульгарно выражаясь, «присосались к трубе», однако русские страдают в особенности, и среди «присосавшихся» вообще нет ни одного русского человека. Кровь закипала в жилах, хотелось сделать что-то особенное, как то помочь соотечественникам… Но, возможности его были ограничены. Правда, церковь получила свободу. Новая власть вела себя в отношении церкви лояльно и это, в какой-то степени, связывало руки, ибо у всех в памяти твёрдо запечатлелось (я имею ввиду уже послесталинскую эпоху в СССР, когда кровавые гонения прекратились) прежнее отчуждение и скрытая вражда между церковью и государством, когда за каждое слово и несанкционированное деяние приходилось отвечать перед всесильной, дотошной и безжалостной властью. Однако, тогда священник в качестве гонимого, почти страдальца, вызывал сочувствие и жалость народа, всегда у нас в России встающего на сторону притесняемого, а не гонителя. Ныне же такое духовное преимущество утратилось. Когда отец Павел поделился своими мыслями с некоторыми из собратьев, те даже руками замахали: «Ты что? Совсем с ума сошёл! Хочешь вернуться к прежнему? Да сейчас прямо расцвет православия! Неужели не сознаёшь?» «Да какой же расцвет, если сами носители православия пребывают в пренебрежении и участь их жалка?» «Так храмы открываются, церковные книги печатаются! Чего тебе ещё!» «А «дорогие россияне» вымирают» – твердил отец Павел. Вобщем, его не понимали и мало сочувствовали, а между тем, кое у кого даже складывалось впечатление, что церковь заодно с властью и, таким образом, разделяет ответственность за происходящее в стране вместе с этой властью – совершенная нелепость, которая могла родиться лишь в головах у тех, кто не знаком ни с учением церкви, ни с её историей. Наш же батюшка уклонялся от похвал демократам. Впрочем, по незаметности его иерархического положения и занимаемой должности (кто такой настоятель маленького деревенского храма!) ему не приходилось петь дифирамбы либералам. Он, однако, не считал себя и совершенно бессильным против разливавшегося зла и скрытого геноцида русского населения. Отец Павел произносил смелые проповеди, направленные против тех деяний власти, которые считал вредными: «Не по-евангельски это, братья и сестры…», а также молился за народ и помогал материально нуждающимся, насколько это было в его силах – то есть, образно говоря, зажигал свою личную маленькую свечку, чтобы хоть как-то разогнать общую тьму.
Особую тревогу у священника вызывала наркомания. Это страшное явление было мало известно у нас в советскую эпоху, хотя поголовное пьянство служило прелюдией к нему, так что наркомания в постсоветский период не случайность, а закономерность. Батюшка всегда с негодованием отвергал расхожее обвинение в адрес царской власти, якобы спаивавшей народ. «Вот при царе то» – говаривал он, – «с пьянсвом усиленно боролись: и общества трезвости имелись, и сухой закон объявлен в 1914 году, а большевики его отменили, а когда мужика оторвали от земли, он и запил по-настоящему, предки его никогда так не поступали!» Нельзя сказать, чтобы коммунисты совершенно игнорировали народное пьянство. Борьба с этим явлением велась, но, как известно, принимала нелепые и недальновидные формы, когда при Горбачёве уничтожались элитные столетние виноградники, а люди травились суррогатами и разного рода спиртосодержащей химией, вплоть до жидкости для очистки стёкол. При либералах всякая борьба с народным питием заглохла и народ спивался ударными темпами, в несколько раз быстрее, чем 20–30 лет назад.
Казалось, к наркоманам невозможно найти подхода. Обычные средства не действуют: исповедь, раскаяние, запрет… Наркоман охотно клянётся отказаться от зелья раз и навсегда и тут же за углом через 10 минут принимает новую дозу. Он бы и рад отказаться, да НЕ МОЖЕТ, ибо является полным рабом своей страсти, орудием бесовским. Однако, отец Павел сделал вывод, что из среды активных верующих, то есть регулярно посещающих храм и причащающихся Святых Таин хотя бы 5–6 раз в году наркоманов нет. Все страдальцы, попавшиеся на его пути, были маловерными или вообще не рилигиозными. Их обычно приводили к батюшке отчаявшиеся родственники. Внушать что-либо подобному контингенту бесполезно. Близкие наркомана взывают о помощи, а помочь ему священник не в состоянии оттого, что КОРНЯ ХРИСТИАНСКОГО в них нет, поздно обратились. Отец Павел вообще считал, что победить наркоманию можно лишь с помощью государства, если это государство в лице «выбранной», как декларируется, народом, власти ЗАХОЧЕТ победить зло с помощью самых жёстких мер, как это уже делается в Китае и странах Ближнего Востока. Все другие варианты обречены на провал.
Однажды перед очередными региональными выборами отца Павла на приходе навестил некий господин, отрекомендовавшийся одним из 4-х кандидатов в мэры нашего областного центра. Непонятно, почему он появился в такой глухомани, логичней с его стороны следовало посетить один из значительных городских приходов, но вероятно, он что-то слышал о батюшке и пожелал встретиться лично. Мы сидели и пили чай по окончании воскресного богослужения, когда кандидат появился в приходской столовой. На вид ему было около сорока лет и, хотя прибыл он на «джипе», костюм кандидата был скромен, без вызова, а лицо производило приятное впечатление честным выражением и открытостью. Вероятно, батюшка тоже отметил про себя внушающую доверие внешность гостя, потому что радушно пригласил его за стол и после обычного вступления о недопустимости для духовенства участия в политической борьбе, как бы отдав дань приличиям, неожиданно добавил: «… но в качестве частного лица и русского гражданина-патриота я вам скажу следующее. В России навести порядок и легко и трудно. Легко оттого, что любому думающему патриоту совершенно очевидны необходимые меры для спасения России и её народа. Трудно потому, что я не вижу механизма для проведения во власть не насильственным путём нужного человека, способного осуществить необходимые реформы». Тут мы все замерли и навострили уши: неужели речь пошла о новой революции? Но отец Павел далее не затронул этот вопрос и, несколько повысив голос, продолжил: «Реформы же эти просты и для их проведения от правителя требуется только одно качество: воля, добрая воля и желание помочь своему народу. Прежде всего, власти следует осознать, что государствообразующий, когда-то великий, а ныне вымирающий русский народ нуждается в спасении. Слишком много кровопусканий и разнообразных катастрофических несчастий пережил он с 1917 года по настоящее время. Нам нужен закон о русском народе, который, раз он составляет 80 процентов населения России, должен иметь особые права и привилегии. Все силы и ресурсы государства должны быть направлены на его духовное и физическое выздоровление. Запретить все высказывания в СМИ, унижающие достоинство русского человека, его верования, историю России, а то, если человеку всё время твердить, что он свинья, в скота и превратится! Далее: ввести строгую цензуру, запрещающую пропаганду наркомании, содомии, разврата, пьянства, сквернословия и прочих пороков. Всякого рода блюстители «прав человека» и разного рода «свобод» конечно, завизжат, но на их вопли не следует обращать внимания, а самое лучшее – вообще их заткнуть, ибо на воре и шапка горит и все эти поборники якобы свобод, замаскировавшиеся подонки и враги русской нации. Затем: православной церкви следует придать особый статус, коль на последней переписи 80 процентов русских людей считают себя православными. Все важные государственные должности занимают только этнические русские православного исповедания. В республиках и автономиях то же. Пусть их заместители будут из местных, но верховными – только русские! В школах вводить Закон Божий ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ для всех (вон историю КПСС всех заставляли учить, независимо от убеждений!). В экономической сфере: за каждого новорожденного русского ребёнка не жалкие крохи, а хорошую сумму, ну на сегодняшний день, скажем, 100000 рублей и ежемесячные выплаты не менее 20000 рублей, а одинокой матери не менее 30000 рублей. За второго и третьего ребёнка – в геометрической прогрессии – в два, в три раза больше. Достойную зарплату и жильё военным, врачам и правоохранителям! Средства откуда брать? Это и пресловутый стабфонд и справедливое распределение от продажи ресурсов. Не «Челси» разные покупать, а пенсионерам пенсии повысить! Некоторые горячие головы предлагают ради этого казнить олигархов и всё у них отобрать. Можно так не делать, если он добровольно возвратит награбленное. Оставить какой-то ему минимум и пусть катит за границу и пишет мемуары «Как я доил Россию». В сфере законодательства возродить смертную казнь за особо тяжкие преступления: убийства, распространение наркотиков, причём за продажу их детям ввести расстрел на месте, педофилию, групповые изнасилования. За рецидив и прочие тяжкие преступления значительно увеличить сроки заключения. Наряду с этим строить нормальные тюрьмы с просторными камерами и хотя бы минимальным бытовыми условиями, чтобы заключённые в них не зверели окончательно! Особое внимание армии! Она должна быть оснащена достойным кадрами, техникой, для чего снова стимулировать военную промышленность. Дедовщину искоренить (а это возможно, примеры есть) и срок службы снова довести до 2-х лет. При этом служить должны ВСЕ здоровые мужчины. Всеми силами стимулировать науку, иначе отстанем от Запада навсегда. Поощрять высокое искусство, не то безобразие, которое нам выдают за него, а лучшие образцы из прошлого и основанное на лучших традициях новое! Пусть по СМИ передают классику и русскую народную музыку. Низкопробную попсу и разного рода сатанинские звуки, вроде хад-рока убрать! Повсюду ввести пропаганду евангельских истин. Священное Писание и творения Святых Отцов читать, изучать, пропагандировать, но не так как коммунисты марксизм, а с мудростью и любовью. Впрочем, за всеми перечисленными мною мерами должна стоять ЛЮБОВЬ, любовь к стране и её народу. Вот если провести эти реформы, скажу вам словами П. А. Столыпина: «Вы не узнаете Россию». Когда в России русским людям станет жить хорошо, все остальные народы бывшей империи захотят жить в одном государстве вместе с русскими. Они позабудут все прошлые обиды и СМЕТУТ своих князьков – сепаратистов, а если сами не сметут, мы им поможем. Это в первую очередь касается Украины! Пока всех пришлых инородцев надо беспощадно УДАЛИТЬ из России, освободить рынки от кавказцев, вьетнамцев, китайцев и индусов. При этом для русских, желающих заняться торговлей – льготы. В международной политике не слушать вопли так называемого «мирового сообщества», а поступать по своему усмотрению – в интересах страны. Вот программа, за которую я согласен проголосовать, но эту программу вы никогда не выдвинете, потому что не осмелитесь её озвучить и назовёте её утопией. Однако, если эти реформы не будут проведены в ближайшее время, России настанет конец. Вот всё, что я собственно хотел сказать. На выборы не пойду, ибо сама система выборов порочна. Она даёт свободу для всяческих манипуляций. Что взамен? Я не знаю, знаю только, что нынешняя система не годится».
Батюшка замолчал. Молчал и кандидат в мэры. Потом он встал и, молча поклонившись, удалился.
Поделиться книгой: