Без ёлки не возвращайтесь

– Ты ведь и сама догадалась.

– Тебя больше нет, а они остались, – с досадой и неприязнью процедил Валеас. – Могла бы уйти в Лес…

– Кто с вами сейчас разговаривает, если меня нет? Я и так ушла в Лес, и можно сказать, что Лес получил в моем лице оператора, который будет работать над решением известной тебе проблемы. Если они выпустят из рук то, что однажды присвоили, я позабочусь о том, чтобы второго шанса у них не было. Так что они просчитались, но даже если они это поймут, ничего изменить уже не смогут.

– Разве не лучше было остаться с нами и дожить до конца свою человеческую жизнь? – спросила Ола, стараясь перебороть рвотные позывы.

Реакция организма на это, независимая от сознания, которое понимает, что Изабелла – даже в таком варианте – ничего плохого им не сделает. Интересно, Валеаса так же плющит или ему хоть бы что?

– Не ценой других человеческих жизней. И я по-прежнему с вами. Когда ты приходишь в Лес и раскрываешься для Леса, ты и со мной вступаешь в контакт. Я теперь его часть – лесной дух, сохранивший человеческую память. Я давно готовилась к такому существованию, а они об этом не знали.

– Кто – они?

Уж навести порчу на этих уродов она постарается, дело нехитрое…

– Валеас когда-нибудь тебе расскажет – когда будет уверен, что ты не наделаешь глупостей. Хорошо, Валеас?

Девушка его не видела, но, наверное, тот кивнул.

– Мне пора. Передайте Текусе, что я ее встречу, когда придет срок.

На глаза навернулись слезы, Ола рванулась вперед – обнять на прощание, но Валеас удержал ее за шиворот.

– Не подходи, – мягко сказала Изабелла. – Если повиснешь на шее у каларны, для нее это будет тот еще шок, люди до сих пор на нее не кидались.

– Причем тут каларна?

– Это она стоит перед вами на задних лапах, а ты сейчас видишь наведенный морок. Мы с этой каларной подружились, и она допускает меня в свое сознание, чтобы я могла смотреть ее глазами. Произвольно создать себе новый физический носитель я не могу, но с лесными обитателями всегда можно договориться.

Ага, потому и рост нечеловеческий, а венец с несимметричными зубьями цвета слоновой кости – это на самом деле рога, и за неподвижным лицом скрывается узкая костистая морда зверя… Это вовсе не Изабелла – и в то же время Изабелла здесь, перед ними. Олу снова начало мутить: слишком зыбок этот мир, хотя, пока находишься на островке обычной повседневной жизни, все кажется простым, раз и навсегда определенным.

Серебристо-бурая каларна тяжело опустилась на четыре лапы и, не взглянув на людей, нырнула за седой полог лишайника. Торчащие гроздью хвостовые рога зацепились за корень, длинный хвост недовольно вильнул и исчез. Словно ничего и не было, только свисающий до земли лишайник еще некоторое время колыхался.

– Пойдем, – бросил Валеас.

Они двинулись обратно. Шайки лесных воришек на прежнем месте уже не было, только пестровато-белое перо застряло в переплетении засохших корешков. Ола подобрала его и положила в карман.

Шли молча. Как будто уносишь с собой чашу студеной лесной воды, кристально чистой, с горьковатым хвойным привкусом, и важно не расплескать по дороге. О ёлке вспомнили под вечер, когда до береговой стены оставалось с полчаса ходу. Срубили первую попавшуюся.

До дома добрались уже в темноте, при свете фонарей, разрисовавших сугробы на улицах узорами черных теней. Текуса отворила им и проворчала, едва глянув на ёлку:

– Ну, наконец-то!