Касьянов год

— Именно так.

— Мне показалось, — осторожно начал Алексей Николаевич, — что Асланов — профессионалист высшего класса. Как сыщик, он на своем месте.

— Спиридон знает преступный мир, это верно. И раскрываемость у него самая высокая в отделении. Вот только раскрываемость та очень избирательна.

— Арестовывает, кого хочет?

— Да. Есть воровские хороводы, которые годами громят квартиры. И хоть бы хны. А их учетные карточки в картотеке отделения пусты. Еще Спиридон мухлюет с наблюдательными листками. Знаете такие?

— Для тех, кому воспрещено занимать определенные должности?

— Да. Лицам, известным полиции как преступники или люди с низкой нравственностью, нельзя служить посыльными, швейцарами, дворниками и сторожами. Мы ведем их учет. А Спиридон лазает в те списки и подправляет их за мзду. Потом, мне доподлинно известен случай, когда Асланов зарегистрировал взятого рецидивиста под чужой фамилией.

— Это уже перебор! — возмутился Лыков. — А что пристав?

— Северьяныч? У него у самого рыло в пуху. Еще вопрос, кто кому указания дает: Желязовский Асланову или наоборот. Киевская полиция, наверное, самая продажная во всей империи. Здесь как нигде принято трелить.

— Трелить?

— Ну, вымогать сыщикам деньги у преступников.

— У нас в Петербурге это называется «лапки».

— В столице тоже, выходит, берут? — усмехнулся Красовский.

— Увы, Николай Александрович. Сейчас стали меньше. А десять лет назад при Виноградове творилось черт знает что.

— Ну теперь, стало быть, наш Киев — чемпион по взяткам.

— Скажите, а у вас есть заштатный письмоводитель? Асланов сейчас рассказывал, что таковые имеются у каждого околоточного надзирателя.

— У меня нет. Мне ему платить не из чего. Жалование знаете какое?

— Пятьдесят рублей?

— С наградными. Еще когда кражу раскроешь, благодарный обыватель может премию вручить — с согласия начальства. А может и не вручить.

— Но как же вы пропускаете через себя восемь тысяч бумаг в год?

— По ночам сижу. Иногда до утра.

— Но взяток не берете?

— Нет, не беру. Что, не верите?

— Почему? Верю. Но трудно, наверное, так служить? Когда все берут, а вы нет. Они же вас бояться начинают. А раз боятся, то мечтают сплавить.

Красовский вздохнул:

— Я не один такой. Еще есть человека три-четыре.

— А сколько в Киеве околоточных надзирателей?

— По штату восемьдесят два человека.

Сыщики помолчали, попивая пиво. Потом Красовский сказал:

— Несколько лет назад застрелился околоточный Пеньковский из Лыбедского участка. Оставил после себя записку: «Бесчестно жить не позволяет совесть, а честно жить не хватает средств». А Мастицкий? Это бывший начальник сыскного отделения. До полицмейстера дослужился. А как вышел в отставку, бедствовал. Пенсия нищенская, взяток же Леонид Порфирьевич тоже не брал. Хорошо, о нем вспомнил князь Дондуков-Корсаков. Он был у нас генерал-губернатором, а потом поднялся в кавказские наместники. Там же дикие горцы кругом, вот князю и понадобился надежный человек с опытом. Он позвал Мастицкого кутаисским исправником, а уже через год поручил ему Тифлис. Пришлось старику служить чуть не до самой кончины, чтобы с голоду не помереть. А у нас? Полицмейстер Цихоцкий двух лет в Киеве не прослужил и уже купил себе имение в Полтавской губернии за сто тысяч. Откуда у него такие деньги? При жаловании три тысячи в год плюс восемьсот рублей на разъезды…

— Вы сказали, что ни одному слову Спиридона Асланова нельзя верить. Как мне его испытать? Например, сегодня он рассказал мне об «иване» из Никольской слободы, Созонте Безшкурном. Именно его надзиратель подозревает в нападении на оценщика Афонасопуло. А вы что знаете о нем?

— Безшкурный — известная личность, хотя у нас даже нет его точного портретного описания. Боятся сообщать. Вообще, Никольская слобода — вещь в себе. Если приплывете на пароходе, то пригород как пригород. Поденщики, мастеровые, отставные солдаты. Грязно и убого. Мосты на столбах, дома на столбах, поскольку в половодье все это затапливает. Собак много… Из Киева туда приезжают повеселиться в Петровский парк. Самое неустроенное место во всем городе. Хотя формально это и не город, а Броварская волость Остёрского уезда Черниговской губернии.

— Вы мне про Безшкурного лучше, а не про парк.

— А это связанные вещи. Притон «ивана» где-то в Пожарищах, есть такой уголок в слободке. Чужих там за версту видать. Сама шайка обитает, по слухам, в Русановских садах, это еще дальше. Толком никто ничего не знает. Городская полиция не имеет права входить, а уездная малочисленна и разбросана по всей Дарнице. Летний ресторан Петровского парка принадлежит Безшкурному, это единственное, что достоверно известно.

— Вот даже как! — поразился Лыков. — Оказывается, покойный Афонасопуло ездил играть прямо в вотчину к «ивану». Еще бы тот его не заметил… Значит, Спиридон Федорович на правильном пути.

— Если ему по своим соображениям выгодно услужить вам, то можете быть уверены.

— В чем?

— В том, что Спиридон возьмет убийц. Он смел до… Даже не знаю, как сказать. Решительный, не отнимешь.

— А если ему выгодно задурить мне голову? — спросил надворный советник.

— Тогда вам придется трудно. Ловко все увяжет и поднесет на блюдечке. Так, что не подкопаешься.

— Может быть, вы поможете мне отличить правду от лжи? — поставил вопрос ребром Лыков.

— Это будет для меня опасно, — задумчиво ответил надзиратель. — Асланов крутит приставом Желязовским. Можно сказать, что они сообщники в деле вытягивания денег из обывателей. И даже полицмейстер у них в руках. Не имея официального приказа помогать вам, я рискую местом.

— Тогда помогите неофициально.

— Алексей Николаевич, а зачем мне это? Вы не представляете, насколько все сгнило в киевской полиции.

— Я веду дознание по личному приказу министра внутренних дел. Полномочий больше, чем у губернатора.

— Да пусть хоть сам государь вас послал, ничего вы здесь не добьетесь. Жалует царь, да не жалует псарь. Если Асланову не понравится что в вашем дознании, он натравит на вас уголовных.

— Ну это уж вы перегнули палку, — возмутился питерец. — Я чиновник особых поручений Департамента полиции, кто меня пальцем тронет? Вон, Рига еще хлеще Киева. И что? Ходил я там по самым страшным притонам. Мазы шапки снимали… Спиридон Асланов всего-навсего околоточный надзиратель, а не демон зла.

Сыщики едва не поругались, но взяли еще по кружке пива и успокоились. Красовский лишь сказал сдержанно:

— Я вас предупредил.

— Хорошо, Николай Александрович, я учту. А пока вот что. Мне нужно поговорить с экономистом или финансистом. Ученым. Хочу разобраться в кризисах.

— В кризисах? А зачем?

— Сдается мне, что сигнал Афонасопуло был с ними связан. Он писал, будто бы сейчас в Киеве домостроительный кризис. И тогда дела Меринга со Шлейфером плохи. А они меня уверяют, что у них все отлично.

— Но вы же не думаете, что смерть Афонасопуло как-то связана с ними?

— А почему нет, Николай Александрович? Человек заметил неладное, стал писать во все инстанции. А когда я приехал по его сигналу, то обнаружил лишь труп в колесе парохода.

— Да, но где Меринг, а где Созонт Безшкурный.

— Почему вы решили, что Афонасопуло погубил именно Созонт? Вдруг это ошибочная версия? Или того хуже, проделка Асланова?

— У Спиридона нет интересов в строительстве, для этого он мелко плавает. Его дело — обирать трактирщиков и евреев, и то тех в последнее время забрал себе Цихоцкий.

— В каком смысле?

— Полицмейстер взял в свое полное единоличное ведение вопрос прописки евреев в Киеве, — пояснил надзиратель. — А это золотое дно. Вы знаете, например, что иудеям нельзя селиться на левой стороне Крещатика? На правой можно, а на левой нельзя.

— Что за глупость?

— Так заведено в Киеве.

— Но почему, черт возьми? Одна и та же улица!

— Правая сторона относится к Старокиевскому полицейскому участку. А левая — к Дворцовому. Там Мариинский дворец, Липки, там знать и вся верхушка края. Вот евреев и не прописывают. Но за взятку полицмейстеру, так и быть, пропишут. Отсюда и имение за сто тысяч. Цихоцкий не брезгует и мелкими суммами. Сейчас против него ведут ревизию — зарвался человек. Так вот, установлено, что полицмейстер прикарманивает даже те ничтожные штрафы, которые он накладывает на жалование городовых.

— Деньги от дисциплинарных взысканий?

— Да, за мелкие провинности. Где рубль вычтет, где два. И вместо того чтоб сдать их в приход управления, тратит на себя.

— На себя? — удивился Лыков. — Это как?

— Чаще всего расходует на содержание квартиры. У него служебная квартира на углу Фундуклеевской и Владимирской. Само проживание бесплатное, но за электрическое освещение надо платить. И Вячеслав Иванович делает это из штрафных удержаний. Недавно вот шторы купил в кабинет из тех же денег. Полицейских в городе не хватает даже на все посты, штаты потому что неполные. А ему двое городовых прислуживают: один кучером, другой лакеем. Мало этого? Еще добавлю. Цихоцкий укрывает от учета нарушения санитарных и паспортных правил и не разрешает составлять протоколы о них. За мзду, разумеется. Вот такой в Киеве полицмейстер. Рыба с головы гниет…

— М-да… Некрасиво и мелко. И что ревизия? Выгонят полковника?

— Да кто его выгонит! Положат отчет на стол Трепову, а тот его под сукно. В России за подобное со службы не вышвыривают.

— Но вернемся к кризисам, — спохватился надворный советник. — Асланов дознает уголовную версию смерти оценщика, а я — финансовую. Не исключаю, кстати, что они потом пересекутся. И в рамках этой версии мне нужен консультант. Есть такой в городе?

— Есть, — не задумываясь, ответил Красовский. — Я в прошлом году раскрыл кражу у приват-доцента Сипайло. Вошли через подбор ключей и унесли все, что было… Адольф Леонардович сильно горевал, особенно за фамильные фотокарточки. Я быстро отыскал похищенное, и он, помнится, был тогда очень благодарен. Сошлитесь на меня, Сипайло даст полную консультацию.

— Так он кто?

— Доктор финансового права, служит в университете.

— Спасибо.

Пора было расходиться — половина второго ночи, официанты зевали во весь рот и красноречиво смотрели на часы.

— Николай Александрович, понимаю ваши опасения. Но могу я рассчитывать на посильную помощь с вашей стороны? Вот хотя бы как сейчас, с подсказкой про нужного человека?

— Такую всегда пожалуйста. Но лучше держать наше общение в секрете.

— Договорились. Последний вопрос позволите?

— Слушаю.

— Асланов упоминал про гайменника Ефима Корбу…

— Гайменник — это то же, что грантовщик?

— Да. Корба якобы неуловим, никак поймать не могут. Вместе с ним два брата. Правда все, что он рассказал?

— Правда. Ловкие ребята, самые злые во всем Киеве, вот их и боятся выдавать. Но есть там одна история.

— Ну-ну…

— Год назад дезертир Корба, старший из них, все же попался. Его обмерили по системе бертильонажа и сняли на карточку. Потом негодяй сбежал из Кирилловской психиатрической лечебницы, куда его поместили наши добрые прокуроры. А вскоре и анкета из картотеки пропала.

Лыков не поверил своим ушам:

— Из картотеки сыскного отделения пропала анкета с приметами преступника?

— Да. И фотографии тоже.

— И… кто это мог сделать?

— Да кто угодно. Жалование у людей маленькое.

— Киевское сыскное хоть кого-то ловит?

— Разумеется, ловим, и часто, — обиделся за отделение надзиратель. — Подкалывателей, например, — с них взять нечего, таких сразу в тюрьму. Кулачников-хулиганов. Карманников опять же берем. Столёвскую часть[21] уже с большим разбором: там есть полезные для Асланова люди.

— А убийц?

— Это самое страшное, таких начальство не допустит оставить на свободе. Ищем на совесть.

— Находите?

Красовский вздохнул:

— Эх, девятисотый… Только начался, а уже такое. Слышали про вчерашнее происшествие в Лавре?

— Нет.

— Один богомолец другого зарезал. Прямо в странноприимной гостинице.

— За что?