Помоги проекту - поделись книгой:
Все.
Главный бухгалтер с серьезным видом отбивает такт. Поют все — даже водитель за рулем. Заведующий мельницей поет, не переставая тасовать карты. И с последним куплетом:
веселый автобус красиво берет вираж.
«Икарус». «Волга». Инвалидная коляска. Солнечная дорога. Пейзаж тем временем стал беднее, монотоннее — это бывшее морское дно, где теперь властвуют камень и можжевельник.
Четверку машин быстро настигает пятая — взятый напрокат «москвич». Его гонят чуть ли не со стокилометровой скоростью и притом с той небрежностью, с какой водят только чужие машины. Лишь подойдя вплотную к каравану впереди, «москвич» слегка снижает скорость. Стрелка температурного датчика на доске приборов подходит к ста, давление масла ниже нормального, мотор работает нечисто. Машина заезжена.
В «москвиче» едут четверо — трое парней и девушка. За рулем парень двадцати двух лет, небритый, длинноволосый, с сигаретой в углу рта, с красивым равнодушным лицом именно того типа, которому мы торопимся приписать скрытые достоинства. На самом же деле тут ничего нет, кроме преждевременной старости и пресыщенности, питающейся дешевыми победами, тайного панического страха перед каждой трудностью и каждым усилием, благоприобретенного цинизма и полной неспособности к удивлению. Отчасти это порождено той гиперболической родительской любовью, которая шумно кидается на защиту сперва ошибочек, потом ошибок, поскольку это ошибки молодых, и которая своим противным дамским причитанием «о защите молодых», «о понимании молодых» доводит кого до тюрьмы, а кого и до предательства. Парень за рулем — порождение такой инфляции гуманизма.
Девушка рядом с ним под стать ему: юная, накрашенная, равнодушная. Слова, исходящие из ее уст, настолько безлики и бесцветны, что они как бы обрывают все контакты с ней и ни до кого не доходят.
Сзади — двое двадцатилетних. Один из них не вмешивается в спор, становящийся все более горячим. Он тихонько насвистывает, но спокойствие его притворное. Его худой и разъяренный сосед подался вперед. Комсомольский значок у него на груди выглядит здесь таким же неуместным, как и его горячность.
Парень с комсомольским значком. Остановись. Вода закипает. Давление масла падает. Сгорят же цилиндры.
Водитель. До порта дотянем.
Девушка. Подумаешь, масло! Атс взял машину, Атсу и отвечать.
Парень с комсомольским значком. Небось на своей машине не так бы ездил.
Водитель. Еще бы! А из-за государственной нервы портить...
Девушка. Подумаешь!
Парень с комсомольским значком. Затормози, Атс! Запороть казенную машину — с твоим образованием это неоригинально.
Девушка. Скажите, как остроумно!
Водитель. Кончай ты с этими лозунгами — о государственном добре. Я их с самой школы от тебя слышу. Смени пластинку.
Парень с комсомольским значком. Приходится повторять, раз ты такая дубина. Затормози!
Девушка. Скажите, как остроумно!
Водитель (упрямо прибавляя газу). Отцепись! Терпеть не могу этих проповедей — шесть лет подряд их слышу. Красный пастор. Не моя марка.
Парень с комсомольским значком. Твоя марка? Это какая же? У тебя же все напрокат: и философия, и песни, и «москвич».
Водитель. Все? Ну, нет! Я хочу быть свободным.
Парень с комсомольским значком (с интересом). От чего же?
Водитель. От всего! От твоей морали. На мой вкус она пресна.
Девушка. Скажите, как остроумно!
Водитель. Мой отец воевал — ну и пусть! Он получил за это простреленное легкое, директорский пост и мое незаконченное высшее образование. («Москвич» обгоняет инвалидную коляску.) Этот тоже воевал и остался без ноги. Наслушался я этих проповедей, хватит — мы воевали, мы боролись. Воевали, и ладно. («Москвич» обгоняет грузовик, потом «Волгу». Водитель кивает головой в сторону «Волги».) Это кислое тесто в «Волге» не воевало, и все равно у него своя машина и баба рядом — первый класс. Им бы пригодились твои проповеди, а нам — нет.
Парень с комсомольским значком. И откуда берутся такие, как ты, не понимаю.
Водитель. А что ты вообще понимаешь? («Москвич» обгоняет «Икаруса»). Твое место там, в этом автобусе, а не здесь, среди неорганизованной и распущенной молодежи без идеалов. Там тебе и государственная машина, и коллектив, и. стадные инстинкты. Соответствующие твоей интеллигентности.
Парень с комсомольским значком. Юпитер, ты сердишься! Но без таких коллективов и без папы с простреленным легким половина ресторанных философов собирала бы окурки. Задумывался ли ты, кто оплачивает твою свободу?
Девушка. Скажите, как остроумно!
Водитель. Кончай, щенок! (С иронией.) Слабые у тебя зубы для таких оригиналов, как мы. Подучиться надо. Мы же взяты государством под охрану... да-да...
Второй парень. Как бобры и выдры.
Водитель. Заткнись! Под полную охрану! Даже, понимаешь, скучно. Не успеешь и расшуметься, как всякие тети и дяди уже кричат: «Надо понять молодежь!» Никакого интереса. (Парню со значком.) Ты, серость, не замечаешь, что не тебе с твоим комсомольским значком, а нам, оригиналам, строят глазки, что к нам подбирают ключи! Нас ругают стилягами, да, и паразитами, и ресторанными философами, да. А с другой стороны...
Парень с комсомольским значком. Я тебя понял. Если бы клопа научили философии...
Девушка. Скажите, как остроумно!
Второй парень. Слушай, Атс, вода кипит!
Водитель. До порта дотянем.
«Москвич», «Волга», грузовик с хлопком и коляска с каждым километром приближаются к порту. Вдали уже мелькнул клочок моря: здесь ломаная дуга залива глубоко врезается в сушу. Эстонское побережье с его камнями и редкой жесткой травой как бы тушуется рядом с веселой синевой моря.
И вдруг совершенно неожиданно возникает над низким берегом входящий в гавань паром. На фоне выгоревшей зелени можжевельника свежая, сияющая белизна его салонов и командного мостика кажется парадной. Как если бы прямо по воздуху плыла под бледным небом церковь, отрешенная от моря и от суши. Навстречу ему плывет низкая каменная грудь мола, и вот уже белая башня мостика скользит над ним, и начинает реветь сирена — гулкая, печальная, призывная.
Машины подходят к порту. Но прежде они обгоняют четырех девушек. Девушки крутят педали спокойно, даже чуть устало и лениво, но сирена заставляет велосипедисток приналечь, так что инвалидной коляске удается обогнать их далеко не сразу.
По шоссе гонят четыре студентки-филологички. Их рюкзаки прикручены к багажникам. Одеты все одинаково: полосатые майки, гимнастические брюки, тапочки. Все на зависть молодые и свежие. Сильные красивые ноги в трикотажных брюках, голые руки, склоненные в броске головы — все это создает ощущение чего-то чистого, здорового и в лучшем смысле слова патетического. Лица их от гонки стали розовыми и влажными, скорость им по душе. Мчащаяся впереди Маль, самая крепкая и плотная из всех, поднимает голову.
— Нажмем, а то опоздаем!
Едущая следом Реет, хрупкая и миловидная, с пылающими, словно куст, рыжими волосами, нажимает.
Реет. Вперед, в край копченых угрей и просоленных парней!
Третья девушка, Хелью, старается не отстать от Реет. Она в пестром платочке, рот у нее приоткрыт.
Xелью. Там рыжие не в моде! Сделают из тебя маяк или дорожный знак.
Реет. Если маяк, так я освещу тебя в самый неподходящий момент.
Последней жмет изо всех сил самая маленькая из девушек. Она стиснула зубы, но все-таки отстает. Она светлая, как пламя на солнце, лицо у нее, как у борзой. Ее зовут Ингрид, и она молчит.
Скорость нарастает. И девушки начинают петь, крутя в такт педалями. Они чуточку задыхаются, но поют громко и хорошо. Это пустая и безобидно-фривольная песенка, такого примерно рода:
Паром швартуется. На пристани принимают концы и набрасывают их на швартовные палы. Медленно опускается апарель. Грохочут двигатели, над палубой вьется синеватый дымок выхлопных газов. С парома торопливо сбегают немногие пассажиры. Затем съезжают машины. Они словно бы прокрадываются по ребристому апарелю и по бревнам, положенным на причал. Но едва почувствовав под колесами твердую землю, машины сразу же дают газ и скрываются. Только из грузовика с лошадьми слышится взволнованное ржание — запахло сушей! После выгрузки каждой машины паром незаметно приподнимается, а после полной разгрузки его апарель зияет над пристанью, словно пасть кита. Стальные щиты палубы поблескивают на корме и на носу тускло, а в туннеле под мостиком — маслянисто. Опустевший паром кажется очень большим, безжизненным и одиноким.
Рядом с апарелем стоит штурман — он уже в полной форме и с красной повязкой на рукаве. Он поглядывает на портовую контору, возле которой выстроились машины. Штурман смотрит на них, как на личных врагов. За спиной у него с видом своего парня стоит палубный матрос — с сигаретой в уголке рта. Штурман, старающийся, чтобы его подбитый глаз не попадал в поле зрения человечества, делает полный оборот кругом: теперь матрос видит только его здоровый глаз.
Штурман (указывая на машины). И чего люди шляются? Вози их взад-вперед. Никаких тебе выходных. Невольничий корабль.
Матрос. А шеф не предложил тебе увольнительной?
Штурман (яростно). Капитан-то? Он и послал мою физиономию на выставку (тычет пальцем в подбитый глаз), дескать, пусть эстонский народ полюбуется на своего побитого сыночка! Русский не послал бы! Латыш не послал бы! Я с ними плавал. Но уж если эстонцу циферблат расколотят, так именно его и посылают дачников грузить — мол, полюбуйтесь, таллинские мартышки, полюбуйтесь, дармоеды, как нашим достается. Эстонские капитаны — они все такие!
Матрос. В буфет сбегал?
Штурман. Да надо бы, только... Куда же они лезут?!
На мол въезжают и останавливаются на почтительном расстоянии от парома две бензоцистерны. Водители вылезают из кабин и, переговариваясь на ходу, направляются к штурману.
В это время мимо стада машин у конторы проезжают, не сбавляя скорости, четыре велосипедистки. Задыхающиеся и потные, они тормозят и соскакивают на землю перед самым штурманом. Не обращая на него внимания, они явно собираются пройти с велосипедами прямо на паром. Рыжая Реет успевает даже ступить на палубу, прежде чем штурман преграждает дорогу трем остальным.
Штурман. Куда это вы нацелились?
Маль. Господи! На паром, куда же еще?
Штурман. Назад! Ишь, вертихвостки! (К Реет, которая со своим велосипедом уже успела пробраться на другой конец парома.) Эй ты, рыжая! Разворачивайся кормой к волне и газуй сюда!
Реет с гордым видом садится в седло и зигзагами катит к штурману.
Реет. Меня кто-то звал? Кажется, меня кто-то звал? Кто-то успел уже влюбиться в мою рыжую голову?
Штурман. Вы сядете последней, после того как будут погружены все машины.
Реет возвращается с велосипедом на пристань и останавливается перед штурманом.
Реет. Это вы назвали меня рыжей? Вы гений. С одним-единственным глазом подмечаете все существенное.
Маль (подходя к ним). Послушайте, Нельсон, найдите себе девушку покрепче, чтобы она защищала вас от житейских бурь. Просто жаль такого прекрасного юношу.
Ингрид. А теперь нам уже можно на корабль?
Штурман. Идите... Идите вы... Идите вы со всей своей начинкой! (Тяжко вздыхает.) Подождите там в сторонке, пока мы погрузим машины. Прошу вас!
Реет. Спасибо. Нам не хочется в сторонку, капитан. Мы хотим быть рядом с вами.
Штурман. Проваливайте, сороки! Очень вас прошу. Катитесь!
Девушки с велосипедами отходят к краю пристани, продолжая в упор глядеть на штурмана.
Вдруг из репродукторов обрушивается мелодия «Еньки». Ноги девушек приходят в движение. Все четыре кладут велосипеды и пускаются в пляс, строя глазки штурману. И штурман, несмотря на клокотание желчи в душе, следит за ними здоровым глазом с восхищением знатока...
До штурмана добираются наконец водители цистерн. Они пожимают ему руку, словно старые знакомые, с интересом всматриваются в его лицо, но не произносят ни слова. В иных случаях человек, выступающий в роли просителя, должен уметь и помалкивать.
Первый водитель молод и, если учитывать его работу, одет прямо-таки роскошно: шелковая темная рубашка с открытым воротом, светлые брюки и сверкающие ботинки. Он свежевыбрит. Будто на праздник собрался. Другой — постарше, он жилист, словно можжевеловый корень, приземист, широк, у него нос картошкой и хитрые глаза, за версту видно, что он может быть только шофером и больше никем. Он олицетворение своей профессии: всегда затормозит, чтобы вытащить тебя из кювета, одолжит в случае нужды десять литров бензина, не откажется от рубля, если дашь сам, а не дашь, так тоже не заплачет.
Первый водитель. У сестры свадьба.
Штурман. Поздравляю. Спасибо за приглашение.
Первый водитель. Послушай, приятель, перебрось нас.
Штурман. Бензопаром отошел два часа назад.
Второй водитель. Послушай, дружище, погрузи. Мы же старые знакомые. Что же, мне весь иванов день пристанью любоваться?
Штурман. Не могу! Меня повесят, если я между туристскими автобусами впихну пять тонн бензина. Лучше бомбы возить, чем вас, идолов. Какая-нибудь шишка пронюхает, так крику будет — до самой Москвы!
Первый водитель. У сестры свадьба. А мы ведь и раньше с пассажирским паромом плавали.
Штурман. Не могу!
Второй водитель. Я с капитаном поговорю.
Штурман (задетый). За погрузку отвечаю я.
Второй водитель. Блеск! Значит, ты нас и погрузишь. Что это за детский разговор — не могу? Послушай (обнимает штурмана за плечи), тебе сейчас не повредило бы... Голова-то какая! Пошли!
Направляются все втроем к цистернам.
Штурман. Не могу я. Не положено.
Второй водитель. Не могу, не могу. Как девчонка! Со времен Ноя еще ни одна цистерна на пароме не горела. Детский разговор.
Штурман. Законы эти хуже собак: все только запрещают и ни один ничего не разрешает.
Второй водитель. Значит, поговорить с капитаном?
Штурман. За погрузку отвечаю я!
Второй водитель. Ну, так отвечай!
Штурман. И отвечу.
На миг они скрываются за цистернами. Штурман возвращается оттуда более бодрым и уверенным, но все же косится на командный мостик: не видел ли капитан.
Поделиться книгой: