Я никогда еще не видел обнаженной женщины. Те, которых изображали на живописных полотнах, были всегда гладкими от шеи до пяток. Везде гладкими, совершенно гладкими. У Адели же из подмышек торчали пучки черных кудрявых волос, такие же волосы вились на лобке, и это показалось мне аномалией. Кровь моя заледенела в жилах. А это коварное создание уже укладывало меня прямо к себе на живот… и дальше я ничего не помню… помню, что она руководила каждым моим движением, направляла меня, и так — до последнего освободительного содрогания… А когда все закончилось, сказала с улыбкой:
— Девственник! Я была в этом уверена! Вот и отлично, значит, везти теперь будет — весь год!
Я был разочарован. Значит, вот как все бывает… Краткое содрогание, недолгое ослепление… А мои друзья по Царскому Селу уверяли, что
— Ну и как? Тебе понравилось? — спросила наконец она.
— О да… — пробормотал я. — Дивно, дивно, чудесно… Благодарю вас…
— Придешь еще?
— Не знаю… может быть…
Я был багровый от смущения, руки мои дрожали. Может быть, это сам дʼАнтес, этот посланец Сатаны, этот дьявол во плоти, подослал мне гурию, чтобы отвратить от цели? Я задумался, ждет ли девушка оплаты за подаренные мне радости, и если да, то — сколько надо ей заплатить. Двадцать франков? Или пятьдесят? Я неуверенно достал из кармана три луидора. Она, смеясь, приняла их:
— Как тебя звать-то, мой принц?
— Александром.
— Вот и ладно, успеха тебе у женщин, Александр! А мне пора возвращаться туда, в танцевальный зал. Меня там ждут. Давай-ка подвезу!
Она говорила так властно, словно точно знала, что я не могу не подчиниться. Я и подчинился. Новый фиакр доставил нас на авеню Монтеня. Разливы оркестровой музыки были слышны издалека. Мелькнула мысль, что этот грохот должен помешать мирному сну Жоржа дʼАнтеса. Но может ли Дантес спать спокойно после того дня, как он столь сознательно, столь злодейски застрелил Пушкина? У него же на совести убийство!
Входной билет в «Мабилль» стоил для кавалеров пять франков, для дам — один франк. Танцевать на улице было уже слишком холодно, зато внутри, в помещении — что за жара, что за сутолока, что за грохот! Пестрая, разноцветная толпа трясется, будто в лихорадке, женщины напропалую виляют задом в бешеном ритме
На улице моросило, вскоре дождь разошелся всерьез. Было страшно трудно нанять экипаж, чтобы добраться домой, на улицу Миромениль. Здесь, в коридоре, ведущем в мою комнату, я столкнулся с Даниэлем де Рошем, выходившим из своей. Он провел вечер во Французском театре, и отчет его прозвучал так: не стоило даже из дому выходить! А когда узнал, что я только что из танцевального зала «Мабилль», стал меня поздравлять:
— Это одно из самых посещаемых в столице мест! Там собираются и сливки общества, и отбросы его. Ну, нашли обувку по ноге?
— Слишком громко сказано, — пробормотал я в ответ.
— Но на завтра есть хоть что-то многообещающее?
— Ничего.
— Как жаль!
Даниэль смотрел на меня, словно бы по-братски сочувствуя.
И я вдруг спросил — неожиданно для себя самого:
— Не знаете ли адрес Имперского Клуба?
— Как же не знать! Буасси-дʼАнгла… А зачем вам?
— Да так, я же путешественник, турист — вот и любопытствую… Наверное, ужасно изысканный клуб?
— О да! На мой взгляд, самый изысканный из всех!
— И попасть туда, конечно же, страшно трудно?
— Точно, черт побери! А вам бы хотелось попробовать?
— Да что вы! Разумеется, нет! — поторопился я с ответом и добавил: — Говорю же, любопытен без меры.
— Все члены этого клуба — люди архиизвестные с архипрекрасными рекомендациями таких же архиизвестных лиц, — заметил он, окончательно меня разочаровывая. Сроду мне не попасть в такой клуб!
Но я на всякий случай уточнил:
— Говорят, барон Жорж де Геккерен дʼАнтес членствует в этом клубе?
— Меня бы это ничуть не удивило. Я много чего узнал о нем в редакции своей газеты. Но с какой стати он так вас интересует?
Я испугался, что выдал себя, что перегнул палку.
— Матушка с ним встречалась тут, в Париже, несколько месяцев назад, — сказал я тупо, но нельзя же было не объясниться. — И она рассказывала мне о нем как о человеке совершенно очаровательном.
— Ох, не то слово, не то слово! — воскликнул Даниэль. — Тут не просто в обаянии дело. У него громадный вес в политике, коммерции, промышленности. Он Генеральный советник департамента Верхний Рейн, сенатор с жалованьем тридцать тысяч франков в год, он приближен к императору, что, естественно, использует для продвижения своих дел. Это он настоял на необходимости строительства первых железнодорожных линий в Эльзасе — ну, разумеется, вместе с братьями Перейр[11]. Всех этих чертовых финансистов вы найдете в страховых компаниях, морских, в банках… И везде они только и делают, что набивают свои карманы. Ваш барон создал, кажется, даже Парижскую газовую компанию и стал сам ею руководить. Вот шельмец! Можно подумать, он в сорочке родился!
Я слушал, как мой сосед перечисляет успехи Дантеса, и мозг мой постепенно закипал. И накатывал гнев. Чем больше я узнавал о фантастическом везении моего врага во всех областях жизни, просто во всем, тем сильнее его ненавидел. Если бы он влачил свои дни в скромности, в скудости, возможно, я не нашел бы в себе мужества его устранить? Однако мало-помалу персонаж этот вырисовывался в моем воображении все ярче, все убедительней — со всем своим могуществом и со всеми своими отталкивающими свойствами. Любопытству моему уже было не остановиться, и я перебил Даниэля:
— Но… но знаете ли вы хоть что-то о его личной жизни?
— Почти ничего, — отвечал Даниэль. — Тут он крайне сдержан. Мало появляется в свете. Слышал, будто он потерял свою супругу и, хотя мадам дʼАнтес скончалась уже более четверти века назад, больше не женился, а дети его и внуки вроде бы живут вместе с ним на авеню Монтеня. Вот и все, что мне известно, да и то, повторяю, по слухам. Да расскажите же лучше, что было в танцевальном зале! — без всякого перехода воскликнул сосед. — Вам понравилась непринужденность… хм… разнузданная атмосфера этого Богом проклятого места?
— Да как сказать… и да, и нет… я скоро ушел оттуда.
— Понимаю, понимаю… Нет ничего однообразнее разврата! Ладно, доброй вам ночи, друг мой! И не глядите во сне на одалисок, которых там встретили.
Я расхохотался и заверил его, что ни одна из этих дам не взволновала меня до такой степени, чтобы осаждать мои сновидения.
И тем не менее, стоило улечься в постель, воспоминание об Адели нахлынуло на меня, и видение было столь ясным, что немного бесило. Но, с другой стороны, какой двадцатилетний юноша не хранит хоть сколько-нибудь благодарности к той, кто его просветила? Все во мне говорило о том, что это она, она превратила меня из мальчика в мужчину. Я опасался только, что знакомство с физической, телесной любовью отразится на моем поведении в качестве рыцаря правого дела. Смогу ли я оставаться столь же решительным теперь, когда узнал плотские радости? Устою ли против искушения предать Пушкина ради Адели? Я никак не мог отделаться от мысли о том, что женщина привязывает к себе мужчину лишь из тайного желания его обезоружить. И мне казалось, что женщина — истинный, природный враг величия души.
В комнате было холодно. Ледяной ветер задувал во все щели, во все зазоры. Я вертелся под одеялами, гордый своей доблестью в любви и пристыженный тем, что забыл о Пушкине, пока лежал в постели с Аделью. Ни заснуть, ни хотя бы успокоиться так и не смог, зажег лампу, стоявшую у изголовья, вытащил из дорожного несессера маленький, переплетенный в сафьян томик (избранные сочинения
Как обычно, Пушкин точно воспроизвел мои мысли в словах, осветил мне путь… Ведь подумать только: ни разу не было, чтобы в таких случаях не открылось его мистическое, сокровенное, его магическое влияние на меня! И что бы там ни было, я должен ему повиноваться. Беспрекословно. От этих рассуждений моя тревога улеглась, но глаз было все равно не сомкнуть. Я встал, надел сорочку и принялся писать матушке — о том, как мне нравится Париж, о том, что здоровье потихоньку улучшается, и о том… о том, что единственные сожаления вызывают у меня обстоятельства, которые до сих пор не позволили мне встретить никого из тех особ, коим матушка хотела меня представить, а напоследок — что не забыл о необходимости переезда в Ниццу. Уточнил: в один из ближайших дней.
На самом-то деле у меня не было ни малейшего намерения туда перебираться, но нельзя же было не успокоить оставленных мною в Санкт-Петербурге дорогих сердцу людей: им еще придется настрадаться, когда откроется истинная цель моего путешествия во Францию. Написал я и кое-кому из нашего царскосельского братства, но без единого намека на Жоржа Дантеса. Любое, даже самое мимолетное признание на подобную тему могло провалить все дело. Чем дольше я остаюсь один, тем сильнее становлюсь. Подписав и высушив чернила на последнем письме, я снова улегся в постель и теперь уже — когда с совестью все стало в порядке — мгновенно рухнул в сон и спокойно проспал до самого утра.
Глава III
Нет, не мог это быть никто другой! Высокий, дородный, одетый в просторное, с меховым воротником пальто табачного цвета, в цилиндре на голове, он тяжело спускался по ступенькам парадного крыльца. Откуда бы взялся в его собственном особняке еще кто-то подобный? Лакей распахнул перед ним дверцу коляски с откинутым, несмотря на холодную погоду, верхом, помог усесться поудобнее. А я, устроившись почти что в самих воротах, жадно следил за тем, что происходит во дворе.
Однако ко всему еще время было не самое подходящее: сумерки и туман спустился — черты Жоржа Дантеса мне едва удалось разглядеть. Коляска тронулась с места, проехала мимо меня, подрагивая на камнях мостовой, и свернула на авеню Монтеня, чтобы устремиться дальше в направлении круглой площади у Елисейских Полей. Куда это он? Может быть, в Имперский Клуб? Я решил пойти на Буасси-дʼАнгла и подежурить у выхода: вдруг удастся рассмотреть его получше?
Отправился туда пешком. У подъезда этого привилегированного клуба оказалось такое скопление самых разнообразных экипажей, что мне уже было и не признать среди них коляски Дантеса. Фаэтоны, тильбюри, кабриолеты, берлины, выстроившись в двойную шеренгу, соперничали блеском и элегантностью. Кучера, спустившись со своих сидений, болтали в ожидании хозяев. Ливреи у них были темные, сапоги новехонькие, кокарды на картузах показывали, что каждый имеет честь возить представителя одного из лучших семейств. Дорожные свои фонари они не загасили, и отблески света, играя на шелковистой шерсти стоявших у подъезда холеных лошадей, лишний раз подчеркивали, до чего прекрасный уход обеспечен в этих домах животным. Иногда тишину квартала — она и оставалась тишиной, несмотря на невнятный гул города — нарушал нетерпеливый стук копыт, а то какая-то из лошадей вдруг заржет, но тут же и умолкнет, словно сознавая ржание свое вовсе тут неуместным.
Было часов шесть вечера. У входа в особняк, где располагался клуб, караулил швейцар в роскошных галунах. Я спросил у него, прибыл ли уже барон Жорж де Геккерен дʼАнтес, но он не удостоил меня ответом. Наверное, получил указание молчать. Я решил подежурить тут часок-другой — вдруг повезет, — но очень скоро понял, что, болтаясь так долго перед дверью прославленного клуба, непременно вызову подозрения. Да к тому же я совершенно уже окоченел, в горле скребло, по спине то и дело пробегала дрожь. Напомнив себе, что бронхи никуда не годные, я счел более разумным сократить срок наблюдения и перенести свой пост в ближайшее кафе на бульваре, где заодно можно и согреться, выпив грогу.
Выбрал для этой цели Тортони, где было переполнено. Разогревшись обжигающим напитком, я, слегка им одурманенный, рассеянно прислушивался к журчанию голосов и позвякиванию посуды. Скольжение официантов между посетителями, неяркий свет поставленных на столики ламп — все выдавало здесь заведение, принципами которого были сдержанность и изысканность. Подумав, я решил, что не следует, подобно какому-нибудь шпиону, упорствовать в преследовании Дантеса повсюду и следить за его перемещениями. Дабы не ошибиться, с кем имею дело, мне надо потребовать, чтобы кто-то из «власть имущих» обрисовал мне того, кого я разыскиваю, а при необходимости и представил ему. Ведь что будет за ужас, если я по ошибке совершу свою месть, направив оружие на другого человека! Можно ли представить себе более ужасную драму! Лучше что угодно, только не принести в жертву невиновного, положившись только на свою ненависть и на свое презрение! Кроме того, предпочтительнее не стрелять в Дантеса, целясь на глазок, среди прохожих, прямо на улице. Самое правильное, просто идеальный вариант — встретиться с ним в какой-либо гостиной, завязать разговор и, глядя негодяю прямо в глаза, холодно произнести: «Меня послал Александр Пушкин. Молитесь, сударь!» — и тут же наставить на него револьвер, который я заранее купил в Петербурге и сумел скрыть от всех таможенных досмотров. Итак, выстрел! Дантес падает, он смертельно ранен. Крики, суматоха. И я, воспользовавшись этим, исчезаю, пока никто не в состоянии преградить мне дорогу.
От разработанного мною плана сердце забилось веселей, на душе появилась необыкновенная легкость, и я стал с беззаботной улыбкой озираться вокруг. Настроение еще улучшилось, когда мне слегка кивнула одинокая женщина, сидевшая за соседним столиком. Впрочем, радоваться было особенно нечему, сразу же сообразил я: это просто вторая Адель, озабоченная поисками клиента. И внезапно мне почудилось, что весь Париж только и занят, что галантными похождениями, только и жаден, что до них. А у меня совсем другие цели, совсем другое — вовсе не амуры, не распутство в голове! Теперь моя навязчивая идея состояла в том, что мне необходимо раздобыть приглашение в избранное общество, туда, где бывает Жорж де Геккерен дʼАнтес, причем бывает достаточно часто. Там мне легче всего будет не ошибиться, определяя, кто тут именно он, и убить его на месте. Иными словами, отнюдь не преследованию я должен посвящать свои дни в Париже, а подготовке светской встречи с моей будущей жертвой. Но кто способен мне помочь в поисках дома, куда можно было бы отправиться за этим? У меня же нет никаких связей среди французской знати, в самых верхах. И единственный мой осведомитель — Даниэль де Рош, мелкий газетчик, репортер от случая к случаю. Ничтожный писака. Правда, оппозиционер режиму, собирающий сплетни о сливках парижского общества. Что ж, за неимением лучшего придется подключить его к своей охоте.
Однако прошло целых три дня, пока мы с Даниэлем договорились встретиться в ресторане Вефура — поужинать вместе. Денег у нас было предостаточно благодаря кредиту, который на время путешествия матушка открыла для меня в банке Ротшильда, и трапеза получилась, лучше и желать нечего. До сих пор помню нежный вкус тюрбо с устричным соусом, подарившего нам такое блаженство, что мы тотчас же заказали добавки. Сосед мой был в ударе, и я понял, что, в отличие от меня, он просто-таки помешан на политике. Он произносил такие ужасные вещи в адрес Наполеона III, что я не раз оглядывался, опасаясь реакции со стороны соседей по столику, ведь они вполне могли бы счесть себя не только что обиженными, но оскорбленными. Но когда я посоветовал Даниэлю говорить чуть потише, он взорвался смехом:
— Половина Франции, дорогой друг, думает в точности как я! Ни постоянно обновляя и украшая Париж, ни насаждая небывалую роскошь в Тюильри или в Компьене, не скроешь того, что система прогнила насквозь. В ближайшем окружении этого больного монарха нет ни одного порядочного человека, а он болеет манией величия и падок на лесть. Везде торжествует золотой телец. Народ страдает. Недовольство растет как снежный ком. Империя вот-вот рухнет, колосс на глиняных ногах. Каждый здравомыслящий и честный человек мечтает лишь о возврате к Республике!
Я блуждал мыслями далеко от всех этих французских подробностей, и слушать Даниэля мне было скучно, потому, верно, я, как мог, настойчиво выражал нетерпение. И вдруг вспомнил, что два года назад наш царь, будучи с визитом в Париже по поводу Всемирной выставки, подвергся нападению польского националиста, который стрелял в императора, когда тот ехал в карете через Булонский лес. В России также на царя было совершено покушение — и тоже безрезультатное. Но, невзирая на провал за провалом, враги Александра II и не думали сдаваться, так почему же должен складывать оружие я? Я, который целится не в государя, а в обычного гражданина, будь он сенатор, барон или кто… В конце концов, мой фанатизм основан на мотивах нравственных, его питает сама Поэзия, — совсем не так, как у этих террористов, которые утверждают, будто действия их подчинены интересам общества. Хотя, конечно, осуждая их антимонархические настроения, я сразу и восхищался ими. Восхищался их постоянством, их самопожертвованием. Они стали для меня примером мужества и отказа от личных целей. Они открыли мне дорогу к насилию. Ну и еще, глядя на Даниэля де Роша, слушая его речи, я понимал, что ему, столь суровому в оценках Наполеона III, вряд ли удается завязывать связи в правительственных кругах, где процветает Жорж Дантес. Тем не менее во время десерта решительно атаковал своего приятеля:
— Признайтесь, убеждения убеждениями, демократия демократией, но ведь и в противоположном лагере у вас, должно быть, немало друзей!
— Ох, и впрямь есть у меня такая слабость, — ответил он. — Но если я вижусь с ними, то исключительно ради того, чтобы повлиять на их оценки, изменить их мнения в нужную сторону, а вовсе не для того, чтобы петь с ними в унисон. Но вы-то почему об этом спрашиваете?
— Мне бы хотелось… мне бы хотелось побывать в высшем французском обществе, — небрежно сказал я, делая вид, что мне самому забавна подобная несуразная прихоть.
Но Даниэль улыбнулся:
— Что — хочется подыскать себе невесту?
— Ничуть!
— Зачем же тогда?
Я решил слукавить:
— Но разве можно узнать Париж как следует, не побывав хотя бы в некоторых светских салонах… Не увидев того, что англичане называют «fashionable»[13]…
— Думаю, вы будете сильно разочарованы, побывав там. Ну, разве что… разве что это для вас способ свести знакомство с кем-то определенным.
— Признаться, у меня были и такие намерения. И кое-кого я себе уже наметил.
— Кого же?
— Писателей, известных актеров… — сказал я несколько уклончиво.
А Даниэль состроил гримасу:
— Ай-ай-ай! Самые известные из тех, кто вас может заинтересовать, собираются именно в таких местах, о которых мы говорили: в так называемых «хороших домах», куда мне нет доступа из-за моих политических взглядов. Не то чтобы я ничего не мог: попросите меня представить вас Теофилю Готье, Теодору де Банвилю[14], Александру Дюма — я к вашим услугам. Но что касается принцессы Матильды или герцога де Морни — тут я пас!
Я совершенно скис.
— Иными словами, вы не сможете мне помочь, так?
— Разве я такое говорил! Да пролейте же свет на ваши загадки! Ну, говорите, с кем именно вы жаждете встречи.
И пришлось решиться:
— С бароном Жоржем де Геккереном дʼАнтесом!
— Опять он! — засмеялся мой сосед. — Положительно, барон превратился у вас просто-таки в навязчивую идею. Но зачем он вам нужен? Чего вы от него хотите?
— Встретиться… Он долго жил в России… Он был знаком с нашим великим поэтом Пушкиным…
— О да! И был с ним так хорошо знаком, что даже, кажется, убил того на дуэли?
Это прозвучало как гром среди ясного неба. Это было как удар по голове. В висках у меня зажужжало. Мне показалось, что я страшно покраснел.
— Да, вы правы, — как можно сдержаннее постарался ответить я. — Но это древняя история. О ней у нас уже все и позабыли — никто не говорит…
Ложь стоила мне дорого. Было очень стыдно, что я не могу сказать правду своему милому собеседнику. Но что было делать… Несколько подуспокоившись, я продолжал крайне неуверенным голосом:
— Мне бы хотелось поговорить с ним о… о его жизни в Санкт-Петербурге… чтобы он вспомнил… о том, почему вернулся во Францию… Я хотел бы узнать, как барону удалось сделать такую карьеру, так высоко взлететь в политике — ведь в России он был на военной службе…
— Понимаю-понимаю, да, это интересно, вы правы, — согласился Даниэль де Рош. — Это может быть очень интересно.
И вдруг его карие глаза заискрились лукавством, и все его кукольное розовощекое личико просияло. Бросив на стол салфетку, Даниэль ударил себя по лбу, словно на него снизошло озарение свыше, и весело вскричал:
— Нашел, придумал! Отличная идея! Вам следует попросту написать этому человеку личное письмо с просьбой… с предложением, чтобы он взял вас на службу… ну, скажем, в качестве секретаря, который владеет двумя языками… ну, или представиться ему русским журналистом, желающим взять у него интервью на тему его блестящей карьеры во Франции…
Сначала я молчал — слишком уж все получилось неожиданно, и слишком удивлен я был таким оборотом дела. Но очень скоро меня охватила безумная надежда. Может быть, именно этот вездесущий Даниэль де Рош и нашел ключик к решению всех моих проблем?
— И вы считаете, он мне ответит? — прошептал я еле слышно.
— Почему бы нет? В любом случае, попробовать стоит.
И я мигом признал, что приятель прав. О еде я забыл, ложка моя так и повисла в воздухе, глаза блуждали, будущее выстраивалось передо мной.
— Вы не намерены заканчивать ваш десерт? — спросил Даниэль.
В тарелке моей таяла гора шоколадного мороженого. С риском подавиться я уничтожил его в три глотка. Бог с ним, с мороженым! Мне надо было скорее вернуться домой: меня там ожидала главная цель моей жизни.
Даже не переодевшись, я сел к столу и принялся писать барону Жоржу де Геккерену дʼАнтесу в дом 27 по авеню Монтеня. Следовало тщательно взвесить каждое слово, выверить каждую запятую. Были смяты и выброшены в корзину несколько черновиков, и только тогда я смог внятно, по собственному впечатлению, изложить причины, зачем пишу, своему суровому, гордому и придирчивому, как мне казалось, корреспонденту. Представился я молодым русским, с матерью которого барон встречался в Париже прошедшим июлем в гостиной графини де Кастельбрунн. Самое большое мое желание, писал я, исполнять при нем должность архивиста и переводчика по всем вопросам, касающимся отношений между его и моим собственным отечеством. В заключение я сообщил, как восхищаюсь его дипломатическими инициативами, и заверил в горячем желании, находясь в его тени, способствовать сближению двух наших стран. Немного смущенный подобным скоплением лжи, я старательно переписал послание, подписал его и решил послать завтра же утром на адрес барона.
Спать я от сильнейшего волнения не мог и снова погрузился в поэзию Пушкина. Припоминаю, что особенно занимали меня тогда последние строфы «Евгения Онегина». Занимали и, как всегда, навевали меланхолический восторг. Да, конечно, конечно, автор этих восхитительных стихов заслуживает, чтобы я совершил ради него все что угодно. Любая низость, на которую я пойду, чтобы отомстить за него, будет оправдана. Небольшой томик, переплетенный в красный сафьян, склонял чашу весов Вечности куда ниже, чем весь целиком барон Жорж де Геккерен дʼАнтес — с его животом, с его шапокляком, с его тросточкой, с его особняком, и счетом в банке, и экипажем. Все позволено тому, кто отдает себя на служение Памяти. Великой Памяти. Я был счастлив — как будто снова успешно прошел выпускные экзамены в Царском Селе. И я благословлял Даниэля де Роша за драгоценный совет, который он дал мне. Со мной была дорожная икона, и я поместил ее на столике у изголовья моей постели. А перед тем как лечь, встал на колени перед этой святой иконой и молился, молился… совсем так, как когда-то в своей лицейской келье. Потом перекрестил свое письмо Жоржу Дантесу и приложился губами к конверту. В ту ночь я несколько раз зажигал лампу и перечитывал строки нескольких стихотворений в книге, которая была для меня талисманом, была для меня Священным Писанием.
Наконец я решил ложиться уже окончательно, всерьез, и тут словно звоночек прозвенел у меня в голове. Нежданная мысль! Мне нужно было совершить еще один ритуал, чтобы стать достойным своего предназначения. Открыл потайное, недоступное для всех отделение своего портфельчика и достал оттуда гравюру: это был Пушкин. Воспроизведение знаменитого портрета кисти Тропинина. Лицо, в котором можно прочесть следы негроидной расы, огненные глаза, вьющиеся волосы, толстые губы. Но русский! Более русский, чем кто-либо другой, несмотря на африканские корни. Поэт искоса посматривал на художника, но на самом деле — не на него, на меня. Он смотрел только на меня, на меня одного. В моей колоде было два козыря: иконка и это волшебное изображение. Я не сводил пылкого взора с цветной литографии Пушкина, видел расстегнутый воротник, приоткрывающий могучую шею, видел чуть растрепанные бакенбарды, руку в перстнях… Я так хотел побывать в его времени, узнать его при жизни, влиться в круг его друзей, что в тот вечер, окунувшись в какое-то чудесное, ниспосланное свыше головокружение, несмотря на мои двадцать лет, стал-таки его современником. Настоящим современником. Как возможно, что такие чувства привязывают меня к нему столько времени спустя после его смерти? Достаточно ли быть преданным человеку, которого все полагают ушедшим, всем своим существом, до самой глубины души, чтобы он обрел в тебе жизнь и тепло? Я прикрепил гравюру к стене, чтобы она так же, как икона, постоянно была со мной, охраняла меня. И, выражая такое странное желание, я совсем не ощущал, будто совершаю святотатство.
С каждым днем сердце мое билось все быстрее и сильнее при мысли о содеянном и о том, что еще предстояло сделать. С каждым днем я все нетерпеливее ожидал ответа на свое письмо. Однако прошла неделя — и ничего! Я был уже почти что в отчаянии и, праздный, убивал время в прогулках по Парижу — иногда один, иногда с Даниэлем де Рошем. Таким образом я уже посмотрел все, что только можно было посмотреть в этом обновленном вроде бы Османом, в этом надменном городе. Но ни Триумфальная арка, ни Лувр, ни Нотр-Дам, ни Тюильри, ни набережные Сены, ни Елисейские Поля, ни чудеса, творимые на улицах газовыми фонарями (теперь освещали французскую столицу именно они), ни тяжелые, с империалами, омнибусы, которые катили и катили по улицам — ничто не радовало меня, ничто не отвлекало от моего тайного священного плана. И единственная надежда, которую я питал, вот так вот бродя целыми днями по городу, была — каким-то чудом, благодаря господину случаю увидеть где-то экипаж Жоржа Дантеса.
В одно из воскресений мне показалось, что я заметил этот экипаж в Булонском лесу. Тем утром мы прогуливались с Даниэлем, брели себе и брели пешком, следуя в своем движении по аллеям за чинной толпой в праздничных нарядах. Вокруг нас — от озера и к нему — сновали богатые коляски, и некоторые, несмотря на прохладу, с опущенным верхом. В колясках сидели обычно светские дамы или дамы полусвета: укутанные в меха, с перьями на шляпках, они, развалившись на удобных сиденьях, наблюдали внешний мир через лорнеты. Удалые наездники шагом ехали рядом с экипажами, лошади их были ухожены, из ноздрей животных шел пар. Было совершенно очевидно, как дамы, так и кавалеры прибыли сюда с одной-единственной целью: вызвать к себе восхищение. Здесь проходил всестоличный сбор хвастливой элегантности, щегольского соперничества, убийственных взглядов.
И вдруг я схватил приятеля за руку:
Поделиться книгой: