Большая восьмерка: цена вхождения

Ослабление влияния Громыко было ощутимо для американцев в Вене в мае 1985 г. Шульц пишет, что встретил «другого Громыко, человека, чья власть резко сузилась; видимо он уже ощутил укус железных зубов». 3 июля Политбюро переместило Громыко на преимущественно декоративный пост Председателя президиума Верховного Совета СССР. Американцы, думая о новом министре — Эдуарде Шеварднадзе, думали о том, что провинциалы обычно более прагматичны и меньше внимания обращают на идеологию. Добрынин, которого Шульц спрашивал о Шеварднадзе, явно видел в нем неопытного новичка, никогда не занимавшегося внешней политикой.

Шеварднадзе

Американские участники переговоров по разоружению были избалованы, пока весьма обходительный Шеварднадзе занимал свой пост и когда практически каждый спорный вопрос решался таким образом, когда русские уступали 80 %, а американцы — лишь 20 %.

«Нью-Йорк Таймс», 31 марта 1991 г.

Как справедливо полагал Добрынин, «Горбачев знал, что в личном плане он мог полностью рассчитывать на Шеварднадзе. Они были хорошо знакомы и даже дружили, когда были секретарями партийных организаций больших соседних регионов на юге страны. То, что Шеварнадзе не входил в состав кремлевского руководства, также устраивало Горбачева, так как это лишь усиливало личную преданность нового министра Генеральному секретарю. Они быстро сработались в Москве. Вскоре тандем Горбачев — Шеварнадзе стал фактически полностью определять внешнеполитический курс страны, постепенно оттесняя на задний план весь остальной состав Политбюро, коллективное мнение которого уже не очень-то спрашивали. Это особенно ясно было видно в последние годы правления Горбачева, вплоть до ухода Шеварнадзе со своего поста в 1990 году… — Шеварднадзе сыграл в этом свою негативную роль»37.

Государственный секретарь Джордж Шульц заметил, что «в лице Горбачева мы имеем новый тип политика, готового на радикальные перемены… Данное предложение было радикальным прорывом». Еще удивительнее для американской стороны была личность Эдуарда Шеварднадзе. «Рональду Рейгану понравилось рассказывать Эдуарду Шеварднадзе шутки и анекдоты о коммунистах — и Шеварднадзе смеялся. Вот это перемена!»58

По-своему был счастлив и Джордж Шульц. Когда они впервые остались наедине с Шеварднадзе, Шульц сказал, что проблема гражданских прав создает общую атмосферу в американо-советских отношениях. Если Советский Союз не примет новую позицию в гуманитарных вопросах, трудно будет искать удовлетворительные решения в прочих вопросах. «Вместо того, чтобы выразить возмущение или гнев, Шеварднадзе спросил с улыбкой: «Теперь, прибывая в Соединенные Штаты, я должен говорить о безработных и черных?» — «Как вам будет угодно», — ответил я…. Важно было изменение в тоне Шеварднадзе, он стал значительно менее полемичным. Возможно, это было изменение в стиле, но, возможно, это был новый взгляд на проблемы и на себя. На следующий день я слышал о словах одного из советских дипломатов: Шеварднадзе намерен отставить все заранее подготовленные бумаги и говорить с Шульцем неформально. Добрынин просто выходил из себя, стараясь держать Шеварднадзе ближе к своим текстам. Все это вызывало у меня улыбку. Это был хороший знак»59. Для американской стороны.

Шеварднадзе вспоминал об этом эпизоде в мае 1991 г., выступая в Гуверовском институте Стэнфордского университета: «Предполагалась моя твердость, но я — следуя собственной природе — смягчил несколько абзацев в моей речи». В конце речи Шеварднадзе сказал: «На вашей стороне опыт, но на моей стороне — правда». Я помню как Шеварднадзе засмеялся, сказав это. Эти места нашей встречи привлекли особое внимание членов Политбюро. Смеющийся Шеварднадзе: «По этому поводу они говорили мне комплименты. Эта ремарка создала мне репутацию человека, который может быть твердым и кто может найти подходящую фразу»60.

Двойной стандарт создавался на самой вершине советской дипломатии, и смех Шеварднадзе весьма горько обернулся для советской стороны. Словами бывшего посла Анатолия Добрынина: «Начался дренаж советской дипломатии».

Американцы правильно зафиксировали стратегию Шеварднадзе: «Шеварднадзе довел до совершенства свою практику обращения к своим собственным экспертам по контролю над вооружениями; именно они выдвигали свои собственные новые инициативы, которые Шеварднадзе затем лично предлагал американцам. После очевидного очередного прорыва он обращался к Горбачеву за одобрением — и только тогда представлял их официальным военным специалистам — как уже свершившийся факт. Именно потому, что этот гамбит работал так часто и так удачно, высшие круги советских военных ненавидели Шеварднадзе»61.

Именно в этой «смелой» манере, пользуясь тесными отношениями с Горбачевым, Шеварднадзе (он сам рассказывал об этом своим ближайшим помощникам) решил — не в пользу СССР — такие проблемы, как закрытие радара в Красноярске.

2 ноября 1985 г., находясь в самолете, летящем в Москву, государственный секретарь Джордж Шульц читал секретный доклад Центрального разведывательного управления о стране,

58

в которую он направлялся: «Советский Союз никогда не сможет измениться, какими бы ни были внешние или внутренние обстоятельства». Но Шульц уже ощутил новые черты Горбачева и Шеварднадзе, никак не напоминавшие предшествующее поколение. «Я был полон решимости обрушить на них все соображения относительно наступившего «века информатики». Компьютер и технология молниеносных сообщений уже трансформируют мир финансов, производства, политики, научных исследований, дипломатии — фактически всего. Советский Союз безнадежно отстает и будет плестись за всем миром в этой новой эре, если не изменит своей экономической и политической системы. Я сказал Горбачеву: «Оглядитесь вокруг себя. Успешные общества — это открытые общества»62.

Шульц решил поставить в центр дискуссий проблему прав отдельного индивидуума. Закрытое общество не может воспользоваться плодами новой технологии. «Я почувствовал, что эти Советы можно убедить в том, что изолирование своего общества ведет к его отсталости». Далеко не все согласились с Шульцем даже внутри самой американской делегации. Один советолог сказал, что «если американцы «устроят в Кремле школьный класс, нас отбросят назад к нашим собственным принципам, находя наши собственные недостатки в реализации гражданских прав». Заместитель помощника государственного секретаря по европейским делам Марк Палмер возмутился устроенным Шульцем «классом по информатике в Кремле». Палмер полагал, что призывать коммунистов к социальному совершенству нелепо и бессмысленно. Советы будут делать то, что необходимо их обществу, а не то, что диктуют американские пропагандисты. Палмер не знал, что Шульц готов пойти еще дальше, обещая волны прогресса в случае роспуска советских учреждений и идейного перерождения Кремля.

Шульц решил рискнуть в реализации идеи, которую он сам назвал «рискованной». Он был убежден, что поколение Горбачева уже забыло о социальных принципах. О достижениях России в этой сфере. И не ошибся. Он нашел в лице Горбачева внимательного ученика класса, переставшего ценить социальное равенство. И просьба взять с собой диссидента Анатолия Щаранского с супругой не показалась Горбачеву бессмысленной и нелепой.

По прибытии в Москву 4 ноября 1985 г. госсекретарь Шульц первым делом встретился с министром иностранных дел Шеварднадзе. По свидетельству Шульца, Шеварднадзе слушал лекцию о гражданских правах «внимательно, без особого собственного участия, но и без раздражения. Это Шульца вдохновляло. В области стратегических вооружений советская сторона словно зациклилась на проблеме СОИ — стратегической оборонной инициативы. Президент Рейган выдвинул ее лично, выступая перед нацией 23 марта 1983 г. Он убедил свой кабинет, и американский конгресс вотировал деньги на ее осуществление. Можно ли было переубедить американскую сторону? Видя президентскую руку Рейгана ей бы лучше перейти к более осязаемым проблемам, но узкий угол видения толкал советских дипломатов в сторону бессмысленного ворчания.

Складывалась действительно парадоксальная ситуация: с одной стороны, советские дипломаты утверждали, что советской военной системе будет нетрудно найти достаточно дешевое оружие, обессмысливающее СОИ; с другой стороны, эти дипломаты создали из СОИ некий барьер, не позволяющий достигать реальных результатов на более многообещающих направлениях. Можно ли было представить себе Рейгана, на глазах у советской делегации переосмысливающего главную идею своего президентства и признающего фантастический характер всех этих «звездных войн»?

Нерациональность сложившейся ситуации, увы, не покоробила Горбачева и его команду. Из девяти часов бесед в Женеве они посвятят «священному убеждению» американцев в их неправоте более семи часов. Плохой комплимент для сложившегося интеллектуального уровня советской дипломатии. Их предшественники — вожди в кожанках — знали силу своего социального подхода; Сталин видел силу Запада и играл в геополитику; Хрущев интуитивно обратился к огромному освобождающемуся «третьему миру». Брежнев достиг стратегического баланса, который говорил больше, чем нелепые перепалки двух групп людей, общим среди которых была лишь новая приверженность советских коммунистов третьего поколения к галстукам и добротным костюмам. Что вдохновляло этих вождей России? Все более очевидным становилось, что они просто не знали, зачем взяли в руки власть. История России — в том скудном объеме, в котором они ее знали, их явно не вдохновляла. Им все больше нравился выработанный столетиями блеск Запада и всего от него производного. На том западная дипломатия и сыграла.

Шульц смотрел в окно Спасо-хауза и размышлял над степенью убежденности и софистичности советских коллег. Русские не очень изменились за столетия знакомства с Западом: только этой ночью, накануне прибытия американского государственного секретаря, они прямо по ноябрьской грязи заасфальтировали площадь перед резиденцией американского посла. Пол Нитце, главный переговорщик в сфере стратегических вооружений, сказал, что «они покрасили даже грязь». Над ужинающей американской делегацией попугай лихо насвистывал «Марсельезу». Вокруг все говорили о предстоящем праздновании тысячелетия крещения Руси. И о новом, необычном капитане, вставшем у руля советского корабля.

Горбачев

Горбачев попросил Шульца начать переговоры в малом формате. С советской стороны в них участвовали Шеварднадзе, Добрынин и переводчик. Шульц составил делегацию аналогичного состава: Бад Макфарлейн, посол Арт Хартман и переводчик.

Горбачев был в превосходном настроении. Он без обиняков объявил: главным препятствием улучшению двусторонних отношений является дезинформация, распространяемая государственными агентствами США. Для несведущих Горбачев прочитал лекцию о договоре ОСВ-1. Шульц указал, как на причину взаимного осложнения, на вторжение советских войск в Афганистан. Горбачев попросил попридержать подобные аргументы для прессы. «Не используйте подобных аргументов с нами, с теми, кто знает подлинные обстоятельства. Договор СНВ-1 был отвергнут конгрессом до событий в Афганистане. Соединенные Штаты отказались от Договора СНВ-1 потому, что он сдерживал их военное строительство».

Это был Горбачев «восемьдесят пятого года», сотрясающий американский военно-промышленный комплекс, которого американцам, в конечном счете, удалось перевоспитать. Шульц полагал, что «учителем» Горбачева, обвиняющего ВПК, был посол Добрынин. Шульц поспешил спросить, «куда обе страны направляются сейчас?» Шульц передал Горбачеву два письма президента Рейгана и направил беседу в сторону приближающейся встречи в Женеве: это будут серьезные переговоры. Шульц сел на любимого конька — наука и технология быстро меняют мир. Горбачев предложил государственному секретарю: «Вы должны возглавить Госплан здесь, в Москве, — у вас больше новых идей, чем у нас»63.

Получив возможность самовыражения, Горбачев заговорил в любимом своем ключе: чего ожидает мир от него и Рейгана. Он показался противоположным от Громыко полюсом — не столь жестким, гораздо более честолюбивым, склонным к неожиданным поворотам. Агрессивным вначале и едва ли не покорным в конце. Поразительно уязвим в том, что неожиданно считает главным, — в данном случае СОИ. Предстояло еще увидеть, какого типа коммунизм исповедует Горбачев. Его говорливость и желание «блеснуть» давали надежду. Люди с таким апломбом падки на комплименты, выше которых они мало что ставят. Становилось все более ясным, что Горбачев, несмотря на свои университеты, был человеком из глубинки, из среды отдаленного сельскохозяйственного края. Он быстро найдет свою нишу в мировой политике — для этого у него есть упорство и природные данные. Но качеств внутренней убежденности у него нет, и, что очень важно, он очень честолюбив. Заурядное свойство в семейной жизни становится грандиозным по важности фактором на арене, на которую его вознесла судьба, на арене мировой политики.

Есть ли у него за душой нечто, ради чего он склонен будет сражаться и рисковать? Или наносной коммунистический флер растает в первых же лучах мирового внимания? Научится ли он относиться критически к себе? Сможет ли взнуздать непомерный поток в устной и письменной речи?

Главное, чем был обескуражен Шульц, было то чувство, что «Горбачев и Шеварднадзе были в такой степени несведущи — или невежественны»64. Когда госсекретарь уже в Вашингтоне встретился с послом Добрыниным, то у него было чувство, что посол также испытывает неловкость по тому же поводу. Шульц знал, что советские дипломаты никогда не извиняются и не просят прощения. И все же несколько смущенный Добрынин выразил ту точку зрения, что саммит в Женеве пройдет удачно. Горбачев, сказал Добрынин, не будет с президентом Рейганом столь же жестким и агрессивным, каким он был в отношении госсекретаря Шульца.

Женева

Встреча на высшем уровне в швейцарской Женеве была первым саммитом такого рода и для Генерального секретаря Горбачева, и для президента Рейгана. Стремление не проиграть в свете мировой рампы объясняло тщание подготовки. Американцы — Белый дом — организовали три особые группы подготовки. Первую возглавляли советник по национальной безопасности Роберт Макфарлейн и начальник штаба Белого дома

62

Дональд Риган. Вторую — межведомственную группу по советским проблемам — возглавил советник Совета по национальной безопасности по советским проблемам Джек Мэтлок Третьей группой — по общественной дипломатии — руководили заместитель Макфарлейна (который скоро станет его преемником на посту советника по национальной безопасности) адмирал Джон Пойндекстер и заместитель Ригана Деннис Томас.

Три эти группы приготовили двадцать пять специализированных документов, касающихся советской истории, политики, экономики и прочего. В ходе подготовки президент Рейган разговаривал с бывшими президентами Никсоном и Фордом, с бывшими советниками по национальной безопасности Збигневом Бжезинским, и Брентом Скаукрофтом (не говоря уже о брифингах государственного департамента и Центрального разведывательного управления). Приглашены были люди со стороны». Один из этих приглашенных специалистов, историк и искусствовед Сюзан Мэсси, поделилась своими впечатлениями о Рейгане: «Он абсолютно ничего не знает о советском народе. Несмотря на наличие всех советников, он знает о России не. больше, чем простой американец»65. Он впервые стал воспринимать Советский Союз как нечто отличное от злодея из популярных фильмов. Он встретился с Мэсси восемнадцать раз. Государственный секретарь Шульц в мемуарах отмечает, что «Мэсси бросила свет на совершенно иную советскую реальность, чем та, о которой я читал в закрытых материалах. Стало яснее, что в России происходит огромная трансформация»66.

Президент Рейган встречался с перебежчиком Аркадием Шевченко. Директор ЦРУ Уильям Кейси специально встречался в Лондоне с перебежчиком Олегом Гордиевским за шесть недель до саммита и детально доложил о встрече президенту. Рейгана и его окружение интересовал сам Горбачев, его характер, его слабые места. Гордиевский встречался с Горбачевым во время визита последнего в Лондон в 1984 году. Именно Гордиевский «готовил» Горбачева к встрече с Маргарет Тэтчер. Теперь именно британский премьер была инициатором приглашения шефа ЦРУ в Лондон — об этом на Западе молчали более года67. Рейган изучал видеозаписи визитов Горбачева во Францию и Британию.

Президент Рейган провел полномасштабную репетицию, в которой роль Горбачева исполнял Джек Мэтлок, такой же круглолицый и говорящий по-русски (возможно это и помогло в карьере Мэтлока, который вскоре станет американским послом в Москве). Астролог Нэнси Рейган Джон Квигли советовал Рейгану обращаться к Горбачеву «не как к руководителю империи зла», а как к человеку, открытому новым идеям. Только тогда саммит в Женеве может быть успешным.

Нетрудно, обратясь к текстам этого периода, увидеть новую линию рассуждений американского президента: между двумя странами существуют «взаимонепонимания», советские руководители не понимают Америки, ее миролюбия и склонности к компромиссу. Рейган всегда верил в себя как в «великого мастера общения». Он верил, что сумеет повлиять на Горбачева. Рейган остановился в «Мэзон де Сосюр», предоставленным ему пакистанским аристократом Ага-ханом.

Государственный секретарь Джордж Шульц традиционно отправился в отель «Интерконтинеиталь», как бы паривший над совокупностью домов советского представительства в Женеве. В прихожей уже лежала книга Горбачева «Время мира» (некий новый кантовский идеализм, замешанный па труднопереносимой советской риторике. Неужели у Горбачева нет европейски образованного помощника, способного повлиять на шефа? В мире, устремленном к реализму, Горбачев играет в мессию. Искренне это или дефект образования, плод неумеренного честолюбия? Помощники президента Макфарлейн и Дон Риган расположились рядом с виллой Рейгана. Местом встречи избрали находящийся на берегу «Флёр де л'О» — солидно выглядящую виллу на площади в семь акров. Американцы разобрали «план кампании»: президент начнет встречу частной беседой в теплой неформальной обстановке. Идею «начать с человеческого общения поддержала, в частности, Нэнси Рейган. Меньше помпезности, больше тепла.

Первоначальный протокол предполагал пятнадцатиминутную встречу двух лидеров, но именно Рейган сознательно сломал протокол. Он подготовил для более продолжительной беседы два места у камина.

Горбачев в процессе подготовки видел фильм 1942 года «Люди короля», где Рейган играет главную роль. Актер не произвел на Горбачева особого впечатления. Горбачева интересовали возможные вопросы Рейгана и заранее подготовленные оптимальные ответы.

Начало

Встреча началась во вторник 19 ноября 1985 г. Ровно в 10 часов утра президент Рейган приветствовал Михаила Горбачева, мобилизовав самую обаятельную из своих артистических улыбок. Актер не забыл своего мастерства: в довольно холодную погоду семидесятичетырехлетний Рейган вышел к советскому лидеру — на двадцать лет моложе его — без пальто и шляпы. На фотографиях не ясно было, кто моложе. Ожидалось, что в боковом приделе лидеры обменяются приветствиями максимум минут на двадцать. Но шло время, а вожди заставляли свои команды переминаться с ноги на ногу. Лидеры, вопреки протоколу, беседовали друг с другом примерно полтора часа и решили беседу продолжить. Рейган пригласил Горбачева посетить Соединенные Штаты, и тот принял приглашение, одновременно приглашая Рейгана в Москву.

В Женеве стало ясно, что встреча на высшем уровне и вызываемое ею мировое внимание вдохновляют Горбачева. Стала очевидной его «решимость обратить конфронтацию в постоянный диалог, ослабляя давление 1981–1983 годов. Первая встреча на высшем уровне за шесть лег дала позитивные результаты…Саммит имел большой образовательный эффект… С тех пор Горбачев более никогда не обличал военно-промышленный комплекс США». Он еще будет говорить о влиянии на Рейгана «Фонда Наследия, который дал инструкцию продолжать гонку вооружений»68, но подобные взгляды Горбачева уходят все дальше.

Помощники не теряли времени. Шульц начал обсуждать с Шеварднадзе ситуацию в Южной Африке. Наконец, после часа с четвертью, Горбачев и Рейган вышли к уже рассевшимся членам делегаций. Горбачев задал тон общему заседанию словами по поводу военной гонки в космосе: «Не сделайте ошибки, мы можем сравняться с вами, что бы вы ни сделали». Рейган неожиданно углубился в историю: «именно грандиозное военное строительство в СССР вызвало «холодную войну». Горбачев ответил, что жесточайшая война оставила Россию полностью разоренной. Рейган, не желая примирения, обвинил Советский Союз в том, что он не позволял американской авиации дозаправляться на своей территории. Тут возмутился Георгий Корниенко, заведующий американским отделом МИДа. Он подошел в американцам и заявил, что собственными руками дозаправлял американские самолеты на советской территории. Позднее американцы навели справки, и оказалось, что Корниенко был прав.

Горбачев любил парадоксы — они привлекали внимание. Уже в начале встречи он сказал, что России выгоднее иметь сильную, а не слабую Америку. «Более низкий уровень безопасности для США по сравнению с Советским Союзом был бы невыгоден нам, потому что увеличил бы нестабильность… Нам не нужно желать изменения стратегического баланса в нашу пользу. Такая ситуация усилит подозрения противостоящей стороны…Мы убеждены, что достаточный уровень стратегических сил находится значительно ниже современного»69.

Второй день

Во второй день (20 ноября 1985 г.) Горбачев сразу же призвал Рейгана в одну из дальних комнат советского жилого комплекса. Рядом никого, кроме переводчиков. Но Рейган сразу же решил поставить советское руководство в положение «извиняющихся» и обратился к теме гражданских прав. Горбачев немедленно обнажил недостатки в соблюдении гражданских прав в Соединенных Штатах, он упомянул о дискриминации женщин и безработных, сопоставляя это с полной занятостью и правами женщин в СССР. Контраргументы Рейгана создали предгрозовую атмосферу. Когда лидеры вышли из «самопроизвольного самозаточения», они уже не улыбались.

На пленарном заседании основное внимание было обращено на стратегическое оружие. Горбачев громил СОИ, но Рейган, огражденный помощниками (Риган, Макфарлейн, Риджуэй и Хартман) на этом этапе «взорвался». Оба лидера стали обвинять друг друга, свирепо передвигаясь по относительно небольшой комнате. Рейган как маньяк расписывал чудодейственные свойства СОИ, которая нейтрализует взрывные возможности ядерного оружия. После одной из таких филиппик наступила жгучая тишина, после которой Горбачев сказал: «Мистер президент, я не согласен с вами, но я вижу, что вы искренне верите в то, о чем говорите». Стало наконец-то казаться, что Горбачев понял: «отговаривать» Рейгана от СОИ нелепо и бессмысленно70. Были созданы две команды для выработки ключевого обобщающего документа. От советской стороны там были Шеварднадзе, Корниенко и Добрынин. Команды в поте лица работали в то самое время, когда Горбачев и Рейган мирно беседовали у камина.

Несколько часов переговоров тет-а-тет улучшили настроение Горбачева. За ленчем он сказал отныне знаменитые слова, что СССР имеет надежный и более дешевый ответ на реализацию программы СОИ. Два лидера договорились об обмене визитами, сначала Горбачев полетит в США, а потом Рейган отправится в СССР. Вечер в доме Горбачевых оставил у американцев самые приятные воспоминания. Никогда более Горбачев не вспоминает о социальных язвах Америки.

Как всегда, советскую делегацию волновал конечный результат — общее коммюнике, своего рода приманка. Зная об этой приманке, американцы могли «потянуть» время и нервы советской делегации. Первый день закончился ужином в советской миссии: икра, водка, Шеварднадзе как тамада. Первая шутка Шеварднадзе: «Господин президент, я проделал весь путь до Женевы, чтобы выпить водки». Непьющий Горбачев присоединился к смеявшимся. Американцам впервые было видна степень дружественности Горбачева и Шеварднадзе. Рейган обратился к Горбачеву: «Люди привыкли видеть в нас врагов. Не нужно давать для этого оснований»71.

Главная битва развернулась по поводу финального коммюнике. Американский переводчик слышал, как Горбачев сказал Корниенко, чтобы тот «не отступал от намеченных позиций». После обеда Джордж Шульц тоже позвонил Роз Риджуэй: «Ничего не меняйте в нашей позиции». Возвратившись в отель, Шульц приготовил американскую делегацию к ночным бдениям: документ о встрече должен быть готов вовремя. Нэнси Рейган приготовила на вилле «Соссюр» общий ужин. Главы делегаций были настроены благосклонно, что сказалось в обоих тостах. Кофе подали в библиотеку.

Читатель, обрати внимание на следующее. На этом этапе мы впервые видим как, в обмен на аплодисменты и прочие тривиальности, Горбачев начинает платить серьезными уступками. В час ночи Шульца разбудил трубный звук. Вначале он думал, что это трубят швейцарцы, но вскоре пришла Роз Риджуэй: «Вам это понравится. Вы именно этого хотели». Шульц широко заулыбался. «Мы возобновили работу в 6 часов утра и достигли удивительных результатов. В 7.30 утра я собрал в своем номере всю американскую делегацию, и мы с удовлетворением обсудили достигнутые в ночь на 21 ноября результаты».

Впервые мы ощущаем эту удовлетворенность. Роз Риджуэй, ответственная за коммюнике: «Нет ничего, с чем они были бы не согласны». К удивлению Рейгана, Горбачева уже не волновали некоторые спорные процессы, он не очень интересовался ими по своей сути. Скажем, политика США на Ближнем Востоке стала восприниматься как естественная. Советские руководители и дипломаты отныне спокойно воспринимали критику американцами линии поведения СССР в Афганистане. Горбачев «проглотил» угрозу американской стороны быть жестче в Никарагуа.

Первый за десятилетие саммит не разочаровал американцев. «К нашему приятному удивлению, — пишет Джек Мэтлок, — советские переговорщики в Женеве отставили свою традиционную позицию и согласились сделать заявление, что необходимо предотвратить «любую войну между нами, как ядерную, так и обычными средствами»72. Так, после десятилетних споров была создана взаимоприемлемая доктрина»71. При этом совершенно неоправданную уступку сделала именно советская сторона. Было оговорено 50-процентное сокращение стратегических вооружений; предусматривалось соглашение по ракетам среднего радиуса действия. В позитивном для США духе были рассмотрены и решены вопросы ядерного и химического нераспространения, меры по обеспечению доверия. Фраза, которая потом много раз повторялась: «Стороны согласны в том, что ядерная война не может привести к победе и не должна быть начата». Условлено было открыть консулаты в Киеве и Нью-Йорке. Приняты программы взаимообмена. Специально был выделен призыв к постоянному диалогу, регулярным встречам министров иностранных дел, дискуссии по региональным проблемам, одобрялись «расширение взаимного посещения стран и контакты граждан». Важно: Советский Союз в лице Горбачева впервые молчаливо согласился с тем, что внутренняя ситуация в СССР может быть предметом американо-советских обсуждений. «Они (Рейган и Горбачев) продемонстрировали согласие в важности разрешения гуманитарных проблем в духе сотрудничества». Почему не внутриамериканские проблемы? Не проблемы прав человека в мире вообще?

Кто дал с советской стороны сигнал? Корниенко был известен по прежним переговорам своей жесткостью. Да и сам характер уступок не мог быть санкционирован никем, кроме Горбачева. Почему тому понадобились значительные уступки? Что заставило его так радовать американскую делегацию? В ответ на традиционные американские обличения поведения СССР в Афганистане Горбачев ответил не стандартными обвинениями США в поддержке муджахеддинов, а выражением обеспокоенности по поводу того, как следовало бы решить афганскую проблему в целом, включая вывод советских войск. Это было новое и для американцев многообещающее. Советский лидер не стал их обличать за поставку «Стингеров» муджахеддинам типа Усамы бен Ладена, убивающих советских летчиков. Он скромно стал обсуждать пути советского отступления, не прося взамен хотя бы приостановки американского вооружения противостоящей стороны в Афганистане. Чудны дела твои, Господи.

Утром 21 ноября 1985 г. состоялась финальная церемония встречи на высшем уровне. Шульц поздравил Корниенко, и тот усмехнулся сардонически. «Да, мы дали вам все, что только можно»74. Позднее, на фоне почти всеобщих поздравлений, обратим внимание на очевидное недовольство главного военного консультанта советской делегации — маршала Ахромеева, высказанное перед депутатами Верховного Совета СССР. «Обещания, данные Соединенными Штатами в Женеве не искать военного превосходства над Советским Союзом, являются пустыми словами»75 . Маршал остается маршалом и за столом переговоров, обольстить боевого офицера труднее, чем любимца партийной фортуны.

Горбачев же, находясь в фокусе мировых средств массовой коммуникации, ликовал несказанно. Пятнадцать часов бесед с Рейганом ему понравились. Горбачеву, по-видимому, стал нравиться сам процесс благообразных встреч с западными джентльменами, завершаемыми пресс-конференциями, транслируемыми по всему миру. Он увидел приятных людей, встречами с которыми интересно «делать историю». Это было приятнее, чем решать «неразрешимые» проблемы внутреннего развития. Женева повлияла на представления политика, прежде варившегося в партийной политике и интригах. Горбачев постепенно понял, что американский ВПК не подстегивает Рейгана, что сам американский президент верит в действенность защиты из космоса. Значит, нужно договориться с ним лично.

Американцам же понравился и Горбачев, и его правая рука — Шеварднадзе. Выступая перед объединенной сессией Конгресса США, президент Рейган сказал: «Как когда-то пуритане с индейцами, мы начали этот диалог с русскими». Рейган увидел в Горбачеве не циничного Макиавелли современного коммунистического заговора. Он увидел взобравшегося на политическую верхушку своей страны руководителя, который ищет новую парадигму миропонимания76. Как оказалось, на него можно воздействовать, если завести провинциального политика в мир джентльменов. Ему там понравится больше, чем на сборищах, сопутствующих очередным пленумам. Рейган пришел к выводу, что на советского лидера можно влиять.

В результате одно искаженное мировоззрение сменило другое. В Женеве сложилась парадигма, практически нетронутой оставшаяся до 1991 г. Судите сами. Президент Рейган заявил Генеральному секретарю Горбачеву, что Советский Союз должен смириться с американской идеей Стратегической оборонной инициативы (SDI), сократить свои стратегические вооружения, уступить во всех региональных конфликтах, признать свою неправоту в области гражданских прав — и только тогда Соединенные Штаты, возможно, пойдут на нормализацию двусторонних отношений. (И в этом случае американская сторона не обещала предоставить даже такую малость, как статус наибольшего благоприятствования или допуск к американским кредитам.)

Если бы попытаться поменять стороны местами, то американцы — несомненно — были бы оскорблены односторонностью предлагаемых уступок. В отношении же СССР они неизменно придерживались своей жесткой линии. И, увы, это, в конечном счете сработало. Но будущего тогда не мог знать никто. По приезде из Женевы президент Рейган сказал, обращаясь к конгрессу: «Соединенные Штаты не могут позволить себе благодушия упиваться иллюзиями относительно природы СССР. Мы не можем представить себе изменения их идеологии и целей»77. О Горбачеве: «Я чувствую, что он понимает нас лучше».

Любопытной видится и новое определение природы компромисса, даваемое американской стороной, природы главного инструмента мировой дипломатии. Роберт Макфарлейн говорит 9 декабря 1985 г.: «Достигнутое в Женеве в прошлом месяце было бы просто невозможно без твердого основания нашей внешней политики в целом, созданного за последние пять лет. Новые возможности, возникают перед нами не потому, что президент изменил свою политику, а именно потому, что он ее не изменил… Советское руководство сделало вывод, которого у него не было еще год назад, что Запад не поддастся на угрозы. Таков урок Женевы»78.

5 декабря 1985 года в закрытом письме президенту Рейгану Горбачев предложил осуществлять инспекции на местах для проверки соблюдения двустороннего моратория. Американское руководство пока молчало. Оно не молчало по другому поводу — докладывая конгрессу о том, что 1986 год стал годом максимальных военных усилий Соединенных Штатов.

Новая дружественность

В то время, когда Горбачев, выполняя просьбу Вашингтона, сворачивал помощь всем, кто так или иначе противодействовал в этом мире американцам (или просто действовал без ясно выраженной на то воли Вашингтона), администрация Рейгана упорно искала места нанесения удара по Советскому Союзу — и в Европе, и в Азии.

Американские стратеги задумались над Афганистаном. Здесь они начали громогласно называть людей типа Усамы бен Ладена «борцами за свободу». Немного пройдет времени, прежде чем эти «борцы за свободу» введут Америку в шок, равный Пирл-Харбору. Но в 1985 году Америка еще не определяла бен Ладена так, как будущий госсекретарь Мадлен Олбрайт: «Кобра, бросившаяся на своих хозяев»..

В тот первый год прихода к власти Горбачеву казалось, что Советский Союз наконец начинает побеждать в отсталой горной стране. Моджахеды отступали, об их последних победах уже начали забывать. Афганцы явно устали от войны, новая советская политика «купить их», кажется, действовала. Советская армия ослабила операции на горных дорогах и укрепила свою мощь в воздухе, делая упор на боевые вертолеты. Государственный секретарь Шульц полагал, что «окно американских возможностей в Афганистане закрывается» и следует спешить оказать давление на русских.

Следующие двенадцать месяцев были определены как решающие: или советские вертолеты дадут Москве контроль над афганским небом, или противники СССР найдут противоядие. Пока вертолеты не знали преград, они диктовали свою волю с небес. Использованные моджахедами британские зенитные «Блоупайпс» и швейцарские «Эрликон» помогли восставшим афганцам сбить несколько советских вертолетов, но ситуация в целом продолжала меняться в советскую пользу. Одним из решающих было мнение Мортона Абрамовича, директора отдела разведки государственного департамента: «Я полагаю, что существующее давление на Советы недостаточно. Мы должны ввести в дело американский «Стингер» — посылаемый руками ракетный комплекс, наиболее эффективный против вертолетов и самолетов, летящих на малой высоте».

Столкнулись интересы Центрального разведывательного управления (которое, собственно, вело войну с той стороны) и министерства обороны, контролировавшего «Стингеры». Пентагон боялся попадания этих ракетных комплексов в советские руки — особая технология, уникальные военно-технические решения, способные нанести страшный удар по американским целям, если попадут в руки антиамериканских сил. А государственный департамент боялся еще и отчуждения Советского Союза, если тот узнает о новой поддержке американцами моджахедов. Сладко улыбавшиеся Горбачеву, американские дипломаты боялись обнаружения своего лицемерия. Однако победили ястребы, которых было немало вокруг Рейгана — Шульца — Чейни: «Мы поможем борцам за свободу в Афганистане стать максимально эффективными. Несмотря на все препятствия, мы передадим им «Стингеры… Следовало поддержать идею Мортона Абрамовича до логического конца»79. Глава ЦРУ Билл Кейси оказал всю возможную поддержку. «Стингеры» стали играть огромную роль в борьбе за контроль над Афганистаном.

Горбачев должен был знать об этом. Именно он теперь посылал советских воинов в далекую горную страну, и именно он пожимал руки тем, кто начал изгонять советские вертолеты с афганских небес. Дальняя авиация не была точной; вертолеты же теперь становились целью эффективных «Стингеров». Одним из первых его взял в руки Усама бен Ладен. И могилы советских летчиков стали оборотной стороной горбачевской дипломатии.

Не менее активны были антисоветские действия политики Рейгана в Восточной Европе. Любые трещины в отношениях между социалистическими странами брались государственным секретарем Шульцем на вооружение. В декабре 1985 г. он «прощупал» потенциал отхода от СССР Румынии, а затем Венгрии, где «давление социализма начало ослабевать». Любезничавший с Шульцем Янош Кадар не знал тогда о записях государственного секретаря: «Кадар безнадежно измаран подавлением венгерского восстания 1956 года… Венгрия нуждается в новом поколении лидеров. Кадар хотел посетить Соединенные Штаты, но мы согласны были лишь с увеличением числа венгров, выезжающих в США. Я обсуждал нашу политику в отношении Восточной Европы с коллегами и решил отныне оказывать более твердый нажим с целью изменить курс этих стран»80. Шульц назвал свой курс здесь «политикой эрозии. Мы хотели сделать невозможным для Советского Союза получать нечто полезное из Восточной Европы».

На фоне женевских любезностей это было лицемерием большого калибра. Тот же Шульц никогда не упускал возможности укорить Горбачева и его команду — в случае поддержки Советским Союзом любого из недружественных Америке режимов и стран. Такую манеру ведения дел трудно назвать даже «двойным стандартом», американцы подрывали зону влияния СССР без зазрения совести — как дело своей чести. Джентльменов в данном случае найти было трудно. Но почему молчал Горбачев? Ведь его молчание оборачивалось чистокровным поражением его страны и гибелью ее граждан.

Американцы задумываются

«Разведывательное сообщество» Соединенных Штатов было в отношении анализа и оценки Кремля далеко не на высоте. Государственный секретарь Джордж Шульц пытался выяснить оценку Лэнгли в отношении борьбы внутрикремлевских фракций. Расширенное заседание с оценкой такого рода состоялось в госдепартаменте 6 ноября 1985 г. Общим выводом стало следующее: в кремлевском руководстве борются две фракции. Сторонников ослабления ритма реформ возглавляет член Политбюро Егор Лигачев. За ускорение ритма реформирования выступает Борис Ельцин (первое о нем упоминание на таком американском уровне). Горбачев стремится сохранить позицию в центре, чтобы владеть господствующим положением.

Гейтс (ЦРУ) полагал, что в кремлевском руководстве не существует единства в вопросе об отношении к Западу. Нынешнее руководство выросло в эпоху жесткого противоборства с Западом. И оно копит силы для нового броска. Еще раз Гейтс «Горбачев не урезал средств на военные исследования и разработки, он шлет потоки оружия в районы региональных конфликтов».

Джордж Шульц выразил полное несогласие с оценкой Гейтса. Советы фактически признают, что «доктрина Брежнева» мертва. Советы намереваются покинуть Афганистан. Они стали значительно менее активными в других конфликтных районах. Нетрудно заметить изменения в ряде стран Организации Варшавского Договора. В восточном блоке назревает сдвиг огромной тектонической силы. Шульц отказывался признавать в качестве серьезных опасения ЦРУ, что Варшавский Договор готовится ко второму раунду «холодной войны». Американские дипломаты напомнили, что Горбачев дошел до того, что готов едва ли не извиниться за поруганную «пражскую весну» 1968 года.

Шульц имел основания делать свои радикальные выводы. В ноябре 1985 г. советские представители пошли на прежде неслыханное — попросили о помощи мирно выйти из Афганистана. Вернувшийся из Западной Европы американский дипломат Джон Уайтхед говорит о чувстве, что «они движутся навстречу нам». Шульц все более настойчиво характеризует Горбачева, как пытающегося «изменить свою систему». Следует помочь ему. Внутри советской системы ускорителем его распада будет Ельцин. Изнутри и извне Горбачев будет испытывать давление в сторону изменения советской системы в сторону, более приемлемую для США.

18 ноября 1985 г. государственный секретарь Шульц сказал президенту Рейгану: «Мы должны создать такие условия, которые заставляли бы Горбачева обновляться столь долго, насколько он способен. Особенно драматические изменения намечаются в сфере ракет средней дальности (РСД) и по поводу Афганистана»81. При этом госсекретарь признал, что прежние американские знания о Советской России ограниченны, что в деле появился новый фактор: Горбачев превращается в своего рода «архангела Гавриила». Он прилагает усилия, чтобы изменить точку зрения советской верхушки в пользу податливости — ему нужно в этом помочь. «Америка должна основывать свою политику на собственных интересах, имитируя уважение к чужим интересам».

Быть в центре внимания

Чем более широковещательными были декларируемые им инициативы, тем больший внутренний восторг они вызывали у необычного советского лидера. Страсть вызывать немое изумление стала превозмогать в нем все. В том числе и ответственность за будущее Советского Союза как мировой державы.

15 января 1986 г. через посла Добрынина Горбачев присылает Шульцу послание, в котором говорится о его намерении через несколько часов выступить по советскому телевидению. Так в январе 1986 г. Горбачев выдвигает идею уничтожения всего ядерного оружия на Земле к 2000 г. посредством трехступенчатого разоружения. (При этом Горбачев объявил в одностороннем плане о введении Советским Союзом моратория на ядерные испытания.)

Для нас, доживших до этого года, ясно видно, насколько фантастически немыслима эта идея, по крайней мере, для пяти мировых держав. Но Горбачев все больше ценит немыслимый допинг массового восторга, буквального оцепенения от безумной смелости советских предложений. Человек, который, несмотря на все усилия, так и не решил проблемы сельскохозяйственного производства Ставрополья, решил оставить подобные мелкие проблемы в тени глобального геополитического переворота. Сам способ сделанного предложения выявил у американцев главное в затее Горбачева. Посол Мэтлок: «Способ, которым делал свои предложения (в письме, открываемом прессе сразу же, как только это письмо прибывало к адресату), возбуждал подозрения, что главный интерес Горбачева лежал в сфере пропаганды»82. Американцы оценили эту актерскую тягу «быть в центре внимания» и решили на ней сыграть. А мы, сироты этой прихоти, сидим у руин государства, в котором родились, которое нас воспитало и образовало. Сидим как жертвы немыслимого честолюбия одного человека.

При этом Горбачев основывался на ряде положений, явно неприемлемых американцам: определяя ракеты средней дальности как стратегические; включая британские и французские системы в общую структуру Запада; ставя условием полный отказ от СОИ.

Нужно сказать, что первоначальная реакция президента Рейгана на послание генсека Горбачева с предложением «реализовать наше общее желание — ликвидировать ядерное оружие» — была недоуменной: президент заявил, что он «никогда в жизни не делал подобных заявлений». Общее? Лишь позже Рейган вспомнил, что, сидя рядом с Горбчевым перед камином на вилле «Цветок воды», он неожиданно возмечтал о ликвидации всего ядерного оружия на Земле. Но кто же мог предположить, что глава советского государства столь серьезен?

Государственный секретарь Шульц сразу увидел это стремление завладеть мировым влиянием, о чем говорит его звонок министру обороны Каспару Уайнбергеру: «Пусть Пол Нитце и Ричард Перл немедленно обсудят это письмо. Мы должны использовать его пропагандные качества»83. Американская верхушка твердо договорилась о следующем: постоянно приветствовать разоруженческие инициативы Горбачева, создать ауру «чуда» вокруг его немыслимых прежде предложений. Шульц звонит директору ЦРУ Уильяму Кейси: «Билл, мы получили нечто важное от Горбачева. Мы должны приветствовать предложения Горбачева, обстоятельно ответить на них и создать общую рабочую комиссию по реализации этих предложений».

Уступки

Горбачев уже определяет для себя, что подлинную сенсацию вызывают немотивированные (словно от широты русского характера) уступки американской стороне. И немедленно делает такую уступку: до сих пор одной из базовых позиций советской стороны была тесная взаимосвязь решений в трех сферах ядерных переговоров — ракеты средней дальности, инспекции на местах и переговоры по стратегическим вооружениям. (То была старая «аксиома Громыко».) Теперь глава советского государства соглашался на договоренности в отдельно взятых вопросах, безотносительно к тупику в «соседних» вопросах. Возникло чрезвычайно многообещающее для американцев разъединение.

Со своей стороны, обозревая весь период, Шульц с гордостью пишет в мемуарах, что «мы не сделали ни одной уступки». Вот чем гордился второй человек в американском правительстве. Президент Рейган немедленно создал группу специалистов, которым было поручено обсудить советские предложения — словно принять неожиданные трофеи. Пол Нитце возглавил американскую команду военных переговорщиков в военной сфере, а Роз Риджуэй возглавила обсуждение всех остальных проблем (гуманитарных и прочих).

С советской стороны наиболее примечательной личностью в переговорном процессе стал маршал Ахромеев, сопредседатель совместно с Полом Нитце комиссии по вооружениям. Он стал фаворитом американцев с первых слов, когда он назвал себя «последним из могикан», намекая на то, что он один из последних непосредственных участников Второй мировой войны. Послушаем, что говорит об Ахромееве его коллега Пол Нитце: «Ахромеев — первоклассный переговорщик… Это человек большого мужества и сильного характера». А вот второй человек в американской команде — Ричард Перл: «Ахромеев достаточно хорош. Он успешно спорит с послом Карповым»

Параллельно инициативам Горбачева весной 1986 г. министр иностранных дел Шеварднадзе в значительной мере меняет состав групп переговорщиков. Сторонники жестких правил и «устаревших» аксиом уступают место таким пустопорожним чиновникам с гибким спинным хребтом как Г. Кутовой. Особое значение имела созванная 23 мая 1986 г. конференция советских дипломатов, на которой прежний грузинский милиционер на русском (со страшным акцентом) объяснял профессиональным дипломатам достоинства «нового мышления» Горбачева. Общее распоряжение: не держаться старых догм и быть более восприимчивым к постулатам противостоящей стороны. Вскоре американцы обнаружили, что их наиболее «жесткие» партнеры ушли с переговорной арены, а их место заняла новая плеяда фактически сбитых с толка дипломатов, которая при этом была гораздо приятнее в манерах и менее привержена догмам. «Молодые профессионалы с превосходными лингвистическими данными и манерами поведения в обществе стали выходить в первый ряд с невероятной скоростью. Шеварднадзе начал создавать дипломатическое окружение, руководствуясь собственным разумением»84.. Так пишет американский специалист.

Американские дипломаты обсуждали проблемы взаимодействия с советской стороной на встрече послов Америки в Европе 8 июня 1985 г. Посол в СССР Артур Хартман описывал последнее выступление Горбачева в Ленинграде. «Горбачев читает несколько предложений, а затем обращается к публике с многословными разъяснениями. Горбачев говорит как баптистский священник. Он перепутал всю советскую бюрократию, он говорит о «духовных ценностях» и о «новом советском человеке»85.

День без мировой сенсации, без потрясающей инициативы был для Горбачева пуст и бессмыслен. Рейган не произвел на него особенного впечатления. Его зацикленность на СОИ смотрелась некоей внутренней слабостью. Всгреча с ним давала Горбачеву возможность ощутить себя не только моложе, но гибче, умелее, гуманнее, предприимчивее. Мировая пресса и телевизионное сообщество создают арену, на который президент с опытом Голливуда был слабее южнорусского политического таланта. Ощущая это, Горбачев жаждал встречи.

В начале осени 1986 г. он предложил рандеву «посредине» между Москвой и Вашингтоном. Американская сторона выдвинула в качестве места встречи исландский Рейкьявик. Такой выбор не всем казался ординарным. Вот что отмечает посол Мэтлок: «Исландия не была нейтральной страной, подобно Швейцарии, но была одним из натовских союзников Америки, и поэтому, в политическом смысле, Горбачев проделывал значительно больше половины пути»86.

Глава 4

В СТОЛИЦЕ ИСЛАНДИИ

«Советы нуждаются лишь в небольшом поощрении, чтобы вести дела на западных условиях»

Джордж Шульц, 1985 г.

Канун Рейкьявика

Государственный секретарь Шульц размышлял над природой Советского Союза в присутствии президента Рейгана: «Советы имеют лишь одно преимущество, лишь одно Советы делают лучше нас — реализация военной силы, способность разрабатывать, производить и устанавливать точные, мощные, мобильные баллистические ракеты…: Поэтому мы должны сосредоточиться на их сильном месте, мы должны настаивать на сокращении баллистических ракет. А единственный способ добиться сокращения баллистических ракет — это вести умелые переговоры. Именно это наиболее важно для безопасности Соединенных Штатов. Мы должны начать серьезные переговоры в 1986 г.»88. Рейган и Шульц 24 января 1986 г. условились создать специальную группу дипломатов и разведчиков для ведения переговоров с СССР по вопросам вооружений.

Американцы ощутили шанс. Рейган и Шульц были удивлены тем, как умело Горбачев поставил под свой контроль все Политбюро. Письмо Горбачева Рейгану требовало ответа. Предчувствие поразительного поворота сил охватило американских лидеров. Горбачев стал обещать многое. Признаками перемен был отпуск из ссылки диссидентов Сахарова и Щаранского.

Как помочь союзу неортодоксальных и «проамериканских» сил в Москве? Американское руководство решило, что, прежде всего, следует использовать проявивший себя «комплекс неполноценности» советской стороны, который требовал постоянного самоутверждения. Американская дипломатия затвердила правило: делай вид, что воспринимаешь серьезно горбачевские предложения о денуклеаризации планеты, но всегда помни, что подобный фантазм для Америки неприемлем никоим образом. Как говорила замгоссекретаря Роз Риджуэй, «отказ от ядерного оружия означал бы потерю особого типа американского преобладания; и такой поворот событий потребовал бы колоссального военного строительства конвенционального типа»89. Отсюда вывод: делать сочувственный (и даже восхищенный!) вид, но никогда не воспринимать всерьез горбачевские призывы «очистить Землю от ядерного оружия до 2000 года».

Американцы прилюдно вежливо одобряли саму идею; но по существу они не принимали этого варианта толстовства всерьез. Никто в мире не смог бы убедить американскую сторону лишиться главного инструмента их глобального преобладания. Теоретик и практик переговоров Пол Нитце говорил определенно: «Сорок лет мира дало нам ядерное оружие, сможем ли мы уйти из этого гарантированного мира в нечто невообразимое?» Ему вторил американский посол в Москве Артур Хартман. «В Европе наши союзники опираются на американское ядерное оружие, которое позволяет противостоять советскому обычному оружию». Итак в лицо говорить Горбачеву о моральной притягательности безъядерного мира; а в реальной политике не забывать о том, что ядерное оружие являет собой основу американской мощи в мире.

Вопреки всем потокам горбачевских надежд, американская сторона вовсе не намеревалась участвовать в политике quid pro quo («ты мне, я тебе») ни на глобальном, ни на региональном уровне. Убедительный пример — Афганистан. Как ни умоляло горбачевское руководство хотя бы ослабить поток американских вооружений афганским «борцам за свободу», Вашингтон твердо стоял на позиции максимизации ущерба Советской Армии до, во время и после выхода Советской армии из этой страны.

Важной частью американской стратегии был выбор своих фаворитов, прямая (а чаще косвенная) их поддержка на всех постах в советской иерархии. Триада Горбачев, Шеварднадзе, Яковлев была определена в Вашингтоне достаточно быстро. Но были попытки подключить к «прозападной» партии и других ответственных лиц. Так, американцы доподлинно знали, что посла Анатолия Добрынина вызвали в Москву 11 февраля 1986 г. для дискуссий именно по американской теме. Косвенные и прямые признаки говорили о том, что «внутренний голос» зовет Горбачева в Вашингтон; советский вождь жаждал показать себя на самой высокой сцене. Давать скороспелое приглашение американская сторона не намеревалась, не желая уменьшать притягательность приглашения. Шульц мог позволить себе поупрямиться, словно визит в США был ценностью сам по себе,

Горбачева теперь безумно влекут всякие миротворческие форумы. Например, тот, что был собран в Москве под претенциозным заглавием «За безъядерный мир, за выживание человечества». Горбачев лично открыл его в Кремле 16 февраля 1986 года в присутствии тысячи делегатов, прибывших со всех концов Земли. В этой речи он говорит подлинно адекватные происходящему слова: в Советском Союзе происходят подлинно революционные перемены, «имеющие огромное значение для нашего общества, для всего мира… Следует сконцентрироваться на конструктивных усилиях».