Помоги проекту - поделись книгой:
Очень уж по душе Павле пришлась Ольга. С виду тихонькая, стеснительная и какая-то не деревенская — светлая, таких только на картинках и рисуют, а в руках у нее все горит. На ферме дела управит, переоденется в чистенькое платьице, фартучек подвяжет и все норовит что-то делать. Пока Валька за водой сряжается, она уж у колодца — легкая на ногу! Во всем помогала: избу вымыть, половики перестирать, постельники свежей соломой набить, и одежонку, какая порвалась, починить. Давайте, говорит, картошку-то выкопаем, пока я здесь, все равно она уж больше не вырастет!
А что, пожалуй, пора картошку копать. И лошадь кстати — не надо мешки с поля на себе носить…
Сумеречно сентябрьское утро. Долго ночная темь борется с дневным светом…
Грузить на телегу бидоны с молоком обычно помогала Мише-Маше Валентина. Но с тех пор, как на ферме появилась молоденькая подменная доярка, сюда по утрам и вечерам стал наведываться Виталий. Он один, играючи, поднимал тяжелые фляги на повозку, изумляя этим молоковоза.
— Гы… Во сила!.. — говорил Миша-Маша, опасливо косясь на большие красные руки Виталия, и шел искать Валентину.
Когда Виталий приходил на ферму, Валентина старалась уединиться. Она уходила либо чистить коров, либо мыть порожние бидоны и подойники, а иногда тихо стояла в углу коровника, ни о чем не думая. Случалось, из избушки, откуда Виталий выносил бидоны, доносился беззаботный смех Ольги, и тогда сердце Валентины сжималось и ныло…
— Ты чо тут стоишь? — спросил Маша-Маша, заметив Валентину возле яслей.
— Тебя жду.
— Гы!.. — расплылся в улыбке молоковоз. — А чо, брат-то у тя жениться на Ольке будет?
— Пускай женится. Не жалко.
— Гы… А я на тебе женюсь. Хочешь? — и Миша-Маша тянул к девушке слабые немужские руки.
— Уйди, жених! — с тоскливым отчаянием сказала Валентина.
— А чо? Я могу…
— Сначала бороду вырасти.
— А чо — борода? На чо тебе борода? Без бороды лучше — бриться не надо!
Миша-Маша неожиданно сунулся к Валентине и обхватил ее, широкую и крепкую.
— Все равно женюсь! — сопел он, тычась дряблым лицом в ее грудь.
Валентина стояла, безвольно опустив руки, и тупо смотрела перед собой широко раскрытыми серыми глазами.
«Ох, если бы ты был настоящим парнем!..» — с горечью и обидой подумала она.
А Миша-Маша кряхтел:
— Теплая ты экая, мяккая… Ы-ых!..
Валентина встрепенулась, будто очнулась от тяжелого сна, глаза ее ожили, сверкнули раздражением.
— Отстань! Как теленок… Надоел! — она упруго отпрянула и резко оттолкнула от себя Мишу-Машу. Тот едва устоял на ногах.
— Гы… Сильная, стерва!.. Ужо погоди, обротаю!..
Валентина, не зная, что делать, куда себя деть, отошла к окну, взяла скребницу и стала чистить корову.
Миша-Маша исподлобья долго смотрел на нее маленькими раскосыми глазками, потом выругался и вышел на улицу.
Все бидоны были погружены, и Виталий уже перевязывал повозку.
— Ты где это гуляешь? Ждешь, когда все наготове сделают? — сказал он молоковозу. Гляди, а то и зарплату твою я получать буду.
— Тебя не просили! — огрызнулся Миша-Маша. — Я бы сам все сделал! — и, усевшись на телегу, ожесточённо огрел кнутом лошадь. — Нно, пшла-а!..
Старенькая каряя кобылка взмахнула хвостом, прижала уши и тяжелой рысью побежала по грязной дороге; забрякали бидоны, заскрежетали колеса…
Из избушки выбежала Ольга.
— От шальной! — она засмеялась.
Виталий взял ее за руку.
— Ну что, пошли домой?
В окошко коровника Валентина видела, как Виталий и Ольга брели к дому. Они о чем-то тихо говорили и шли так близко друг возле друга, что плечи их соприкасались.
— Благодать парню! — вздохнула Валентина. — И Ольге повезло… Пусть. Она — хорошая… Тоже в своем Малинине ничего, кроме овец, не видела…
…Павла не удивилась, когда Виталий сказал, что ему надо сходить в Малинино. Она только спросила:
— Один пойдешь?
— Зачем же один? С Олей. Ты уж завтра подои коров за нее.
— Коров-то подою… Больно уж скрута ты надумал…
— А чего тянуть-то?
— Да я ничего… А жить где будете? Здесь?
— Там, на центральной. Председатель же квартиру обещал подыскать.
— Чего — квартира? Поговорим-ко с отцом. Новый-то дом можно перевезти… И живите, с богом!
— Это долго. Дом и вам еще пригодится. На будущий год всяко переедете.
— Ну, смотри сам…
На утренней дойке Валентина была необычно сумрачна, ходила по двору быстро, расплескивая молоко, гремела ведрами, по-бабьи грубо и резко ругала коров. Павла, молчаливо наблюдавшая за дочерью, не выдержала:
— Чего ты сегодня, как с цепи спущенная?
— А что я, хохотать должна? С какой радости? — рыкнула Валентина, ожесточенно вытирая тряпкой вымя коровы, отчего та беспокойно переступала ногами и настороженно косила на доярку фиолетовый глаз. — Да стой ты, падина лешаковая!.. — Валентина в сердцах ткнула корову кулаком в пах.
— Чего бесишься? Ежели что не по уму — сказала бы, а то злишься впусте!
— А чего говорить-то? О чем говорить? Вы без меня все решили. Все по-своему, будто меня и нету. Виталька женится, на центральную переедет, а Валька таковская, и в лесу поживет! — она зажала коленями подойник и быстро-быстро заработала руками; упругие струйки бились о жесть, молоко брызгало в лицо.
— Неладно говоришь, девка! — с легким укором сказала Павла. — Ежели бы ты замуж выходила — слова бы не сказали, где сприлюбится, там и живи!
— Замуж!.. За мерина я пойду замуж? Или за Мишу-Машу?
— Вот вернется Ольга, и поди ты в отпуск. Съезди в дом-то отдыха, на людей погляди…
— Да я, мама, с людями уже говорить разучилась!
— Ну, тогда не знаю.
— Во-от!.. Не знаешь, так тоже молчи… Уйду я от вас. Надоело все, — отрешенно сказала Валентина. — Живите вы здесь хоть век свой!..
— Пустое говоришь, девка! — вздохнула мать.
Валентина молчала: она сама знала, что говорит пустое.
Декабрь сыпал и сыпал снегом. Медвежья Лядина утопала в сугробах, которые голубоватыми острыми гребнями тянулись к самым крышам домов. Казалось, зима решила похоронить деревеньку, сравнять ее с окрестными полями, что расстилались по склонам холма.
В темные зимние ночи, как низкая, готовая вот-вот погаснуть, звезда, светился на горе одинокий желтый огонек. И, как звезда, он гас в морозной мгле, а под утро снова слабо мерцал на белой вершине холма, возвещая о том, что здесь еще теплится жизнь.
А на рассвете, будто из сугроба, поднимался над крышей Гоглевых белесый, с просинью, дым. Он медленно плыл мене опустевших домов, сползал в ложбину, редел и таял. Так редела и таяла с годами сама Медвежья Лядина. Ведь раньше и дымы струились над деревней густо и ложились в низине плотным, долго не рассеивающимся туманом.
Как и прежде, на проселке утром и вечером скрипели полозья: это бессменный Миша-Маша приезжал на хутор за молоком. И молчаливая Валентина опять помогала ему грузить на дровни тяжелые фляги. Потом скрип саней смолкал вдалеке, и невольно думалось, что эти звуки больше уж не потревожат первозданную тишину Медвежьей Лядины.
Но наступал новый день, и все повторялось: и желтый огонек, и дым над крышей, и скрип полозьев на проселке…
МЕДВЕДЬ стонал в кустах. Мы стояли на краю овсяного поля и жадно курили, прислушиваясь к этим хрипловатым тягучим звукам. И было нам не по себе.
— Может, попробуем добить? — предложил я, досадуя, что не уложил зверя наповал.
— Ничего не выйдет, — ответил лесник и достал фонарь. — Смотри!
Узкий, как лезвие ножа, голубоватый луч вонзился в кусты. Стоны мгновенно смолкли. Но как ни пытался я разглядеть медведя, не смог увидеть ничего, кроме причудливого переплетения веток и теней от них.
До ближней деревни далековато, а ночь выдалась теплая, и лесник предложил переночевать в сосновом бору, за полем. У нас был чай и котелок — литровая консервная банка — и мы с аппетитом ели черный хлеб с дешевой колбасой, по очереди запивая чаем.
Лесник, обычно веселый и разговорчивый, на этот раз был молчалив и угрюм. Что-то тревожило его. Неужели мой неудачный выстрел? Да и не такой уж он неудачный, раз медведь не нашел сил покинуть кусты на меже. Лучше, конечно, когда зверь падает замертво, но ведь с медведем такое бывает редко: он очень крепок на рану. И лесник это хорошо знает, он — старый медвежатник.
После ужина мы подкинули дров в костер и улеглись на хвою.
— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — предложил лесник.
— Да, конечно! — отозвался я.
Он скрутил цигарку, раскурил ее и начал рассказывать глуховатым тихим голосом:
— Это было тринадцать лет назад. Тогда я был промысловиком. Ловил капканами куниц, ходил на белку, охотился на лосей, отлавливал люминалом лисиц. Медведей в ту пору было в наших краях много, считались они вредными — стреляй хоть круглый год без всяких лицензий! Но я на них не охотился — не умел, да и интересу к медвежьей охоте, не чувствовал. И вот как-то получаю я из Москвы письмо. Какой-то Силаков Алексей Афанасьевич пишет, что желал бы провести отпуск на охоте в наших лесах, и что его особенно интересуют медведи. Подивился я, откуда он адрес мой узнал, однако ответил все как есть: медведи водятся и на овсы ходят, только я на них не охочусь. Но если, мол, приедете, компанию могу составить. Описал, как попасть в наши края.
Он приехал в середине августа. Пятнадцать километров от пристани топал пешком под проливным дождем по раскисшей дороге. Дома у меня оказалась одна старшая дочь, Любаша. После десятого класса предложили ей остаться в школе лаборанткой, она согласилась, вот и жила все лето дома. Она, конечно, дала гостю сухую одежонку, чаем его напоила.
А я кротоловки осматривать ходил и дождь пережидал в соседней деревушке. Прихожу — гость уж на печке отогревается: хоть и лето, а погода зябкая стояла. Познакомились. С виду ему лет тридцать пять. Ростом с меня, но в кости много шире — крепкий мужик!
Я первым делом за чай, и его приглашаю.
— Ну что ж, — говорит, — за компанию и черти в рай попадают!
Достал он из своего мешка флакончик охотничьей, граммов этак на триста, и подает Любаше:
— Будь добра, красавица, разлей нам. На удачу.
Любаша смутилась, но флакончик взяла, разлила водку.
Выпили за знакомство, и он сразу о медведях речь завел. Слышно ли, что звери на овсы ходят или скотину беспокоят, много ли ягод в лесу, большие ли перелески между деревнями, велики ли поля… Я рассказал ему, что знал, и вижу: недоволен гость, бумагу достал, карандашик, что чернилами пишет, и просит схемку соседних колхозов начертить. Нарисовал я все, как умел, а он просит отметить, где вырубки, где черничники и старые ельники, где болота.
Местность я свою знал хорошо и весь листок ему пометками искрестил. А сам думаю: по бумажке, приятель, немного наохотишься!..
Перед его приездом я кой у кого спрашивал о медведях и знал, что в колхозе имени Кирова мишка наведывался в овес. Но туда далеко, верст двадцать. И рассчитывал я пройтись с москвичом по ближним полям. Ему пока ничего не говорю: интересно, чего он дальше плановать будет.
Расспросил он меня обо всех мелочах и говорит:
— Значит, на примете ничего нет? Жаль. Тогда для начала съездим в разведку вот сюда! — и ткнул карандашиком в колхоз имени Кирова.
Надо же такому совпадению случиться! Неловко мне стало, что умолчал о вестях из этого колхоза. Можно, говорю, и туда, только машины в те края не ходят — дорога тракторами разбита.
— А мы пешочком. Часика в четыре, встанем и потопаем!..
Приготовили рюкзаки, осмотрели ружья. У него ружьишко видное — ижевка двенадцатого калибра, бескурковка. У меня — тулка. Еще с часок языками поляпали о том, о сем и пораньше улеглись спать. Я Любаше наказываю, чтобы будильник завела, а Афанасьевич с постели:
— Не надо, и так встанем. Зачем всех будить?
Но дочка все же крутнула пружинку. Так, на всякий случай.
Под утро, будильник еще не тренькнул, гость поднялся. Любаша встала, чтобы мать не тревожить, самовар поставила, на стол собрала. Попили мы чайку и в половине четвертого вышли из дому. Дочка дверь за нами пошла запирать.
— Пожелай нам, Любушка, ни коготка, ни хвостка! — сказал Афанасьевич.
Дочка только прыснула в ответ — никогда такой поговорки не слыхала — и махнула рукой.
Всю дорогу Афанасьевич рассказывал о зверях да птицах. Был он ученым зоологом и всякую пичугу по голосу узнавал и подражать ей умел, о любой букарашке столько рассказать мог, что такого нигде и не вычитаешь! Я и не заметил, как мы в колхоз пришли.
Поделиться книгой: