Помоги проекту - поделись книгой:
Некоторое время спустя пришла Сейди и взяла в руки кувшин с вином. Рейчел поглядывала, не появится ли снова давешняя рыжеволосая девушка, но та не вернулась.
Когда они вошли в дом на Эббигейт-стрит, он был погружен во тьму. Ричард зажег единственную свечу, чтобы освещать им путь, пока они шли наверх по лестнице в спальню. У Рейчел не осталось никакого впечатления от ее нового дома, она лишь заметила, что на нижнем этаже был пронизывающий холод, деревянные ступени скрипели и что верхняя комната была просторная, хотя и с низким потолком. Кровать с пологом стояла в центре, белье было смято. Воздух казался затхлым, – похоже, окна здесь открывали редко. Да и простыни, судя по всему, давно не меняли. «Все это лишь от отсутствия женщины, которая за всем присмотрела бы», – попыталась уверить себя Рейчел. Ричард поставил свечу на ночной столик и встал напротив жены у изножья кровати. Легонько покачиваясь на ногах, он сплел свои и ее пальцы. В свете свечи его лицо казалось мягким, он улыбался. Улыбка на лице Рейчел была менее уверенной, и она теперь пожалела, что не выпила за ужином больше вина. Ей так хотелось как следует запомнить эту ночь, самую главную в ее жизни. Воспоминание о ней должно было надолго сохраниться в памяти у нее и у Ричарда, принадлежать только им двоим, но теперь, когда дошло до главного, она испугалась, не знала, что делать, и жалела, что чересчур трезвая и отдает себе отчет в происходящем. Ричард нежно ее поцеловал, раздвигая ей губы своими губами, и Рейчел стала ждать, не появится ли у нее какое-нибудь иное чувство, кроме желания с отвращением отпрянуть из-за неприятного запаха винного перегара и вкуса бараньего жира на его губах. «Мама тоже поначалу не любила отца. А тот был хорошим человеком». Поцелуи Ричарда стали настойчивее, и вскоре он принялся стаскивать с нее одежду.
– Рейчел, моя милая женушка, – бормотал он, целуя ее в шею.
Не уверенная в том, как следует себя вести, Рейчел подняла руки и стала вытаскивать шпильки из волос, как она обычно делала перед тем, как лечь спать. Шпильки упали на пол, когда Ричард повалил ее на кровать и сам лег сверху.
Ей бы хотелось иметь больше времени, чтобы привыкнуть к его телу. То, как сильно оно отличалось от ее собственного, смущало Рейчел – широкие плечи, немалый вес и гладкая кожа с веснушками, которые она могла разглядеть при свете свечи. Его торс казался таким твердым, таким теплым. Она потрогала его бицепсы и вообразила себе находящиеся под ними кости – такие же прочные и гладкие, как ручки кресла из черного дерева. Вес мужа давил на грудь, и ей было трудно дышать. Хотелось бы увидеть то, что у него между ног, чтобы знать, как эта штука себя ведет, потрогать пальцами прежде, чем та коснется ее лона, но такая возможность не представилась. Тяжело дыша и бормоча бессвязные нежности, Ричард грубо вошел в нее, не вспоминая о правилах галантности. Двигаясь взад и вперед, он застонал, и Рейчел крепко сжала его плечи, сильно зажмурившись от боли и ощущения странности всего происходящего. «Он мой муж. Это нормально». В конце концов чувства, которые она испытывала, стали всего-навсего неприятными, и она попыталась найти успокоение в мысли, что теперь ее долг выполнен и еще один важный этап пройден. Супружеский договор скреплен печатью, и ничего уже не поправишь. «Теперь я ему принадлежу», – мысленно проговорила она и только сейчас задумалась над тем, какую странную и ограниченную свободу дает женщине брак.
1803
На другой день, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, Пташку накормили завтраком из подслащенной медом овсянки с молоком. Она ела, пока живот не надулся, как барабан. Через окно лился тусклый, холодный свет. Скворцы, ночевавшие в ветвях каштана, улетели, а по двору расхаживали белые крапчатые курицы, выискивая зернышки. Завтракали на кухне, сидя за тщательно отдраенным щербатым дубовым столом, на скамьях, покачивающихся на неровном полу. В очаге полыхал только что разведенный огонь. На Элис было синее платье с широким кружевным воротником, слегка потрепанное на манжетах, но все равно самое красивое из всех, которые Пташке когда-либо доводилось видеть. На женщине постарше, которую звали Бриджит, было коричневое шерстяное платье и передник. Пташке никак не удавалось понять, в каких отношениях приютившие ее женщины. Иногда казалось, что это молодая хозяйка и пожилая служанка, но, когда они начинали говорить, это ощущение пропадало.
– Сколько тебе лет, Пташка? – спросила Элис.
Пташка уставилась на нее широко раскрытыми глазами. Она понятия не имела, сколько ей лет.
– Она не знает. Откуда ей знать? Там, откуда пришла эта девчонка, день рождения не справляют. Скорее всего, мать родила ее в поле, на котором работала, и, когда это произошло, не потрудилась записать день и месяц. Да и год тоже, – сказала Бриджит.
– Так, значит, ее родные – крестьяне? Что ж, Пташка, тебе повезло. Считай, ты заново родилась на свет. Вчера ты была бродяжкой и воровкой, а сегодня – крестьянский ребенок, – проговорила Элис с улыбкой.
Она заплела волосы девочки так, что посередине образовался прямой пробор, и уложила косички в узел на затылке. Пташка подумала, что это ужасно красиво. Но Бриджит только сердито хмыкнула:
– Можешь придумывать все, что хочешь. Можешь баловать свою новую любимицу как угодно. Она вполне могла бы оказаться одной из тех девочек, которых в сказках берут себе феи.
– Феи! Ты только послушай! – воскликнула Элис, обращаясь к Пташке. – Между прочим, когда я была маленькая, я любила воображать себя феей!
– Ну тогда ладно. Похоже, я не добьюсь от тебя ни одного разумного слова до тех пор, пока твоя новая подопечная тебе не надоест, – сказала Бриджит.
Пташка молча слушала и внимательно наблюдала за Бриджит. Когда ее покровительницы занялись своими делами и перестали обращать на нее внимание, Пташка дотянулась до ложки с медом и, капая им на стол, быстро сунула в рот. Взрыв восхитительного вкуса – сладкого и сильного.
– Ой! Маленькая грязная чертовка! – вскричала Бриджит, схватилась за ложку и выдернула ее изо рта девочки, хотя та и старалась удержать зубами деревянные края.
– Пусть бедняжка поест меду, Бриджит! Разве ты не видишь, какая она тощая! – вмешалась Элис.
– Если эта замарашка хочет здесь остаться, ей нужно привыкнуть быть полезной и выучиться хорошим манерам. Но она их не освоит, если ты, мисс, станешь ей потакать, – объявила Бриджит. – Я, кажется, вырастила тебя воспитанной девушкой? А тебе, мисс Элис,
– Я никогда так не голодала, как она. И никогда не была таким заброшенным ребенком. Ну да ладно, Бриджит, – сказала Элис и продолжила спокойным тоном наставницы: – Пташка, если ты хочешь еще меда, его нужно положить в тарелку.
Пташка высунула липкий язык, облизала полоску меда у себя на нижней губе, и Элис опять рассмеялась.
Потом Элис и Бриджит поставили перед очагом железное луженое корыто и смешали в нем холодную воду, подаваемую насосом, с горячей водой из огромного медного чайника. Пташка с любопытством наблюдала за их действиями и совершенно не представляла себе, зачем это корыто понадобилось, пока Элис не засучила рукава и не протянула к ней руки. Пташка послушно пошла к ней и слегка запротестовала, когда Элис начала снимать с нее грязную, ветхую одежду. Всерьез она стала сопротивляться, лишь когда холодный воздух кухни коснулся ее обнаженной кожи.
– О, малышка, я знаю, подобное кажется тебе странным, но это совершенно необходимо, и ты почувствуешь себя гораздо лучше без грязи, которая покрывает твою кожу. Я сразу поняла, что тебе в первую очередь понадобятся три вещи: сон, еда и ванна. Так что теперь, после того как ты выспалась и наелась, пора перейти к купанию, – сказала Элис.
Пташка принялась извиваться и уворачиваться. Она не находила ничего приятного в том, что ее раздели: обычно это ничем хорошим для нее не заканчивалось.
– Перестань, – мягко приказала Элис. Она взяла в руки лицо девочки и пристально посмотрела ей в глаза. – Это не причинит тебе никакого вреда, с тобой ничего не случится. Ты мне веришь?
Пташка секунду подумала и кивнула в ответ.
– Молодец, – похвалила Элис.
Когда Элис закончила с раздеванием, Бриджит принесла брусок мыла, гребень, льняные полотенца и щетку с угрожающего вида щетиной. Пташка недоверчиво на нее покосилась. Снятая одежда состояла из платья с длинными рукавами, сшитого из лоскутков различных тканей и подпоясанного куском бечевки, а также двух предметов нижнего белья из грубой шерсти – панталон, которые доходили девочке до колен, и мешковатой нижней сорочки. Все было вонючим и настолько грязным, что первоначальный цвет даже не угадывался. Во всех швах копошились вши, на рукав Элис прыгнула блоха, и она раздавила ее ногтем большого пальца. Старую одежду бросили в огонь, и обе женщины в течение долгой минуты молча глядели на обнаженную Пташку.
– Храни нас святые угодники, – пробормотала Бриджит, и девочка первый раз увидела жалость в ее глазах.
Они смотрели на шрамы и кровоподтеки, покрывающие все ее тело. Элис протянула к девочке мягкие пальцы и провела ими вдоль особенно длинного рубца, идущего от худого левого плечика до нижнего края выступающих ребер, красного и зловещего, оставшегося от раны, нанесенной плетью или кнутом. Нахмурившись, Элис повернула девочку к себе спиной. Она была покрыта косыми полосами, оставленными палкой или ремнем. Поперек старых шрамов, поверх них, шли свежие. Настоящая паутина, следы избиения, которые навсегда останутся на коже. На задней части бедер виднелись отметины в виде больших выступающих пятен с блестящей поверхностью.
– Это, без сомнения, ожоги, – сказала Бриджит, и Пташка почувствовала, как пожилая женщина проводит по ее коже шершавыми пальцами. Их прикосновение заставило девочку поежиться, и поврежденная кожа покрылась пупырышками.
Потом Элис опять повернула ее лицом к себе. В глазах у Элис стояли слезы, но она улыбалась. У Бриджит был хмурый вид, предвещавший грозу, и Пташка робко отодвинулась от нее подальше.
– Что ж, – произнесла Элис почти беззвучно. – Тут ты найдешь защиту от всех, кто мог обращаться с тобой так жестоко. Не знаю, с кем ты жила раньше, но теперь, Пташка, мы твоя семья. Разве не так, Бриджит?
Бриджит пошевелила нижней губой, словно колебалась, стоит ли отвечать, и наконец проговорила:
– Ребенок не может быть настолько испорченным, чтобы заслужить такие наказания. У меня есть бальзам из плодов шиповника и яблок, он поможет смягчить эти рубцы. – С этими словами она вышла из кухни и направилась в кладовую, а Элис улыбнулась Пташке и вытерла слезы у себя на глазах тыльной стороной руки.
– Вот видишь, – сказала она, – у Бриджит язык точно бритва и ладить с ней не всегда просто, но сердце у нее мягче масла и всегда готово растаять. Так что добро пожаловать.
Вода в корыте вскоре потемнела от грязи. Элис намылила Пташку всю целиком, а потом принялась тереть полотенцем, к большой радости девочки проигнорировав жесткую щетку. Больше всего времени ушло на мытье головы. Волосы спутались и были все в колтунах, склеившихся от жира и грязи. В них даже попадались мелкие камешки, веточки и солома. Элис перебрала пряди пальцами, намылила и вычесала волосы гребнем – так бережно, как только могла, – и наконец они стали чистыми. При этом целые пучки волос оказались лишними и теперь плавали в мыльной воде, похожие на пауков. Зимнее солнце заглянуло в окошко, и, когда Бриджит вернулась на кухню, она буквально остолбенела:
– Какой цвет! Кто бы подумал, что под грязью скрывается такая красота!
– Ну и какой это цвет? – спросила Элис, поворачивая голову девочки то одной стороной, то другой, словно не в силах выбрать, с какой та выглядит лучше.
– Ее волосы похожи вон на тот медный чайник и на огонь под ним.
– О, как замечательно. А мне они показались просто каштановыми, – сказала Элис.
Пташка с удивлением наклонила голову и посмотрела на девушку.
– Что ж, теперь она куда больше напоминает ребенка и куда меньше земляного червяка, – проговорила Бриджит, одобрительно кивая.
Когда волосы высохли, то распушились и завились, что привело Элис в еще больший восторг. Они сидели в гостиной, намного более роскошной, чем все комнаты, какие Пташка когда-либо видела, хотя мебель в ней была простая и не новая, а каменный пол не был ничем покрыт. На Пташку надели старое платье Элис, которое оказалось слишком большим и волочилось по полу. Шерстяные чулки тоже были слишком велики, а потому вскоре сползли до лодыжек и болтались вокруг них. На ноги Пташке надели кожаные шлепанцы, которые держались при помощи тесемок.
– Ну вот теперь она опять похожа на огородное пугало, – заметила Бриджит, и Элис рассмеялась.
– Только чуть-чуть. И лишь до тех пор, пока мы не раздобудем для нее одежду получше. В четверг поедем на рынок и что-нибудь подыщем. Бриджит может сшить тебе несколько платьев, – обратилась Элис к малышке, – а когда ты подрастешь, тебе придутся впору мои старые вещи.
– Конечно, твоя старая одежда может ей подойти, когда она станет постарше, но только она слишком хороша для служанки. Так что ей придется обзавестись другой.
– Для служанки? Пташка не служанка. Теперь мы с ней одна семья. Я всегда хотела иметь младшую сестру.
– Твоя сестра? Знаешь, Элис… – начала было Бриджит, но, глянув в лицо девушки, смягчилась и решила не спорить. – Она должна научиться быть полезной. Это очень важно. Ты не всегда сможешь ее содержать.
– Она будет полезной! Конечно же будет. Я научу ее читать и писать, она станет настоящей леди…
– А я научу ее готовить, наводить чистоту и зарабатывать себе на жизнь.
Элис улыбнулась:
– Что ж, очень хорошо.
– Но если она немая, выполнить наши планы будет труднее.
– Нет, она не немая, – возразила Элис, коснулась подбородка Пташки и, приподняв ей голову, пристально посмотрела девочке в глаза. – Голос у нее пропал от страха. Но он вернется, когда настанет время.
– Есть еще одна проблема. Возможно, самая большая, и ты ее не учитываешь. – У Пташки сердце ушло в пятки. Ей так хотелось остаться в этом доме. Очень-очень. Элис тревожно взглянула на Бриджит, словно боялась того, что та может сказать. – Твой благодетель. Он приедет в эту субботу. И кто знает, обрадуется ли он, узнав, что ему придется кормить кого-то еще. В особенности если это будет маленькая бродяжка. – Элис глубоко вздохнула, и Пташка почувствовала, как по ее телу прошла дрожь. – Ты должна будешь сделать так, как он скажет, – заключила Бриджит, на сей раз куда более участливым голосом, чем обычно.
Внезапно на лице Элис отразилось такое отчаяние, что у Пташки сжалось сердце. Она открыла рот, но не смогла издать ни звука: из него не вырвалось ничего, кроме воздуха. Тогда девочка перевела дыхание, откашлялась и повторила попытку.
– Я буду хорошо себя вести, – сказала она, и Элис заплакала от радости.
1821
Выйти из дома Аллейнов в Лэнсдаунском Полумесяце после того, как вся работа была выполнена, не составляло большого труда. Комната Пташки, которая была не многим больше обыкновенного чулана, примыкала к комнате поварихи, и дверь выходила в темный коридор, ведущий из кухни. В комнате стояла только узкая деревянная кровать да подставка для ночного горшка. Никаких окон, лишь коврик перед кроватью, чтобы босым ногам не было зябко ступать на холодный пол. Когда обитавшая за стенкой Сол Брэдбери ложилась в постель, то спала как убитая, сладко посапывая, уткнув подбородок в обильную плоть своей шеи. Если же она не спала, то все равно предпочитала хранить молчание, пока Пташка проявляла благоразумную осторожность. У них сложилось взаимопонимание. Сол Брэдбери закрывала глаза на отлучки Пташки, когда девушке следовало бы оставаться дома, а та воздерживалась от замечаний, когда из буфетной пропадали остатки еды, да и не только остатки. А еще Пташка не замечала, как Сол Брэдбери пьет по утрам бренди или, разговаривая с мальчишкой, доставляющим товар из лавки бакалейщика, дает ему на чай мелочь не из своего кармана за то, что он пересказывает сплетни о соседях. Домоправительница, миссис Хаттон, не спускалась на первый этаж после того, как миссис Аллейн удалялась спать, – у нее и у Доркас комнаты были на втором этаже.
Пташка направилась в «Голову мавра», чтобы повидаться со своей подругой Сейди и встретиться с Диком[10] Уиксом. Ей хотелось, и желательно поскорей, раздобыть побольше его «усовершенствованного» вина. А кроме того, ей нужно было увидеть его самого, хоть она и боялась, что он решит, будто она за ним бегает. Негоже Дику знать, как сильно он ей нравится. Он чертовски хорош собой и вечно окружен шумной компанией. В основном пустоголовыми девицами с глазами, одурманенными вином; взвизгивая и гримасничая, они вечно что-то щебечут ему, когда он приходит в таверну. И всегда готовы подставить ему свои губки. Но не такие нужны Дику Уиксу. Он из тех, кому нравится остренькое, от сладкого его воротит. Чтобы по-настоящему привлечь его внимание, нужен перчик. «И я как раз то, что ему требуется, перчика во мне хоть отбавляй», – подумала Пташка с улыбкой.
В таверне было полно народу. Тут сидели выпивохи и игроки, гулящие девки и просто приезжие. Здешняя жара, вонь и толчея потных людей всегда действовали бодряще на Пташку, приходившую сюда после однообразного трудового дня. Протиснувшись к бочонкам со вставленными в них кранами, девушка криво улыбнулась Сейди, разливающей пиво.
– Вижу, ты не скучаешь, все завсегдатаи уже на месте, – проговорила Пташка подруге, когда та налила ей кружку пенистого напитка.
– Да, и не только завсегдатаи. Видишь того человека? Высокого, с одним глазом? Ты его когда-нибудь раньше встречала? – При этих словах Сейди указала пальцем на непривлекательного мужчину с мрачным суровым лицом, через которое шла кожаная повязка. Его сальные волосы с проседью были растрепаны.
– Нет, никогда с ним не сталкивалась. Однако на нем достаточно хорошие сапоги. А почему ты обратила на него внимание?
– Утверждает, будто давно в меня влюблен, но любовался мной только с дальнего расстояния. Говорит, если я выйду с ним во двор, он сделает мне такое предложение, от которого я не смогу отказаться.
Сейди хихикнула, а Пташка закатила глаза:
– Он предложит тебе стать его подстилкой и отхлещет, если откажешься.
– Да уж, скорей всего. Однако я, пожалуй, все-таки выйду с ним, – пожала плечами толстушка. – Может, у него слова не разойдутся с делом. И эти чудесные сапоги… Кто знает, вдруг он богат, добросердечен, женится на мне, и я смогу жить припеваючи, ничего не делая.
– Ну, пожалуй, это так же вероятно, как и то, что я выйду за короля Георга в среду не позже полудня. Кстати, если отправишься с ним во двор, вели, ради бога, Джоне[11] постоять на страже. И пожалуйста, не теряй голову. – Джона, парень, работающий на конюшне при «Голове мавра», был шестнадцатилетним здоровяком, по уши влюбленным в Сейди. – Дик здесь?
– Дик Уикс? Еще нет. Постой рядом, поболтаем, пока он сюда не заглянул.
Ричард Уикс появился в таверне вскоре после этого разговора. Он щедро расточал улыбки и выглядел настоящим денди, причем его кудри были изящно уложены, чего раньше за ним не водилось. Сейди подтолкнула Пташку локтем и кивнула в сторону вошедшего, после чего Пташка ее покинула, успев чмокнуть подругу в пухлую щеку. В зале было жарко, и поэтому Пташка сперва подождала, когда Ричард сбросит свой сюртук, а затем подошла к нему. Тот взял в правую руку наполненную до краев высокую кружку, а левой обнял Пташку за талию. Девушка улыбнулась порочной улыбкой, которая ему так нравилась.
– Как поживаете, мистер Уикс? – спросила она.
– Умираю от жажды, а в остальном хорошо, – улыбнулся тот. – Слушай, отстань ненадолго, дай выпить пива.
– Он говорит мне «отстань»! Ты хочешь разбить мое сердце, разговаривая со мной таким образом? – проговорила Пташка шутливо.
– Твое сердце? – рассмеялся Ричард. – Тысяча человек, вооруженных тысячью толстенных палок, не смогут разбить твое сердце, Пташка.
Девушка привстала на цыпочки и шепнула ему на ухо:
– Это сделал бы один и всего одной палкой.
Она провела рукой между ног своего дружка и почувствовала, как его мужское достоинство напряглось в ответ на ее ласку.
– Так, может, сегодня ночью, как?
– Я не смогу остаться надолго. У Доркас теперь привычка вставать после полуночи, чтобы попить молока. Говорит, ее мучают кошмары. Вот и бродит по буфетной, как слепая телка, так что все там грохочет. Она была бы рада застукать меня и тут же доложить обо всем миссис Хаттон. И тогда меня будут позорить за мое распутство. – Пташка раздраженно мотнула головой. – Поэтому возьмите меня в каком-нибудь тихом местечке, мистер Уикс, если не возражаете.
– Это доставило бы мне удовольствие. Только дай хотя бы допить пиво. Когда я говорил, что умираю от жажды, то имел в виду именно это.
– А почему бы нам не пойти к тебе домой? – предложила Пташка, когда Дик вывел ее из таверны через заднюю дверь, выходящую во двор, и попытался увести к лестнице, которая вела на сеновал, расположенный над конюшней.
– Нет, больше нельзя. – Дик обнял девушку за плечи, а потом сильно стиснул ее левую грудь. Пташка вывернулась и отвесила ему пощечину. – Решила меня подразнить? – проворчал он.
– Неотесанный мужлан, – огрызнулась она. – Мне больно. И что ты имел в виду под этим «больше нельзя»?
– Через два дня я женюсь. И как я уложу новобрачную на кровать, которая пахнет твоим потом? – небрежным тоном проговорил он.
– Странно слышать, что ты берешь в жены столь привередливую девицу, – сказала Пташка.
В горле у нее словно застрял ком, и она судорожно сглотнула. Ей думалось почему-то, что разговоры Дика о женитьбе и на этот раз закончатся ничем, как уже бывало не раз. Обычно он шел на попятный, найдя в невесте тот или иной недостаток. Он или уставал от очередной своей пассии, или объявлял, что может найти и получше.
– А тебе не кажется, что мой запах может остаться еще где-то, например на твоей коже?
– Рейчел Крофтон милая и невинная. Она не станет подозревать ни о чем подобном.
– Ну, может быть, только пока…
– Нет, всегда. А если она от тебя что-либо узнает, то я тебе все зубы пересчитаю. Ты меня поняла?
Голос Дика прозвучал твердо. Он стиснул руку Пташки повыше локтя, да так сильно, что на ней должен был остаться синяк, но в полумраке, царившем на сеновале, было видно, что девушка улыбается.
– Ты хочешь сказать, что она верит, будто ты тоже милый и невинный? – спросила она.
Дик отпустил ее руку и ласково потер оставшиеся на коже следы пальцев.
– Да, именно так. Прости меня, Пташка. Моя жизнь сейчас на переломе. Я хочу… хочу, чтобы все прошло хорошо. Со свадьбой и с моей новой женой. Она прелестное существо, умная и утонченная… Мое состояние и мое положение с ней только упрочатся, – сообщил он.
«Но она недостаточно умная, чтобы заметить, какой Дик Уикс бабник», – подумала Пташка презрительно.
– Мою душу мучает яростная ревность, сэр. Потому что ваши слова прозвучали так, словно вы любите эту милую, невинную, умную и образованную мисс Рейчел.
– Так и есть, – ответил Ричард и глуповато улыбнулся. – Действительно люблю.
Поделиться книгой: