Дело княжны Саломеи

— Что скажете, Максим Максимович? — раздался нескромный вопрос, и из-за толпы мужичков вышел на мостки человек в новеньком непромокаемом плаще с капюшоном.

Только его здесь не хватало, с досады поморщился Грушевский, прежде чем выпрямиться навстречу нахалу. Это был журналист Животов Арсентий Петрович собственной персоной. Автор, широко известный по серии статей «Петербургские профили» в разных газетах города, а также по самым скандальным и дурно пахнущим заметкам в желтоватом «Петербургском листке». Эту гладкую, слегка полноватую, пышущую здоровьем физиономию, будто постным маслом облитую, Грушевскому часто доводилось видеть еще во время работы в полицейской части. Щеголеватый, с претензией на моду одетый пронырливый тип давно набил руку и слог на жареных новостях. Не гнушавшийся ничем, не стесненный ни малейшими понятиями о совести этот «Живоглотов», как про себя его называл Грушевский, проникал в прозекторскую чуть ли не первым, еще до патологоанатома копался во внутренностях убитых, сгоревших и утонувших, а также в их грязном белье — и в прямом, и в переносном смысле. Особенно если дело обещало быть громким или скандальным, или имелась хоть малейшая возможность раздуть его до такового. Надо отдать ему должное, скрепя сердце признал Грушевский, нюх у Животова, начисто лишенного чести, совести и брезгливости, все так же остер. Почуял трупный запах — и тут как тут. Вряд ли его заинтересовала бы свадьба, пусть и богатейшего купца на пусть и писаной красавице княжне. А вот скандал и мертвечина — это как раз для него.

— Ну что, как в старые добрые времена? — самодовольно улыбаясь, кивнул на труп Животов. В свое время ему удалось, уж неизвестно за какую мзду и посулы, уговорить помощника пристава участка, в котором служил Грушевский, позволить ему шесть дней «отслужить» в их части. Пристав, в свое время разжалованный за казенную растрату и карточную игру гвардейский офицер, страдал болезненной страстью не только к картам, но и к малейшей славе, пусть даже и на желтых страницах третьесортной прессы. Много неприятностей борзописец доставил за те несчастные шесть дней не только патологоанатому, но и почти каждому чину в участке. И в статье своей он так разнес даже самого пристава, что с тех пор никаких газет на глаза тому не показывали, от греха подальше.

— Какими судьбами? Неужто пишете статью «Шесть дней среди крестьян Лужской губернии»? — намекнул Грушевский на очерки Животова, для которых тот изучал быт изнутри. Он нанимался на различные работы, служил факельщиком, например, в похоронной конторе, скачком в пожарной части или официантом в трактире, чтобы затем написать все в «Шести днях среди шестерок»[4] или «Шести днях в роли факельщика», присовокупляя детали посмачнее. Для этого он готов был подыграть несчастной матери, не имевшей денег на похороны малютки, или польстить полотеру, лишь бы статья вышла более сочной.

— Ничего от вас не скроешь, Максим Максимович, — хихикнул журналист. — Прозреваете все насквозь, аки василиск!

— Вы бы попробовали для разнообразия шесть дней побыть в роли хорошего человека, — проворчал Грушевский, закуривая сигарету. — Ну хоть день, учитывая вашу натуру.

— Как только это станет интересно широкой публике, непременно, — легко пообещал Животов и достал блокнот с карандашом. — Однако, к делу, что вы можете сказать? Сама княжна утопилась, или ей в этом помогли?

— Вам я ничего не могу сказать. Кроме того, что это не ваше дело.

— Но позвольте, от прессы нельзя скрывать, общественность требует, так сказать, и я просто обязан удовлетворять…

— За официальными сведениями обратитесь к полиции, не мне вас учить. Я же здесь присутствую как лицо частное и свои мысли предпочитаю оставлять при себе.

— Дааа… — протянул Животов, убирая карандаш. — Я ведь как писатель этим случаем заинтересовался. Молодая княжна, купец-самодур, сами понимаете, каким успехом мог бы пользоваться такой роман.

Сей борзописец действительно пописывал на досуге еще и романы, которые пользовались успехом в низших слоях читающей публики, среди горничных и лакеев. Одни названия чего стоили: «Макарка-душегуб», «Игнатка-горюн», «Тайна Малковских трущоб».

— Кузьма Семенович, — Грушевский кивнул на Животова. — Вы, кажется, не всех гостей из парка проводили.

— Пожалуйте, сударь, — оттеснили от мостков журналиста мужики с баграми. Кузьма Семенович обратился к Грушевскому.

— Она это? Что-то больно страшная…

— Не знаю, кто это. Женщина пролежала в воде не менее месяца, судя по степени разложения. В деревне никто не пропадал? Не старая, среднего роста. Нужно осмотреть, но это только если пристав позволит.

— Придется звать полицию?

— Давно пора, — вздохнул Грушевский. — Тело перенесите на носилках, оно в очень плохом состоянии, так что осторожно. В подвал и под лед, пока пристав не приедет. Управляющему и Домне Карповне я сам все скажу. Что Зимородов, пришел в себя?

Дело в том, что, по словам лакея, Зимородов весь вчерашний вечер пил по-черному и был решительно не в себе, когда не спал. А спал так, что больше походил на мертвого. На вопрос Грушевского лакей коротко мотнул головой, мол, и не спрашивайте. Мимо мостков прошел поп из храма Николы-Бережки, его Максим Максимович помнил еще со вчерашнего дня венчания. Сейчас, в это прохладное утро, в дымке легкого тумана, наползающего с озера, не верилось, что лишь вчера было так жарко, душно, людно… Всего лишь несколько часов назад в каждом взгляде, в каждом человеке ощущалось ожидание праздника. А теперь белые пальцы тумана, выползающие из черной озерной воды, пытаются вернуть себе то, что отобрали у него люди.

Когда Грушевский возвратился в китайский домик, Коля еще не проснулся. Разметавшись на неудобном жестком диванчике, обитом тканью с восточными птицами и цветами, мальчик спал неглубоким беспокойным сном. Иван Карлович сидел перед портретом в той же позе, в которой его оставили. Вкратце рассказав Тюрку о страшной находке у озера, Грушевский еще раз взглянул на Колю и тяжело вздохнул. Словно услышав его во сне, студент очнулся.

— Ее нашли? — с ясными, будто не со сна, глазами резко выпрямился Коля. — Там, в озере?

— Коля, вам надо ехать в Санкт-Петербург, — Грушевский поспешил перебить запротестовавшего мальчика. — Мы с Иваном Карловичем проводим вас до станции, а потом вернемся сюда. По приезде в город мы непременно встретимся, и я все вам расскажу. Сейчас я знаю так мало, что боюсь невольно ввести вас в заблуждение. Каждый день заходите или посылайте записки вот по этому адресу, это моя квартира.

Бледный Коля встал, отворачивая глаза, надел еще сырую тужурку и в полном молчании вышел. Только на станции, когда уже подъезжал поезд, Коля остановился перед Грушевским.

— Обещайте, что найдете ее. Или ее, или… правду. И уж тогда не скроете от меня ничего, — потребовал он твердым тоном.

— Вы уже теряли кого-нибудь? — спросил в ответ Максим Максимович.

— Отец умер в прошлом году. Но он давно болел. Его сослали из Польши в Грузию как политически неблагонадежного. В Тифлисе я и познакомился с Саломеей, не думайте, что я один из пажей в ее петербургском салоне. Я и в университет поступил только для того, чтобы быть к ней ближе, поэтому приехал сюда, а не к тетке в Варшаву, как обещал отцу.

— Мужайтесь, Коля, — крепко, как взрослому, пожал ему руку Грушевский на прощание. — Все будет хорошо. Княжна найдется. Не слушайте сплетни, не верьте журналистам, сейчас пойдет свистопляска, дело будет громкое. Ждите меня, я обещаю, что найду истину, чего бы мне это ни стоило.

На обратном пути Тюрк не выдержал и спросил безразличным тоном, зачем Грушевский солгал Коле? Он ведь уверен в обратном, в том, что княжна мертва, что правду найти невозможно. Ну и что? Необязательно разбивать сердце мальчику прямо сейчас. Надежда, даже на нечто несбыточное, но хорошее, все же лучше уверенности в плохом. Таково уж сердце человеческое, вздохнул Максим Максимович. Однако Тюрк непримиримо покачал головой. Грушевский же затосковал по теплой гостиной и горячему завтраку.

Но в дом им так и не удалось попасть. На пороге они встретились с Домной Карповной, она собиралась на островок, проводить в последний путь старца Тимофея Митрича. Весть о новопреставленном уже достигла монастыря, а стало быть, и архимандрита. С ней рядом топтались церковный служка, местный поп в полном облачении и несколько домашних слуг, которые, хоть и не так, как купчиха, но верили в святость озерного жильца. Они не прочь были поприсутствовать на знаменательном обряде, авось и это зачтется где-нибудь там, в мире ином. Никого из чужих не было, так как мало кто знал о кончине старца. Но это и к лучшему, сказала Домна Карповна. А то ведь народишко пошлый, ему подавай доказательства святости, нетленность, аромат мирра и тому подобное. Без этого людям верить тяжело. Но, видно, так и надо, чтобы спасаться было труднее.

По пути Домна Карповна вкратце рассказала Грушевскому свою горькую жизнь. Рано лишившись матери, она выполняла в доме обязанности хозяйки, заменила мать своему брату. Перед смертью отец выдал ее за купца-старовера, жениха она впервые увидела перед алтарем, обо всем было сговорено за ее спиной. Немалое приданое тут же пошло в оборот, муж слова доброго не сказал за десять лет семейной жизни, зато бил смертным боем. Все пять ее беременностей заканчивались выкидышами. А после смерти мужа, скоропостижно скончавшегося от удара, все его наследство, по давнишнему уговору с ее отцом, полностью перешло брату, Андрею Карповичу Зимородову, который хоть и не бил Домну, а все же воли тоже не давал. Жила она в его доме нищей приживалкой, служанкой и подмогой управляющему. Единственная ее отрада — племянники. Воспитывала сиротинушек тетка, так как вечно больная мать не могла присматривать за ними. А отец так и вовсе угнетал в них всякую веру и любовь, особенно в сыне своем. Мальчик пошел в мать, рос нервным и слабеньким, таким только любовь помогает. Совсем он озлобился, даже на тетку шипит, а тут назло отцу связался с пропащими людьми, смутьянами и богохульниками. Раньше он хотя бы к тетке прислушивался, Бога почитал, в церковь ходил, хотел даже в монастырь — в монахи постричься, да отец не позволил, как бы не на беду свою.

Грушевский несколько иными глазами после этой беседы стал смотреть на вальяжную, дородную красавицу. Сколько же душевных сил понадобилось этой удивительной женщине, чтобы идти по столь тернистому жизненному пути так плавно и спокойно, с тихой верой, достоинством и смирением взирать на людей вокруг, на вечные небеса? Единственное, что покоробило Грушевского, — та страстность, непривычно волновавшая спокойную поверхность глубокого душевного моря Домны Карповны, с которой она говорила о племянниках. А ведь, пожалуй, купчиха очень сильно не хотела прихода в дом новой хозяйки. Княжна могла родить наследников Зимородову, которые отняли бы у первенца и деньги, и огромную чаеторговую империю, построенную еще ее отцом и мужем на приданое Домны. Впрочем, никаких выводов из этого волнения Грушевский делать не стал. Уж больно верующей была Домна Карповна, больно хороша была в своей праведности и смирении.

Попробовал было заговорить Максим Максимович об утопленнице. В первую голову его волновало продолжение поисков княжны. Однако по этому вопросу Домна Карповна уходила в тяжелое гранитное молчание. Неизвестно, на что она надеялась втайне. Что княжна забудется и рассеется, как этот утренний туман над гладью озера? Что все утрясется как-нибудь само собой, и племянники под ее крылом благополучно созреют, оставшись единственными наследниками зимородовских миллионов? По собственному опыту Грушевский слишком хорошо знал, что люди не исчезают бесследно, вот так вот, без вести, без трупа, без последствий для всех, кто вольно или невольно был с ними связан. На вопрос, не могли ли старец и Алена спутать графиню с богородицей, Чалова даже обиделась.

Еще задолго до того, как процессия прошла скорбный путь по мосту, всем стало понятно, что что-то пойдет не так. У дверей домика стоял солдат с оружием на изготовку. Не то чтобы зрелище он представлял устрашающее. Куда там «золоторотцу», снятому, может, с поста у полосатой будки при каком-то памятнике в столице, в своем полинялом, некогда красном с золотыми галунами мундире. Росту он был высокого, местные низкорослые мужички-чухонцы смотрели с невольным уважением на старика-гренадера, но и ружьишко слабое, и рвение не особенное. Было больше похоже, что службу свою он принимает за курорт. И то — лето, озеро, птички поют, рыбки плещутся. Ну и что, что к мертвецу приставили. А кто ж все остальные были, чугунные? Те же самые мертвецы, звания только что повыше, императоры всякие да фельдмаршалы…

Навстречу процессии из избушки вышел городского вида молодой человек, с уверенным взглядом большого чиновника. Оглядев процессию, которая выглядела довольно жалко по сравнению со столичным блеском чиновника, он вежливо обратился к Домне Карповне, обнаруживая неплохую осведомленность о местных жителях и воспитание.

— По просьбе архимандрита и противу вольнодумных собраний, предавать земле почившего мещанина Тимофея Дмитриевича Ложкина запрещено впредь до указа соответствующих инстанций. Домна Карповна, позвольте представиться. Я, чиновник по особым поручениям Владимир Дмитриевич Призоров, к вашим услугам. По телеграмме его высокопреподобия прибыл из Петербурга для расследования… последних происшествий. Не соблаговолите ли проводить меня в усадьбу?

Глава 9

— Мельхиседек… — протяжно выдохнула Домна Карповна.

Этот злонамеренный архимандрит давно уже возмущался тем, что какому-то монаху больше почета, чем ему, так хорошо призревающему паству, так высоко оцененному начальством. Особенно его возмущало отношение к Ложкину Домны Карповны, которая хоть сама денег и не имела, но распоряжалась значительными средствами от имени и по поручению Зимородова. И вот сейчас, когда ненавистный и неудобный во всех отношениях (что это за средневековье такое, в конце-то концов?!) Ложкин почил, появился главный козырь в давнишнем неразрешимом споре между архимандритом и непокорной прихожанкой — нетленность усопшего.

— Хочет доказать, ирод, что старец не святой, — тихо проговорила она, не отрывая глаз от закрытых окон избушки. Специально закупорили, чтобы тлетворный дух поскорее объял старца. Она лишь смиренно попросила чиновника: — Позвольте иеромонахам начать евангелие над усопшим читать.

— Не по чину, — развел руками Призоров. Очень все это было неприятно. Глупо и даже как-то смешно. Но у архимандрита связи, ничего уж тут не попишешь, вот и приходится заниматься таким делом. — Довольно будет и псалтири.

Оставив Алену с псалтирью над гробом с новопреставленным, народ повернул обратно. Шли молча, не решаясь при чиновнике даже перекреститься. В Голубой гостиной, сразу за главной лестницей, самой роскошной по убранству комнате, собралось небольшое общество всех, кто остался в Свиблово после несостоявшегося венчания. Князь тревожно шуршал «Ведомостями». Княгиня, выпрямившись, сидела на диване. Если в точности не знать обстоятельств, то можно было подумать, что это обычные люди приятно проводят время в загородном доме друзей. Все-таки удивительно, какие преимущества дает воспитание и порода, подумалось Грушевскому. Такое присутствие духа при таких обстоятельствах!.. Если не замечать, как взгляд княгини время от времени застывает на предметах, будто вопрошая, касался ли их взгляд той, другой, то посторонний и вовсе ничего не заподозрит.

Представив Призорова, Домна Карповна требовательно уставилась на брата. Грушевский воспользовался возможностью разглядеть Зимородова. Вблизи он производил такое же сильное впечатление, как тогда, когда мощным крейсером пробирался сквозь враждебную толпу любопытствующих у церкви.

Купец был осанист, щегольски и комфортно одет, смотрел барином. Широкое скуластое лицо принадлежало человеку светскому, образованному и уверенному в себе. Быстро взглянув на гостей, он в один момент «просчитал» их всех. У Грушевского не осталось никаких сомнений, что Зимородов досконально разгадал и его самого, и Тюрка. Призоров неуютно передернул плечами и невольно выпрямил спину, как при начальстве. Такую свободу с чиновниками дает только долгая привычка к огромным деньгам и опыт саморазрушения. Следы некоего бунта против мира оставили на этом примечательном лице свои глубокие отметины, как кислота вытравляет даже и самую скалистую породу, самый гранитный камень. Он сидел в кресле у окна и, закинув ногу на ногу, скучливо качал ботинком. На столике под его рукой стоял графин с коньяком и бокал. Сложно было понять по нему, насколько он был пьян. Рука его не дрожала, когда он наливал себе в очередной раз. Но то, что этот человек был не в себе, стало понятно тотчас же, как только Грушевский заглянул в его ясные серые, как и у Домны, глаза.

— Ну что, стало быть, преставился старец? — завязал беседу с Призоровым Зимородов. — И как, много народу?

— Как раз во избежание неподобающего волнения и, так сказать, нетерпеливого ожидания, по особливой просьбе его высокопреподобия я и прибыл из Санкт-Петербурга. Эээ… а также для исполнения других формальностей.

Княгиня грозно вскинула голову и пронзила струхнувшего чиновника огненным взором. Князь оставил газету и подошел к жене, словно страж, охраняющий от нескромного слова или дурного запаха.

— Хотите об этом? — на секунду опасно задумался Зимородов. — Ну что ж, можно и так. Что изволите спрашивать? Не стесняйтесь, здесь все свои. Вот это вот, прошу любить и жаловать, родители невесты, назовем их так. Я, как изволите заметить, жених. А где же невеста, спросите вы? Вот с этим проблема. Проблема…

— Господин Зимородов! — Князь, вспыхнув, выпрямился. — Если наше присутствие в этом доме для кого-то представляет затруднения, то…

— Бросьте, князь, бросьте, — лениво махнул рукой Зимородов. — И простите меня, если вам это нужно. Виноват. Разумеется, вы вольны оставаться в доме, откуда исчезла ваша дочь. И я действительно в некотором роде в ответе за весь этот кордебалет.

— Друг мой, я дурно себя чувствую, — тихо пролепетала княгиня, хватаясь за руку мужа. — Проводите меня к детям.

— Еще раз прошу прощения, — встал и поклонился даме Зимородов.

Грушевский, заметив болезненную бледность женщины, тоже встал и, взяв ее за ледяную руку, послушал пульс. Кивнув озабоченному мужу, он вдвоем с князем под руки вывел княгиню, оставив роскошный зал в мертвой тишине. О том, что произошло в комнате после ухода княжеской четы, Грушевскому в самых скупых выражениях поведал Тюрк. Он же сам, вернувшись, застал настоящую бурю.

— Ну, что ж, страдание — тоже занятие в некотором роде! — кричал с издевкой Зимородов.

— Гордыня — грех, — сквозь губы говорила Домна, непримиримо сложив руки на груди.

— Гордыня — грех, но без гордости нет человека. Трудно возлюбить ближнего, как самого себя, приглядевшись к этому ближнему. Да и как решить, кто нам ближний, а кто дальний? — юродствовал Зимородов. Видно было, что дергать тигра за усы привычное для него занятие. — Как понять, что значит возлюби? Когда слово «любовь» затерли бланковые и билетные[5] офелии. Что значит как самого себя, если всякий червь навозный себя просто обожает?

«Вот те раз!» — так и поперхнулся Грушевский новой стороной, с которой открылся ему почетный член Московского совета детских приютов. Что бы на такую философию сказали Ее Императорское Высочество великая княгиня Елизавета Федоровна или принц Ольденбургский?

— От лукавого говоришь. Изыди, сатана! — гневно воскликнула Домна Карповна.

— О, пошла-поехала сестрица клеймить. Это она оттого злая, — обратился он к вошедшему Грушевскому, — что старец ее, говорят, начал попахивать. Да не розами и миром, как она надеялась.

— Никто не может этого еще знать… — справедливости ради встрял недоуменный Призоров.

— Но ведь, как люди образованные, вы, господа, чай, не думали же всерьез, когда записочки его получали, что прямиком с небес письмена вам спускаются? Как Валтасару на пиру, — подмигнув Грушевскому с Тюрком, хохотнул Зимородов.

— Не вижу в факте человеческой смерти никакой причины для радости, — отрезал Максим Максимович.

— Однако все равно забавно, — вздохнул Зимородов. — Вот вы, доктор, сразу видно, человек хороший. Гуманитарий. А ведь и вы не можете не посмеяться время от времени над природой человеческой. Сколько ни бей ее, она все одно чудо воображает, да этой обманке и верит. Тоже занятие, хе-хе.

— Вы бы отдохнули, как врач вам советую.

— Отдохну, — мрачно пообещал Зимородов. Он положительно был вне себя, а может, даже и сошел с ума. — Не всем так повезло, как вот этому вашему Тюрку. Несколько поколений вырождался, чтобы ныне таким идиотом здравствовать. Хотя, надо отдать должное, такие вот идиотики и породили массу материалистских теорий, типа Моргана или другие такие же модные позитивистские ученьица, благодаря которым я и процветаю. Другие только родились, можно сказать, только вылупились, а их тут же обухом приветствуют. Вот и научаются пользу извлекать из своего положения, как сестрица моя. Или как вот этот вон, жмется в уголке, и тоже ведь мученик!

Зимородов повел рукой с бокалом и выплеснул коньяк в сторону юноши, который действительно с мрачным торжеством наблюдал за ним из темного угла. Увидев его только теперь, Грушевский с живым любопытством стал наблюдать за мальчиком, пожалуй ровесником Коли. Это, скорее всего, и есть сын Зимородова. Мальчик, в отличие от живого и полнокровного футуриста, худосочный и бесцветный, с какими-то лиловыми кругами под светло-голубыми невзрачными глазами, с похожими на паклю, светлыми цыплячьими волосками, весь дрожал от нетерпеливого негодования. Одет он был, как приказчик, в длиннополую рубаху и залоснившуюся жилетку винного цвета, поверх всего этого безобразия неловко сидел сюртук с чужого плеча. Сапоги бутылками вихлялись на его жидких икрах. И если бы не длинный разрез глаз, в точности как у Домны Карповны и отца, его можно было бы принять за постороннего, заблудшего в шикарных апартаментах подручного Кузьмы Семеновича. А ведь, пожалуй, они с отцом похожи больше, чем кажется на первый взгляд. Одна и та же уязвленность души несовершенством мира. Только у купца она вылилась в оргию саморазрушения, а у другого… черт его знает, может, он возьмет и зарежет батюшку, оправдав этот разрушительный нигилизм правом уязвленной личности на справедливое возмездие. Парадокс времени, однако.

— Стыдно, батюшка, — словно услышав мысли Грушевского, дрожащим голосом проблеял вьюнош. — Господь все слышит.

— Слышит, хорошо устроился. Нечего сказать. Немножко пострадал на кресте и теперь все слышит, все видит, еще и всех судить будет — сколько выгод за раз! Экая удачная сделка.

— Опомнись, богохульник! — вскричала Домна Карповна, в крайнем волнении прижимая руки к груди.

— Господа, господа, однако же… неприлично-с, — пролепетал утомленный страстями Призоров и рухнул в кресло. Вот уж не ожидал такого драматизма, право, не представление же по Чехову, в самом деле!

— А я так рассуждаю, — отмахнулся от представителя власти Зимородов. — Где бы вы были, кабы не я? Чем бы жизнь свою ничтожную заполняли, если бы не страдания, коих причиной Я?! Домна, сынок мой, женушка-страдалица туда же, в одну купель.

— Матушку не троньте! — трагично всхлипнул юноша.

— Ну? А то что ты мне сделаешь? — паясничал Зимородов.

— Матушку не позволю! Убийца, все вокруг отравляешь, как анчар ядовитый! Срублю, изничтожу!..

Он вдруг стал яростно рвать что-то из кармана мятого сюртука своего, да запутался и, покраснев от злости, даже немного взвыл. Зимородов стоял перед ним и усмехался своей усталой пьяной усмешкой. Домна Карповна, предчувствуя нехорошее, кинулась к племяннику, молитвенно воздев руки, да тут отрок достал-таки пистолет и направил его на отца.

— Ну вот, наконец, аллилуйя, — саркастично воскликнул Зимородов и отсалютовал бокалом. Грушевский кинулся к мальчику, Тюрк с интересом навострился. — Голубок затрепетал крылами…

Тут раздался оглушительный звук выстрела, и Зимородов, несколько побледнев и криво усмехнувшись, рухнул в кресло. Грушевский одновременно с Домной Карповной подбежали к стрелявшему. Максим Максимович осторожно вынул из слабых дрожащих пальцев оружие, а тетка укрыла в своих спасительных объятиях несчастного разрыдавшегося племянника.

Глава 10

Вечером этого бурного дня Грушевский сидел у кровати раненого Зимородова и перебирал в памяти последние события. После выстрела купца перенесли не в его спальню, а в Лошадиный кабинет, как он потребовал. Комната, сплошь увешенная портретами иноходцев и призовых чемпионов, а также предметами сбруи, была много лучше любой палаты в госпитале профессора Копейкина, а потому Грушевский не стал возражать. Он промыл рану от пули, пронзившей навылет ногу Зимородова. Задев только подкожно-жировой слой, пуля не причинила особого вреда, к великому сожалению Грушевского.

Все время довольно болезненных процедур купец зубоскалил и держался бравым гусаром, а потом уснул сном праведника, что даже несколько возмутило Максима Максимовича. Только тогда Грушевский получил возможность навестить княгиню, проведать Петю, сына Зимородова, осмотреть по просьбе Призорова утопленницу и наконец-то пообедать.

Благодаря стараниям бесценного дядюшки в покоях князей было тихо. Княгиня лежала на подушках с холодным компрессом на лбу. Проинструктировав дядюшку насчет приема успокоительных капель, Грушевский спустился в комнату Пети. У дверей сидела Домна Карповна с вязанием в корзинке. Она с тревогой поднялась навстречу Грушевскому, но тот остановил ее, решив поговорить с юношей наедине, без пристрастного и слишком заботливого теткиного ока.

— Убирайтесь! — не поднимая красного лица с мокрых от рыданий подушек, просипел Петя. — Ненавижу, ненавижу вас всех!

— Напрасно вы так, молодой человек. — Грушевский присел на стул у кровати. Комната была вызывающе бедно обставлена паршивой мебелью. На колченогой этажерке стояли учетные журналы и книги с потертыми корешками. Насколько мог разглядеть Грушевский, названия религиозного толка перемежались там с нашумевшими недавно трактатами либерально-экстремистского плана. — Обобщения чаще ведут к заблуждениям. А покоя не получают, стреляя в людей. Таким манером в судах оказываются да в тюрьмах.

— Что меня теперь, на каторгу? — спросил мальчик и минуту спустя сел на кровати. Он так резко успокоился, что Грушевский невольно нахмурился и взглянул на него как врач. — И пусть. Хорошо. Все хорошо, если не здесь, не рядом с этими…

— Да кого же конкретно и за что вы так ненавидите?

— Отца, за то что маменьку мою не любит, над тетенькой смеется. Княжну, за то что… что она лучше, чем должна быть. Я ведь хотел ее ненавидеть, но…

— Но не смогли. Потому что никто не виноват в том, какие мы. — Грушевский покачал головой. — Поэтому не могли причинить ей вред, не так ли?

— Я? Ей?.. Она же ангел, как можно? — Петя, который полчаса назад стрелял в родного отца, удивленно покачал головой и улыбнулся детской доверчивой улыбкой. Похоже, он до сих пор не осознал свой поступок или вовсе не считал плохим зло, причиненное такому чудовищу, каким в его мнении был отец. — Она совсем как та, другая, со старой картины… А я ведь сначала не видел ее, не мог разглядеть. Только зарево зеленоватое, дымка дует прямо в лицо, и так славно делается, знаете, так вкусно пахнет, как апельсиновые корки, которые маменька из Италии присылала.

Густые белоснежные брови Грушевского медленно поднялись на лоб.

— Так-так-так. А пить не хочется? Или летать, случаем, в такие моменты не пробовали?

— Как вы узнали? Да, летаю, вместе с графиней. Марья Родионовна теперь часто приходит ко мне.

Снова этот злосчастный призрак.

— Вы, стало быть, тоже эээ… видели нечто?..

— Ее бес напугал, тот, про которого старец теткин говорил. — Петя задумчиво уставился в потолок, словно оттуда графиня делала ему тайные знаки. Максим Максимович с трудом подавил желание самому поднять вверх глаза. — Да есть ли добро на свете?!

— На этот вопрос можете ответить только вы сами, Петр Андреевич. Сделайте добро, вот и будет оно. А теперь успокойтесь, поспите.

— Давно у него приступы эпилепсии? — сразу же спросил он Домну Карповну, как только закрыл за собой дверь в комнату, где Петя моментально уснул, послушный его приказу.

— Падучая-то началась лет пять назад. — Домна Карповна опустила глаза. — А в детстве он только ходил по ночам, да не помнил некоторых дней. Но старец его вылечил, уже совсем перестал было, кабы не свадьба эта, и невеста проклятая…

— Вот что, голубушка, — Грушевский покачал головой. — Его лечить надо лекарствами, у врачей, а не к юродивому таскать и голову забивать страшными сказками. У него все признаки серьезной болезни, а вы с отцом плюете на это!

Кое-как успокоив Домну Карповну и взяв с нее обещание запереть Петю во избежание еще каких-нибудь неприятностей, Грушевский спустился в погреб к утопленнице. Осмотру мешали сожаления об опрометчиво данном тетке честном слове, что с ее племянником ничего не случится и что дело можно уладить по-семейному. Но иначе ему было не вырваться из плена волоокой купчихи, чуть не в ноги ему падавшей.

Утопленница лежала на столе, покрытая все той же холстиной, которую накинули на берегу. Одернув край с головы, Грушевский едва не подпрыгнул от ужаса. На мгновение ему вдруг показалось, что вместо темного распухшего месива многодневной утопленницы его взгляду открылся нежный лик молодой графини Паниной, портрет которой опознала Алена. Она посмотрела на Максима Максимовича своими прозрачными русалочьими глазами и даже как будто улыбнулась ему, когда он от неожиданности бросил холстину обратно. Ну и шутки могут сыграть расстроенные нервы! Покурив и начав посвистывать, чтобы успокоить дрожь в руках, Грушевский занялся делом. Впрочем, ничего путного из этого не вышло, узнал он крайне мало из того, что могло представлять интерес для следствия, и почти ничего такого, что могло бы пролить свет на главную тайну — исчезновение княжны Саломеи. Вконец разочаровавшись, Грушевский поднялся наверх, где его ждали в столовой расторопные слуги и богатый буфет горячих закусок.

Правда, во время обеда его все время отвлекал старший лакей и оставил его в покое только тогда, когда заручился обещанием Грушевского уделить ему «буквально толику минут». Но до лакея дело не дошло, срочно позвали к Зимородову. Лошадиный кабинет превратился в рабочий кабинет миллионера-дельца. На полу и кровати валялись бланки телеграмм (так вот для чего в усадьбе устроено собственное почтовое отделение!) со всех концов страны от управляющих разными предприятиями, которые принадлежали Зимородову. Кипа столичных газет с последними биржевыми сводками еще издавала характерный запах свежей типографской краски.