Знатная леди

– Ничего подобного! Откуда, хотелось бы мне знать, ты все это взял?

– Во-первых, я вообще не думал, что дело, начатое столь безмозглым образом, увенчается успехом. И я неоднократно говорил тебе об этом. Ты не можешь этого отрицать! И что ты намерена делать теперь?

– Не знаю, – ответила Лусилла, и губы у нее задрожали. – Но я что-нибудь придумаю.

– Ты можешь сделать только одно: вернуться к миссис Эмбер, – сказала он.

– О нет, нет, нет! – страстно вскричала девушка. – Я скорее наймусь служанкой, чем вернусь обратно, чтобы выслушивать недовольство, попреки и уверения в том, что я хочу свести тетю в могилу. А потом меня заставят выйти за тебя замуж, что и произойдет неминуемо, поскольку я сбежала с тобой. И будет совершенно бесполезно говорить моей тете или твоему отцу, что я убегала не с тобой, а от тебя, потому что, даже если они мне поверят, все будет только хуже, и они скажут, что теперь мы должны пожениться!

Молодой человек побледнел и воскликнул:

– О боже, именно так они и сделают! В какую же неприятную историю мы попали! Я почти жалею о том, что застал тебя, украдкой выбирающейся из дома, и решил, что мой долг – уберечь тебя от беды.

– Прошу прощения, – вмешалась мисс Уичвуд. – Могу я сделать предложение? – Она улыбнулась Лусилле и протянула девушке руку. – Если вы настроены быть чьей-либо компаньонкой, то будьте моей! – Она услышала, как сидящая в экипаже мисс Фарлоу поперхнулась от негодования, и поспешно добавила: – Во всяком случае, вам одной останавливаться в гостинице неудобно; не следует ожидать и того, что миссис Нибли – даже если она согласится нанять вас, в чем я сильно сомневаюсь – будет готова сделать это немедленно. Для начала она обязательно потребует у вас назвать имя и адрес какой-нибудь респектабельной особы, которая сможет поручиться за вас.

– О боже! – в смятении вскричала Лусилла. – Об этом я не подумала…

– И это вполне понятно, – сказала Эннис. – В конце концов, нельзя же предусмотреть все на свете. Но я уверена, что над этим вопросом следует подумать, как уверена и в том, что думать, стоя на продуваемой холодным ветром дороге, значит отморозить себе мозги. Поэтому, прошу вас, пойдемте в мой экипаж. Мистер Элмор последует за нами в самом скором времени, и мы сможем обсудить вашу проблему после ужина, сидя возле уютного камина.

– Благодарю вас! – дрогнувшим голосом произнесла Лусилла. – Вы очень добры, мисс Уичвуд. Вот только… как же быть Ниниану, ведь он не может оставить лошадь?

– Обо мне можно не беспокоиться, – в благородном порыве промолвил мистер Элмор. – Я отведу коня на ближайший постоялый двор, а там найму какой-нибудь экипаж, который и отвезет меня в Бат.

– Вы даже можете поехать на своей лошади верхом, – предложила Эннис.

– Но я же не одет для верховой езды! – заявил молодой человек, в изумлении глядя на нее. – Кроме того, это упряжная лошадь![4]

Эннис со всей отчетливостью поняла, что мистер Элмор – очень правильный молодой человек. Она удивилась, и, хотя в глазах у нее заплясали смешинки, постаралась произнести со всей серьезностью, на какую была способна:

– Совершенно верно! Мы предоставим вам действовать, как вы полагаете нужным, но я, пожалуй, должна предупредить вас, что, поскольку дорога эта не почтовая, вам, вероятно, будет не так-то легко нанять карету на… «ближайшем постоялом дворе» и, не исключено, придется довольствоваться куда более скромным средством передвижения. Однако я не теряю надежды увидеть вас в моем доме на Аппер-Кэмден-Плейс к ужину.

После этого она рассказала ему, как туда проехать, одарила ласковой улыбкой на прощание и подтолкнула Лусиллу к ступенькам своего экипажа.

Поддерживаемая снизу уверенной рукой слуги, Лусилла преодолела их, но на верхней задержалась и сказала, повернувшись вполоборота:

– Если бы я хоть чем-нибудь могла тебе помочь, Ниниан, то не бросила бы тебя одного, хотя с тобой ничего бы не случилось, не вздумай ты вмешаться в мои дела.

– Об этом можешь не беспокоиться, – ответствовал мистер Элмор. – Ты мне только мешала бы. И тогда положение действительно стало бы катастрофическим, – доброжелательно прибавил он.

– Нет, вы только послушайте, что он говорит! – возмутилась Лусилла.

Она бы, несомненно, сказала что-нибудь еще, но мисс Уичвуд оборвала ее негодующие возгласы, сильным толчком отправив внутрь экипажа и приказав своему лакею, который с большим интересом взирал на происходящее, перенести багаж девушки из кабриолета на задок ее собственной кареты, а когда это было сделано, вошла внутрь и сама. Коротко попросив мисс Фарлоу потесниться на заднем сиденье, чтобы там хватило места и для третьей пассажирки, она пододвинула собственный горячий кирпич под ноги Лусилле, тщательно укутала ее краем широкой меховой дохи и кивнула лакею, показывая, что тот может поднять ступеньки. Еще через несколько мгновений кучер тронул лошадей с места, и Лусилла, тесно зажатая между своей новой госпожой и мисс Фарлоу, удовлетворенно вздохнула и, пожав ледяной ладошкой руку мисс Уичвуд, прошептала:

– Я очень вам благодарна, мадам!

Мисс Уичвуд ласково похлопала ее по маленькой ручке и ответила:

– Бедное дитя! Вы совсем замерзли. Но не волнуйтесь. Скоро мы будем в Бате и не станем обсуждать ваши проблемы до тех пор, пока вы не согреетесь, не отужинаете со мной, и… э-э… не выслушаете добрый совет от мистера Элмора.

Лусилла непроизвольно рассмеялась, но от комментариев воздержалась. Оставшийся путь они проделали почти в молчании, ибо Лусилла, измученная выпавшими на ее долю в тот день приключениями, буквально засыпала на ходу, а мисс Уичвуд ограничилась несколькими общими фразами, адресованными мисс Фарлоу. В свою очередь, иссяк и обычно бесконечный ручеек болтовни мисс Фарлоу, поскольку (о чем намеревалась сообщить своей нанимательнице в самое ближайшее время) она была до глубины души уязвлена инсинуацией, будто ее общество уже не устраивает мисс Уичвуд. Мисс Джарби же хранила угрюмое молчание, как и подобало в ее положении, но и она собиралась осчастливить мисс Уичвуд собственным мнением о ее последней безумной затее, как только останется с нею наедине, причем в куда более откровенных выражениях, чем те, кои позволяла себе мисс Фарлоу.

Лусилла проснулась, когда карета вкатилась во двор особняка на Аппер-Кэмден-Плейс, и почти равнодушно восприняла как мельтешение свечей в открытых дверях дома, так и появление пожилого дворецкого, который улыбкой приветствовал свою госпожу и, не моргнув глазом, благожелательно воспринял неожиданное прибытие незнакомки вместе с ней.

Эннис передала Лусиллу с рук на руки миссис Уордлоу, своей экономке, с указанием разместить ее в Розовой спальне и отправить одну из горничных прислуживать ей; сама же приготовилась к разговору со своей оскорбленной компаньонкой.

Едва дождавшись, пока Лусилла, покорно поднимаясь вслед за миссис Уордлоу вверх по лестнице, не окажется вне пределов слышимости, мисс Фарлоу сказала, что, хотя она никогда и в мыслях не имела критиковать свою дорогую кузину, сегодня считает себя обязанной заявить, что, знай она о том, что ее общество более не удовлетворяет дорогую Эннис, она немедленно отказалась бы от места.

– Каким бы затруднительным ни было мое положение, – со слезами в голосе продолжала она, – я предпочту жить в крайней нужде, нежели оставаться там, где я более не нужна, несмотря на то что этот дом стал для меня родным. Не зря же говорят: «Лучше блюдо зелени и при нем любовь, нежели откормленный бык и при нем ненависть». Пусть даже я и не большая сторонница зелени, за исключением разве что веточки петрушки в соусе, и, равным образом, никогда не понимала, как кто-либо, включая библейских персонажей, способен обходиться исключительно травами. Однако времена меняются, и если задумать о крайне своеобразных вещах, описанных в Библии, то, наверное, следует возблагодарить Господа, что мы не жили в те дни. Когда вспыхивали кущи, а с неба опускались огромные лестницы, людей глотали киты, причем им не становилось от этого ни капельки хуже… В общем, подобные события выводят меня из душевного равновесия. Да, еще и манна! Я так и не узнала, что же это за еда, но уверена, что она бы мне не понравилась, пусть даже я бы умирала с голоду, а она упала бы с неба прямо передо мной, что вообще представляется мне полной несообразностью. Но, – продолжала она, вперив в мисс Уичвуд укоризненный взгляд, – я постараюсь полюбить ее, если вы желаете возвести другую особу на мое место.

– Не говорите глупостей, Мария, – нетерпеливо отозвалась мисс Уичвуд. – У меня нет ни малейшего желания возводить «другую особу» на ваше место. – Неизменно чувствительная к нелепостям и глупостям, она не смогла удержаться, чтобы не добавить: – Я готова поклясться, что в этом доме нет ненависти, разве что Джарби ненавидит вас, но вам до этого нет дела, потому вы знаете, что она не сподобилась бы на такое, если бы не боялась, что вы займете ее место в моих глазах, но вот откормленный бык поверг меня в недоумение. Где, по-вашему, дорогая кузина, я откармливаю быков?

– Я говорила в переносном смысле, – с негодованием ответствовала мисс Фарлоу. – Вряд ли можно полагать, что вы можете откармливать быка где-либо в Бате, поскольку, можно не сомневаться, это противоречит установкам. Осмелюсь предположить, вам не позволили бы обзавестись и коровой, хотя она была бы вам намного полезнее.

– Как вы несокрушимо правы! – заметила изумленная мисс Уичвуд.

– Быки и коровы здесь совершенно ни при чем, – заявила мисс Фарлоу и разрыдалась. – Душа моя уязвлена, Эннис! Когда я услышала, как вы приглашаете эту молодую женщину стать вашей компаньонкой, я пережила… да, электрический удар, от которого мои нервы, боюсь, уже никогда не оправятся.

Сообразив, что пожилая кузина окончательно расклеилась, Эннис принялась успокаивать ее растрепанные чувства. Потребовалось немало времени и терпения, дабы умилостивить мисс Фарлоу, но, хотя она сумела убедить компаньонку в том, что той не грозит опасность быть изгнанной за ненадобностью, ей так и не удалось примирить ее с присутствием Лусиллы в Кэмден-Плейс.

– Она мне не нравится, – решительно отрезала мисс Фарлоу. – Вы должны простить меня, если я скажу, что поражена вашим предложением ей своего гостеприимства, поскольку в общем и целом вы всегда вели себя куда более здраво. Помяните мое слово, вы еще пожалеете об этом!

– Если это случится, Мария, то вы сможете утешиться, сказав, что предупреждали меня об этом. Но по какой причине я не должна была спасать это дитя из неловкого и затруднительного положения?

– Полагаю, – сумрачно заявила мисс Фарлоу, – что всю эту историю она просто выдумала. Она показалась мне очень суматошной и бестолковой юной леди. И распутной – да-да, именно так – и наглой! Какое отсутствие утонченности и такта – убежать из дому, да еще в обществе молодого джентльмена! Нет сомнения, я старомодна, но подобное поведение решительно не вяжется с моим чувством приличия. Более того, я уверена, что сэр Джеффри отнесется к этому с таким же неодобрением, как и я.

– Скорее всего, даже с бо́льшим, – сказала Эннис. – Но я не представляю, чтобы он назвал ее распутной или наглой!

Мисс Фарлоу моментально притихла под гневным взглядом Эннис и разразилась бессвязной речью, в которой извинения причудливо переплетались с самооправданием. Эннис оборвала кузину, заявив, что ожидает от нее вежливого обхождения с Лусиллой. Она говорила с крайне необычной для себя суровостью, а когда окончательно расстроенная мисс Фарлоу попыталась искать спасения в слезах, это ее нисколько не тронуло, и хозяйка лишь порекомендовала ей немедленно отправляться наверх и заняться распаковыванием своего дорожного сундучка.

Глава 2

После того как мисс Уичвуд сменила дорожный костюм на одно из тех простых платьев из батиста, которые надевала, собираясь коротать вечер дома у камина, и выслушала упреки мисс Джарби в собственном своеволии, неблагоразумии и слова о том, что сказал бы ее папа, будь он еще жив, она подошла к двери Розовой спальни и постучала. Получив приглашение войти, Эннис застала свою протеже в очаровательном платье из кружевного муслина, которое лишь слегка помялось от пребывания в дорожной сумке; ее темные волосы были уже причесаны и блестели. Они вились вокруг ее головки в искусной укладке, известной под названием «Сафо», которая, как одобрительно отметила про себя мисс Уичвуд, не только очень шла Лусилле, но и выгодно подчеркивала ее молодость. На шее у нее была нитка жемчуга. Это скромное ожерелье было единственным украшением, которое она надела, но мисс Уичвуд ни на мгновение не заподозрила, что отсутствие безделушек означает бедность. Жемчуг был настоящим – как раз то, что требовалось для юной девушки, только что выпорхнувшей из пансиона. Точно таким же было и платье из кружевного муслина с высокой талией и крошечными буфами на рукавах, но его исключительная скромность являлась отличительным признаком работы высококлассной модистки[5]. Шаль, которую Лусилла как раз собиралась накинуть на плечи, была из норвичского шелка[6] и наверняка стоила своему покупателю каждый пенни из верных пятидесяти гиней. Было совершенно очевидно, что неизвестная тетя Лусиллы обладала завидными средствами и отменным вкусом, не пожалев на одежду племянницы ни того, ни другого. Столь же очевидным было и то, что модно одетая девушка, имевшая все признаки особы, независимой от рождения, встретит весьма холодный прием у миссис Нибли.

Лусилла извиняющимся тоном заметила, что платье ее безнадежно измялось.

– Понимаете, все дело в том, что я не умею укладывать вещи.

– Полагаю, вам не приходилось заниматься этим раньше, не так ли?

– В общем, нет. Но я не могла попросить свою горничную уложить вещи вместо меня, потому что она мгновенно донесла бы моей тете. Она, – с горечью заключила Лусилла, – худшая изо всех горничных, которые были у кого-либо с пеленок!

– Полностью с вами согласна, – поддержала девушку Эннис. – У меня и самой было несколько, так что я прекрасно понимаю ваши чувства. А теперь скажите, под каким именем я должна представить вас обществу?

– Я подумывала о том, чтобы взять фамилию Смит, – с сомнением протянула Лусилла. – Или… Браун, пожалуй. Что-нибудь очень простое.

– О, на вашем месте я не стала бы выбирать что-то совсем уж ординарное, – заметила Эннис, качая головой. – Оно вам не подойдет.

– Да, мне тоже почему-то кажется, что я его возненавижу, – наивно согласилась Лусилла. Поколебавшись, она сказала: – Знаете, пожалуй, я сохраню собственное имя. Ну, чтобы меня не сочли неотесанной деревенщиной, какой, боюсь, я и вам показалась, когда не позволила Ниниану сказать, кто я такая. Я страшно боялась, что вы выдадите меня моему ужасному дяде, но это потому, что я не знала ни вас, ни того, как вы добры. Так я что назову вам свою фамилию, мадам. Это Карлетон, с «е» в середине, – педантично пояснила она.

– Я постараюсь не выдать ваше «е» ни единой живой душе, – сохраняя на лице абсолютную серьезность, пообещала Эннис. – Любой может назваться Карлтоном без «е» в середине, но вот это самое «е» отличает его носителя, а ведь именно этого вы, разумеется, и хотите избежать. А теперь, когда с этой проблемой покончено, давайте спустимся в гостиную и подождем прибытия мистера Элмора.

– Если он действительно прибудет, – без особой надежды в голосе заметила Лусилла. – На самом деле это не имеет особого значения, разве что по моей совести будет нанесен тяжкий удар, хотя я и не виновата в том, что он увязался за мной. Но если с ним случится беда, я никогда не прощу себе, что бросила его одного.

– Но почему с ним обязательно должно что-нибудь случиться? – рассудительно возразила Эннис. – Мы оставили его в каких-нибудь восьми милях от Бата, а не посреди безлюдной пустыни! Если он даже не сможет нанять экипаж, то с легкостью проделает остаток пути пешком, вам не кажется?

– Нет, – со вздохом сказала Лусилла. – Он сочтет это неприличным. Мне лично нет дела до столь антикварного вздора, а вот ему есть. Я питаю к Ниниану излишнюю привязанность, поскольку знаю его всю жизнь, но не могу не отметить, что ему отчаянно недостает энергии и решительности. В сущности, он трусишка, мадам!

– Вы слишком уж строги к нему, – позволила себе не согласиться с гостьей мисс Уичвуд, вводя ее в гостиную. – Разумеется, я едва с ним знакома, но мне не показалось, что ему недостает энергии и решительности. Вы должны признать, что оказать вам помощь и содействие в бегстве – это поступок отнюдь не трусишки.

Лусилла нахмурилась и попыталась – правда, не слишком успешно – изложить обстоятельства, которые привели к участию молодого Элмора в том, что, скорее всего, было единственной авантюрой в его в остальном безупречной жизни.

– Он не сделал бы этого, если бы не был уверен в том, что лорд Айверли сочтет его поступок правильным, – сказала она. – Хотя, думаю, лорд обвинит его в том, что он не сумел остановить меня, и это будет крайне несправедливо – я так ему и скажу, если он вздумает устроить бедному Ниниану взбучку. Как он может требовать от него быть образцом мужества, когда воспитывал его в духе… в духе милой благожелательности и уступчивости? Ниниан всегда поступает так, как того хочет лорд Айверли, даже когда речь заходит о том, чтобы сделать мне предложение руки и сердца, чего он на самом деле вовсе не желает. Что до меня, то я не верю, будто с лордом случился бы сердечный приступ, если бы Ниниан отказался повиноваться ему. Но так полагает леди Айверли, а она воспитала Ниниана в уверенности, что его святой долг в том и состоит, чтобы ни в коем случае не перечить отцу. И надо отдать должное Ниниану: у него очень доброе сердце, он обожает лорда Айверли и у него очень строгие представления о… о сыновнем долге; рискну предположить, что он согласится сделать что угодно, только бы не свести отца в могилу.

Мисс Уичвуд с удивлением поинтересовалась:

– Но этот лорд Айверли… Полагаю, он и есть отец Ниниана? Он что, очень стар?

– Нет, что вы, вовсе нет! – ответила Лусилла. – Сейчас ему столько же, сколько было бы моему папе, если бы он не умер, когда мне исполнилось всего семь лет. Папа погиб под Корунной[7], и лорд Айверли – тогда он был еще не лордом Айверли, а просто мистером Элмором, поскольку старый лорд Айверли жив, – словом, он привез домой, в Англию, шпагу моего отца, его часы, дневник и последнее письмо, которое он писал моей маме, и передал ей. Говорят, после смерти папы он совершенно изменился. Они стали близкими друзьями еще в Хэрроу[8], даже поступили на службу в один полк и не расставались до той поры, пока папу не убили. История их дружбы кажется мне очень трогательной, поскольку я вовсе не жестокосердная, что бы там ни говорила тетя Клара. Но я не понимаю, зачем мы с Нинианом должны пожениться только потому, что наши отцы давным-давно составили столь идиотский план?

– Это и впрямь представляется несколько неразумным, – признала мисс Уичвуд.

– Правда? А еще из-за того, что папа, когда женился на маме, купил дом совсем рядом с Чартли-Плейс, мы с Нинианом выросли вместе и подружились, и ничто не может разубедить лорда Айверли в том, что мы не предназначены друг для друга! Вдобавок, к несчастью, Ниниан влюбился в какую-то девушку, к которой лорд и леди Айверли прониклись сильнейшей неприязнью, хотя я не представляю, как им это удалось, поскольку они безвылазно сидят в Чартли-Плейс и в глаза ее не видели. По-моему, они сочли ее слишком старой для Ниниана, и, должна признать, мне и впрямь представляется странным, почему он должен волочиться за леди, которой стукнуло едва ли не тридцать, а может, и больше.

Самой мисс Уичвуд представлялось странным вовсе не сие обстоятельство, а то, что Айверли столь серьезно отнеслись к тому, что, на ее взгляд, было самым обычным юношеским увлечением, страстным, но быстро преходящим. Она заметила с легкой улыбкой:

– Полагаю, вам это и впрямь представляется странным, Лусилла, но всем известно, что молодые мужчины склонны безоглядно влюбляться в женщин старше себя. Вот только я думаю, что из-за этого Айверли не стоило закатывать истерику.

– О да, вы совершенно правы, – согласилась Лусилла. – Господи боже мой, да еще на первом курсе Оксфорда он без памяти влюбился в какую-то девицу, и даже я видела, что она ему совершенно не подходит! К счастью, он разлюбил ее еще до того, как Айверли узнали об этом, так что волноваться им не пришлось. Но на сей раз какой-то досужий сплетник написал лорду Айверли, что Ниниан чуть ли не готов сделать предложение своей лондонской леди, ну и лорд Айверли устроил ему нагоняй, а леди Айверли умоляла не… не приближать смертный час своего отца, настаивая на сватовстве, и…

– Святые угодники! – перебила ее мисс Уичвуд. – Что за пара тупиц! Они заслуживают того, чтобы Ниниан тотчас же женился на этой неподходящей особе. – Спохватившись, она поспешно добавила: – Мне не следовало так говорить, но иногда я бываю невоздержанна на язык. Забудьте об этом. Правильно ли я понимаю, что это самое Чартли-Плейс находится где-то к северу от Солсбери? Вы живете там же?

– Нет, сейчас уже нет. Я действительно жила там, пока три года тому не умерла мама, а я переехала в Челтенхем, к своим тете и дяде; дом, который принадлежит мне, был сдан в аренду чужим людям.

Мисс Уичвуд оказалась в некотором замешательстве. Беспечный тон, которым были произнесены эти полные грусти слова, не соответствовал их смыслу. Она неуверенно поинтересовалась:

– Очевидно, вам неприятно видеть чужих людей в своем доме?

– Вовсе нет, что вы! – беззаботно отозвалась Лусилла. – Они очень милые люди и выплачивают щедрую арендную плату, да еще и поддерживают земли в безупречном порядке. Я была бы счастлива и в Челтенхеме, если бы тетя брала меня с собой на ассамблеи или возила бы в театр, – но нет, она говорит, что я еще слишком молода и мне не пристало бывать на раутах и балах до тех пор, пока я не буду должным образом представлена обществу. Но она не считает меня слишком молодой, чтобы выдать замуж! Именно поэтому, – сказала девушка, и глаза ее гневно блеснули, – она и отвезла меня в Чартли-Плейс.

Лусилла умолкла, чтобы перевести дыхание; грудь ее бурно вздымалась от негодования.

– Мисс Уичвуд! – взмолилась вдруг она. – Это н-насколько же надо быть… безмозглым, чтобы полагать, будто Ниниан, без памяти влюбленный в другую женщину, с превеликой охотой сделает предложение мне?! Или что я окажусь настолько учтивой, что приму его? Но они верят в это! Все до единого!

Девушка умолкла, раскрасневшись, и прошла минута или две, прежде чем она сумела взять себя в руки. Тем не менее ей это удалось, и сдавленным голосом она продолжала:

– Я подумала, что, согласившись нанести визит Айверли, смогу положиться на Ниниана в том, что он будет стоять на своем, пусть даже ему не хватило… мужества сказать отцу, что он не хочет жениться на мне, пока меня не было рядом. Мне следовало бы быть умнее!

Изрядно удивленная, мисс Уичвуд осведомилась:

– Следует ли понимать вас таким образом, что он сказал отцу, будто желает жениться на вас? Если так, то не означает ли это, что…

– Не так! – отрезала Лусилла. – Не знаю, что он наговорил лорду Айверли, но мне он сказал, что скандал устраивать неразумно и что нам лучше притвориться, будто мы хотим обручиться, а потом положиться на провидение в том, что оно спасет нас до того, как мы станем мужем и женой. Но у меня нет веры в провидение, мадам, и у меня возникло такое чувство, будто… будто я угодила в западню! И бегство показалось мне единственным выходом. Видите ли, мне не к кому обратиться после смерти дяди – да и от него, пожалуй, не было бы особого толку, поскольку он всегда и во всем уступал тете Кларе. Он был милым человеком, но решительностью не обладал совершенно.

Мисс Уичвуд растерянно заморгала:

– Получается, он все-таки умер? Прошу прощения, но мне показалось, будто вы говорили, что ваш дядя непременно отыщет вас, если только им удастся расшевелить его!

Лусилла во все глаза уставилась на нее, а потом вдруг коротко и презрительно рассмеялась:

– Не тот дядя, мадам! Другой!

– Другой? Ах да, конечно! Как глупо с моей стороны полагать, будто у вас только один дядя! Но, прошу вас, расскажите мне о своем ужасном дяде, чтобы я снова ничего не перепутала. Ваш первый дядя, тот, который милый человек, был его братом?

– О нет! Мой дядя Абель был братом мамы. А мой дядя Оливер Карлетон – старший брат папы, хотя и старше его всего на три года, – сказала Лусилла к дальнейшему уничижению мистера Оливера Карлетона. – Они с дядей Абелем были назначены моими опекунами, но, естественно, оба были не обязаны заботиться обо мне, пока мама была жива, разве что управляли моим состоянием.

– А у вас есть состояние? – заинтересовалась мисс Уичвуд.

– В общем, я думаю, что есть, поскольку тетя Клара вечно пугает меня охотниками за приданым, но мне кажется, что оно принадлежит моему дяде Оливеру, а не мне, поскольку я не имею права потратить из него ни пенни. Он посылает средства на мое содержание тете Кларе, а та выдает мне «деньги на булавки». Когда же я написала ему, что уже достаточно взрослая для того, чтобы покупать себе платья сама, он ответил мне в крайне невежливой манере и отказался изменить условия. Сколько бы раз я ни обращалась к нему, он неизменно отвечает, что тетя лучше знает, как поступить, а я должна во всем слушаться ее. Он самый большой эгоист в мире и не питает ко мне ни капли привязанности. Только представьте себе, мадам, у него огромный особняк в Лондоне, но он ни разу не пригласил меня к себе в гости! Ни разу! А когда я спросила у него, не хочет ли он, чтобы я вела его домашнее хозяйство, очень грубо ответил, что хочет этого меньше всего на свете.

– Да, это было очень невежливо с его стороны, но, пожалуй, он счел вас слишком юной, чтобы управлять его домом. Насколько я понимаю, он не женат?

– Боже милосердный, нет! – ответила Лусилла. – Характерный штрих к его портрету, не так ли?

– Должна признать, что он и впрямь представляется мне крайне непривлекательным субъектом, – согласилась Эннис.

– Да, и более того, манеры у него просто отвратительные, он вызывающе высокомерен, никогда не дает себе ни малейшего труда вести себя вежливо с кем бы то ни было и… вообще, обращается с людьми с таким тупым равнодушием, что иногда так и хочется ударить его.

Поскольку было очевидно, что с каждой секундой девушка приходит во все большее возбуждение, то появление мисс Фарлоу, пожалуй, можно было назвать счастливым случаем, положившим конец дальнейшей критике черт характера мистера Оливера Карлетона. Поведение мисс Фарлоу сообщило ее нанимательнице, что она по-прежнему полагает себя глубоко уязвленной, но намерена сносить все выпавшие на ее долю лишения с христианским смирением. Вежливость ее по отношению к Лусилле была настолько церемонной, что грозила раздавить возбужденную юную леди, а манера, в которой она выслушивала любые замечания Эннис и тотчас же соглашалась с ними, отдавала таким раболепием, что сторонний наблюдатель вполне мог заподозрить в ней невольницу властной и жестокой хозяйки. Но едва Эннис, которую подобная тактика заставила потерять терпение, уже готова была выйти из себя, как дворецкий доложил о появлении мистера Элмора, что разрядило напряженную атмосферу.

А вот молодой человек явно пребывал не в лучшем расположении духа. Мимоходом одарив Лусиллу гневным взглядом, он рассыпался в извинениях перед хозяйкой за то, что предстал перед ней в сапогах и бриджах: это нарушение правил хорошего тона явно ранило его чувствительную натуру. Напрасно мисс Уичвуд умоляла его не придавать таким мелочам никакого значения, пытаясь обратить внимание юноши на то, что и сама вышла к нему в утреннем платье. Мистер Элмор ничего не желал слушать и стремился лишь подробно изложить ей обстоятельства, каковые и вынудили его явиться, как он выразился, в образе сущего бродяги.

– Из-за спешки, с которой я пустился в наше путешествие, у меня не было времени взять с собой хоть какие-либо вещи, – сказала он. – Умоляю вас простить меня за столь недостойный вид! Равным образом и за то, что я, как мне представляется, ужасно опоздал со своим приходом. Меня задержала необходимость обзавестись дополнительными средствами, поскольку мелочь, что была у меня в карманах, я израсходовал к тому времени как добрался до Бата.

– Так я и знала, что мне не следовало оставлять тебя одного! – с раскаянием воскликнула Лусилла. – Мне очень жаль, Ниниан, но почему ты не сказал мне о том, что остался без гроша? Я взяла с собой кучу денег и, если ты хотя бы заикнулся о них, я отдала бы тебе свой кошелек.

На что мистер Элмор с содроганием ответил, что, слава богу, он пока не настолько обнищал. Ему пришлось выложить свои часы на полку, что было плохо, но все-таки лучше, нежели состригать шерсть с подруги детства. Сии таинственные слова повергли его слушательниц в замешательство, и ему пришлось объяснить, что он заложил свои часы, поскольку это было предпочтительнее, чем занимать деньги у Лусиллы. Мисс Фарлоу заметила, что подобные представления делают ему честь, а вот его подруга детства заявила напрямик, что это яркий пример тех вздорных понятий, которыми он забивает себе голову; мисс Уичвуд пришлось поспешно вмешаться, чтобы не дать спору между ними разгореться с новой силой. Мисс Фарлоу, которая, каким бы ни было ее мнение о девицах, кои убегают из дому и обманом втираются в доверие к чужим хозяйкам, питала, подобно многим старым девам, слабость к симпатичным молодым людям, предложила ему излить душу, окружив его таким сочувствием и заботой, что когда прозвенел колокольчик на ужин, он уже позабыл о своих горестях и смог сполна насладиться поданными блюдами, обильно запивая их превосходным кларетом, который поставлял сестре сэр Джеффри. В этот момент мисс Уичвуд и решила поинтересоваться у него, что он намерен делать: остаться в Бате или вернуться к своим встревоженным родителям.

– Я должен вернуться, разумеется, – ответил он, с тревогой глядя на нее. – Они ведь не знают, где я, и, боюсь, от беспокойства у отца может начаться лихорадка. Я никогда не прощу себе, если он сляжет с одним из своих сердечных приступов.

– Какой ужас! – воскликнула мисс Фарлоу. – Бедный джентльмен! И ваша мама тоже! Затрудняюсь сказать, кто из них достоин большей жалости, но, полагаю, это все-таки она, поскольку на ее плечи легла двойная забота! – Заметив на лице Ниниана виноватое выражение, она поспешила утешить его: – Но не отчаивайтесь! Зато как счастливы они будут, когда увидят вас живым и здоровым! Вы их единственный отпрыск, сэр?

– В общем, нет, не совсем единственный, – ответил он. – Я их единственный сын, но у меня есть еще три сестры, мадам.

– Четыре, – вмешалась Лусилла.

– Да, но я не считаю Сапфиру, – пояснил он. – Она уже давно замужем и живет в другой части страны.

– Насколько я понимаю, у вашего отца слабое здоровье, – сказала мисс Уичвуд, – и поэтому очень важно не заставить его тревожиться ни мгновением дольше необходимого.