Крест Иоанна Кронштадтского

Маша нервно мерила шагами камеру. И женщины этой не видно, которая ее в ванной мыла, и вообще никого, кроме охранника за дверью, а может, и его уже нет. И тишина. Какая гнетущая тишина. Словно, кроме этой камеры и заключенной в ней Маши, вообще на свете ничего больше не существует.

Второй день она никого не видит, кроме руки, протягивающей ей через окошко в двери тарелку с едой. Даже в туалет не водят. Ведро поставили, хорошо хоть с крышкой. И никто с ней не разговаривает.

От тоски и одиночества Маша пробовала поговорить со своим сторожем, но ничего не вышло, он только разозлился, рявкнул, чтобы Маша заткнулась. За что, ну за что ей это?

Почему она потащилась к Лариске Алеповой, зачем так долго сидела и такси не вызвала? И вообще, почему? Ведь могла бы жить как все нормальные люди, ходить на работу, вечером в театр, телик дома смотреть. А еще лучше – с Ильей не разводилась бы.

Почему их семья распалась, как так получилось, чуть не впервые в жизни задумалась Мария, до этого все как-то некогда было. Семья. Звучит так смешно и совсем неподходяще. Семья – это когда родные люди, когда единое целое, когда… Когда как у нее дома, с родителями. Вот это семья. А у них с Ильей никакой семьи не было, одно недоразумение. Маша отошла от окошка, через которое смотрела на небо, яркое, синее и совершенно безоблачное. Жарко там, наверное, сегодня, подумала она мимоходом как о чем-то далеком, отвлеченном, что происходит на Луне или на Марсе.

Да, глупо они жили. Ругались по пустякам, каждый свою правду отстоять пытался. Что на завтрак есть, как вещи в шкафу складывать, что смотреть, кого в гости приглашать. И ведь что удивительно – она, Машка, вообще-то ужасно покладистая, даже в чем-то бесхребетная, с каким-то маниакальным упрямством принялась налаживать совместный быт. Почувствовала себя хозяйкой, даже не почувствовала, а назначила и стала себя к установленной планке подтягивать. Принялась наводить собственные порядки в доме, ей одной удобные и привычные. Ссорилась с мужем из-за каждого пустяка, пыталась перекроить его под себя, с болезненной ревностью переделывала все, что было сделано в квартире до ее появления. Переставляла мебель, перекладывала вещи, меняла посуду. А самое главное – она категорически не желала с ним советоваться и уж тем более спрашивать разрешение.

Ее девизом в тот период была глупейшая фраза: «Я хозяйка в доме, мне и решать». Ужасно. Кто бы выдержал подобное поведение? А Илья долго терпел, дулся, обижался, пока наконец не бросил все и не уехал к родителям, а она же еще и обиделась! Дуреха – так безжалостно и бездумно разбить собственное счастье! И ведь что смешно? Она даже не работала, работал он, хотя тоже не переламывался, деньги подкидывали его родители, и все перемены мебели, посуды, занавесок она производила за их счет. Тратила чужие деньги, будто так и нужно, просто брала из сейфа и тратила. Правда, Илья так же поступал, но он на это хоть какое-то право имел. А она?

Маша тяжело вздохнула. Илья. А ведь она любила его. Очень любила, но только до свадьбы. А потом почему-то вдруг забыла об этом, как-то быстро и незаметно. И по утрам, вместо того чтобы спросить: «Что тебе приготовить, любимый, на завтрак», – она говорила: «Иди ешь, я накрыла на стол, сегодня у нас омлет (или овсянка, или сырники)». Притом что Илья ненавидел и овсянку, и сырники. Он ворчал, сердился, доставал из холодильника йогурт, а она ревела от обиды и выговаривала ему, что он не ценит ее труд и издевается над ней. Ведь она все утро у плиты стояла. И убегала в слезах в спальню.

Господи, какая она была дура! Кто ее просил у плиты стоять? Никто. Илья всегда любил выпить с утра кофе с тостом, а сытные завтраки были ее изобретением, точнее, маминым. Это маму она копировала с усердием, заслуживающим лучшего применения. Такое впечатление, что она вообразила себя заведующей детсадом, а не молодой женой.

И секс у них превратился из акта любви в какую-то полезную для здоровья процедуру, скучную и неприятную.

А мамины звонки с нелепыми советами об устройстве быта? Мама ей помогала наладить семейную жизнь по образцу пятидесятилетней супружеской пары, и глупая Маша все это слушала, а главное, применяла на практике.

Скажите на милость, кто будет слушать в таких вопросах маму? Только законченная дура. Такая, какой и была Мария. Вместо того чтобы жить весело, легко, радостно, как было до свадьбы, она с озабоченностью пятидесятилетней сварливой бабы мотала нервы себе и мужу. Зачем? От скуки? Ведь она не работала, уборкой тоже не занималась, у них была домработница. Просто дурила, и все.

Когда Илья сбежал, она позвонила маме посоветоваться, как быть, и поплакаться в жилетку. Мама немедленно поинтересовалась, все ли Машенька делала, как она учила. Машенька с чистой совестью отрапортовала, что все, на что мама лишь развела руками. Обозвала Илью избалованным, неблагодарным, эгоистичным животным и велела Маше первой ни за что не мириться, а еще лучше – подать на развод. Что Машенька послушно и сделала. Мама звонила каждый день, жалела Машеньку, подливала масла в огонь, всячески укрепляя в ней мысль о ее безусловной правоте и мужниной черной неблагодарности. Подруг у Маши в Москве не было, и мама была единственным человеком, к кому она могла обратиться. За все это время у Маши не хватило ума сесть и самой задуматься о собственной жизни вплоть до этого самого момента.

Может, это ей кара за эгоизм и глупость? Не знал Господь, как до нее достучаться, и придумал эту камеру. Тихо, одиноко и делать нечего.

Как это ни странно, о своем ночном визитере Маша теперь думала без страха и отвращения, а все происходящее с ней воспринимала как неизбежное зло, с какой-то овечьей покорностью. И мечтала лишь о том, чтобы вызвать у Лаврентия Павловича, как она теперь мысленно его называла, симпатию и интерес, на большее она не рассчитывала, здраво оценивая свои силы. Она не была опытной и искушенной обольстительницей вроде Ларисы Алеповой и красавицей тоже не была, так, милая простушка, не больше. А жить хотелось ужасно, выбраться отсюда хотелось, и непонятно, что же будет делать, когда выберется.

Маша даже стала бояться того момента, когда окажется на улице, и с надеждой молила Бога, чтобы ее подержали в этом подвале еще чуть-чуть, пока она не придумает, как ей раздобыть документы и деньги.

Стена, холодная, выкрашенная в неопределенный буро-синий цвет, навевала тоску. Маша уже знала каждую неровность, каждый подтек краски на стене возле кровати. Вот эта застывшая капля похожа на поток, падающий со скалы, а эта выбоина штукатурки под краской напоминает озеро, вот тут растут пальмы и акация, а вот дом и человечек. Она водила пальцем по прохладной глянцевой поверхности, пока не задремала, а проснулась мгновенно, словно и не спала, только глаза прикрыла. Лязгнул засов, дверь стала отворяться. Маша вскочила с кровати, стремительно взбила волосы, одернула нелепое сатиновое платье и выставила вперед бедро. Теперь она готова.

Желтоватый свет голой лампочки под потолком сообщил ей, что уже вечер, точнее, ночь. Часов у нее не было. Обычно свет в ее камере выключали примерно в одиннадцать. Если появлялся гость, свет включался и горел до его ухода. Наверное, Лаврентию Павловичу нравилось заниматься этим при свете.

Он вошел, как всегда, быстро, дверь за ним тут же закрылась. На этот раз Берия был трезв. Его движения были быстрыми, скупо деловыми, словно он пришел не любовью заниматься, а по делу. Впрочем, какая уж тут любовь? Справление нужды, не более.

Маша сделала над собой усилие и, поймав его взгляд, постаралась выдавить из себя игривую улыбку.

– Ты что лыбишься? – останавливаясь, спросил Лаврентий Павлович с характерным обманчиво мягким акцентом, засовывая руки в карманы брюк.

Брови его недовольно съехались к переносице, а маленькие, похожие на буравчики глазки впились в Машу, отчего она тут же покраснела. Жгучий стыд и страх.

– Ложись давай и юбку задери, – велел Берия, мгновенно формулируя суть своего визита. Он пришел справить нужду, а не заигрывать. Просто, по-животному, без всякой романтической чуши. И ему абсолютно все равно, кто перед ним, главное – теплое, живое тело, молодое, упругое, доступное, прочее не важно. Справил нужду, облапил ее грудь, напустил слюней за ухо, встал, натянул портки и вышел, продолжая на ходу застегивать ремень.

Маша зарыдала. От обиды, от унижения, от собственной глупости. Ей никогда ничего от него не добиться, не выклянчить, он никогда не снизойдет до разговора с ней. А когда она ему надоест, зайдет в камеру красноармеец или кто там стоит за дверью, энкавэдэшник, наверное, и выкинет ее вон, как шелудивую дворнягу. В лучшем случае швырнет вслед ее вещи.

Горечь обиды и унижения душила ее, душила так, что хотелось выть, и отчего-то обида ее была не на Берию и даже не на жизнь, а на мать. Это она, она во всем виновата. Она разрушила ее жизнь, она виновата, что Машка потеряла мужа, единственного, любимого, она виновата, что Маша, как бесприютная, болталась ночами по городу, водилась с сомнительными компаниями, от тоски и одиночества не любила вечерами оставаться дома. Виновата, что она сейчас здесь, виновата в том, что с ней происходит.

Боженька, миленький, помоги мне выбраться отсюда, я пойду к Илье, попрошу у него прощения, исправлюсь, я буду другой, обещаю. И если ты когда-нибудь смилостивишься и пошлешь мне другого мужа, я буду его любить, беречь и ублажать. Обещаю.

И ребенка рожу! Клянусь. Только помоги его сохранить. Помоги выбраться отсюда.

Глава 15

Из своего кабинета Коля сбежал, потому что соседи Аничкин и Ерошкин сегодня никак не давали ему сосредоточиться.

У Аничкина допрос за допросом. А Ерошкин целый день про смотрины рассказывал, которые накануне устроили его родители, пригласив домой сразу трех невест с мамашами. Семен другого такого страшного дня в своей жизни припомнить не мог и целый день донимал всех рассказами о вчерашнем вечере, даже настойчивых просьб заткнуться и не мешать работать не слышал. Он краснел, замолкал на пару минут, но вдруг снова оживал и принимался делиться с товарищами подробностями жутких своих переживаний, причем абсолютно не к месту и при посторонних, чем дискредитировал в их глазах конкретно своих коллег и Московский уголовный розыск в целом.

Наконец Коля, которому надо было обдумать полученные вчера от девушек сведения, сбежал на бульвар и там в тени на скамеечке принялся изучать блокнот с пометками.

Итак, что же у нас получается, морщил лоб Коля, пролистывая страницы, исчерканные кривыми неровными заметками. А ничего у нас не получается. Врут девчонки. Наверняка врут, хотя и не все. Не захотели откровенничать с лейтенантом, скорее всего, четверо: Оля Домнина, Соня Орлова, Женя Саврасова и Рая Толмачёва.

Рая вообще Николаю не понравилась. Если первые три девицы явно чего-то недоговаривали, то Рая откровенно от беседы с ним уклонялась. Сколько он ни старался, так и не смог с ней словом наедине перекинуться, ускользала она от него, как вода сквозь пальцы. Не ухватишь. А почему? Наверняка что-то знает, а говорить не хочет. Значит, надо изловчиться и припереть ее к стенке. Как? Пока не ясно, ну да что-нибудь придумается. А еще надо бы встретиться с той темненькой девицей, что со всеми в Сокольники не поехала. Мира, кажется. Да, вот этими девицами он сейчас и займется. Выяснит в школе домашние адреса, может, у кого телефоны имеются, и займется ими, поднимаясь со скамейки, решил Николай.

Телефон оказался только у Раи Толмачёвой. Как выяснилось, отец ее был видным ученым, жила девушка с родителями и двумя бабушками. По рассказу директора и классного руководителя, Рая была тихой, замкнутой, активности в общественной жизни не проявляла, близких подруг не имела, хотя и поддерживала со всеми ровные товарищеские отношения. В школу перевелась в начале восьмого класса – семья переехала из другого района.

Рая с крепкой семьей и папой-профессором вселила в Николая определенную робость, в чем он никому бы ни за что не признался. Убедив себя, что с имеющей телефон Раисой связаться будет несложно, он решил начать с других девушек. Вот хоть с Миры Вайдман, она и живет недалеко, приободрился Коля и двинулся в нужном направлении.

Видимо, выбор он сделал верный, потому что Миру встретил на улице. Она как раз из арки дома выходила, когда Николай к ее дому подошел.

Девушка выглядела в точности как вчера. В школьном платье и фартуке, такая же сосредоточенная, замкнутая, она быстрым шагом вывернула из подворотни и, не глядя по сторонам, повернула налево. Николай прибавил шагу, хотел окликнуть девушку, но не успел, она уже свернула в переулок. Он заметил, как Мира зашла в булочную. Теперь спешить не стоило. Лучше дождаться ее на улице и проводить домой. Хотя захочет ли она с ним откровенничать? Судя по всему, клеймо дочери врага народа отделило ее от обычных граждан, сделало чужой среди одноклассниц. Как к ней подобраться, какие слова найти?

Да и значка комсомольского у Миры Николай не заметил, а это еще больше усложняло дело. Будь она комсомолкой, в крайнем случае к ее комсомольской совести можно было бы обратиться. А так что он сделать может? Эх, надо было Синигина посылать, у него житейской мудрости больше и оперативного опыта, малодушно размышлял Николай, прогуливаясь возле булочной.

Долго ему рассуждать не пришлось. Хлопнула дверь булочной, и худенькая фигурка в коричневом платьице выскользнула на улицу. Глядя под ноги, девушка заспешила назад по переулку.

Коля прибавил шагу и через минуту уже шагал вровень с девушкой.

– Здравствуйте, Мира, – наклоняясь к темной стриженой макушке, проговорил Николай. Кстати, из всех одноклассниц Артемьевой только Мира не носила косы. Но ей это удивительно шло, подчеркивало тонкое лицо и большие строгие глаза.

Девушка вздрогнула и с испугом взглянула на Николая, но, узнав его, тут же успокоилась и молча прибавила шагу. «Очень мило», – рассердился Николай на такое невнимание и отчего-то осмелел, почувствовал себя увереннее.

– Погодите, пожалуйста, мне надо поговорить с вами о Лиде Артемьевой, – беря Миру за локоть, решительно попросил лейтенант. – Я не задержу вас надолго.

– Почему именно со мной? – останавливаясь и выдергивая из его руки локоть, спросила девушка. – Мы с ней не были подругами.

– Да, я знаю. Но мне кажется, вы могли бы помочь. – Коля огляделся по сторонам. – Давайте присядем вон там, на лавочку, – махнул он в сторону крошечного пыльного сквера, заросшего сиренью, с двумя скамейками посередине, – я надолго вас не задержу. Обещаю.

Мира неохотно подчинилась. Они перешли улицу и присели на давно не крашенную скамейку. Залитый зноем переулок был пуст, из приоткрытого окна над булочной доносилась песня Марка Бернеса. «Городов в России много, и дорог красивых много…» – доверительно пел артист, но песня о дорогах и путешествиях не подходила к сонному мареву, окутавшему окрестные дворы и переулки. Рыжий худой кот вылез из-под лавки и с мяуканьем принялся тереться об их ноги.

– Брысь, – коротко беззлобно скомандовал Коля, отряхивая от шерсти брюки и пытаясь сообразить, как лучше начать разговор.

– Я вас слушаю, – не глядя на него, сказала девушка решительно и нетерпеливо. Сидела она как-то сгорбившись и руки сложила на коленях, как делают пожилые люди. Коля заметил, какое старенькое на ней платье, с заплатами на локтях.

– А с кем вы сейчас живете? – спросил зачем-то Коля. Просто так спросил, из любопытства.

– С тетей и дядей, – бесцветным голосом ответила Мира, вероятно, с такой же спокойной покорностью готовясь отвечать на все его вопросы.

Нет, так дело не пойдет. Надо ее как-то расслабить, расположить. А что бы сделал на его месте Синигин? Коля почесал белобрысый затылок. С кем человек бывает откровенен? С тем, кто ему приятен, с тем, кому он доверяет. А как заслужить симпатию и доверие незнакомого человека? Только честностью и откровенностью. Значит, будем откровенны, решил Коля и по-дружески поделился:

– А я с бабушкой живу. Родители погибли. Отец еще до войны, от ран. Осколок у него сидел с Гражданской, а вынуть боялись, – с искренней болью проговорил Коля. – Я его и не помню совсем. А мать в эвакуации умерла – тиф. Мы с бабушкой вдвоем остались. У меня еще дядя был, но он на фронте погиб.

– Моя бабушка умерла. От горя, – коротко, почти не разжимая губ, ответила Мира.

– Это когда… твоих родителей, да? – робко спросил Коля.

– Да, и дедушку. Ему уже шестьдесят лет было. Но его все равно забрали, – на этот раз ответ был резким, и Мира вскинула на него свои яркие глаза. – Знаете ведь, по какой статье?

– Знаю. А за что их, в смысле, кем они были? – решил не пасовать Коля, хотя предпочел бы об этом вообще не заговаривать.

– Кем были? Да никем. Обычные люди. Отец заведовал аптекой, а мама на радио работала редактором. Их в шпионаже обвинили. Обоих, – выпрямила спину Мира. – Бабушка была еще жива, и меня в детский дом не отправили. Еще вопросы?

– Да нет, я же так, просто, – смутился Коля, поняв, что разговор ему ничем не помог, а только еще больше усложнил дело. – Ты извини, я не хотел лезть к тебе с личным, так получилось. Я тебя про Лиду Артемьеву спросить хотел. – Ох, не клеится у него разговор, потирая красные от жары и волнения большие ладони, расстраивался лейтенант Алексеев. – Я знаю, что у нее в последнее время поклонник появился, взрослый, на машине даже ее встречал. Ты никогда его не видела? Знаешь, может, случайно? Или слышала о нем? Вдруг она с девчонками делилась.

Мира по-прежнему сидела молча. Но по ее молчанию Коля каким-то образом догадался, что девушка что-то знает. Только не хочет говорить, взвешивает. Или боится?

– Мира, помоги мне. Лида хоть и не была твоей подругой, но ты столько лет знала ее, училась в одном классе. Да даже это не важно. Просто нельзя оставлять безнаказанной такую нечеловеческую жестокость. Ты знаешь, как она погибла? – Он коротко взглянул на Миру, она по-прежнему сидела неподвижно, глядя перед собой, и невозможно было понять, о чем она думает. – Ее подвесили в подвале магазина на крюке, как подвешивают мясные туши. Она висела там абсолютно голая со вспоротым животом. Ты понимаешь, какой это ужас? – Теперь в голосе Коли звучал горячий гнев, он весь словно налился им до краев, чувствуя, как от напряжения вибрирует каждая клеточка его тела. После осмотра места преступления он почти неделю не мог спать спокойно, ему раз за разом снился тот подвал и крюки с тушами. И синюшное, искаженное мукой лицо покойной Лиды Артемьевой.

– Да, нельзя, – эхом ответила ему Мира, – ничего нельзя оставлять безнаказанным.

Но у Коли создалось впечатление, что отвечает она не ему, а каким-то своим мыслям.

– Так ты мне поможешь? – робко переспросил лейтенант, понимая, что слегка побаивается строгой замкнутой Миры.

– Это было около месяца назад, в середине мая, – отрывисто, словно через силу, проговорила девушка. – Мы как раз из школы шли. У меня в тот день ручка портфеля оторвалась, и он все время выскальзывал и рассыпался. Поэтому я задержалась возле школьных ворот, – глядя сосредоточенно на вытоптанную землю у себя под ногами, рассказывала девушка. – На улице стояли Лида, Соня Орлова и Женя Саврасова. Кажется, в стороне стояли еще девочки из других классов, но я их не помню.

– Гм… – поддакнул Коля.

– В это время мимо школы проезжала какая-то машина, в ней военные сидели, двое спереди и двое сзади, – голос Миры дрогнул, но она продолжила: – Сперва они проехали мимо, а потом машина затормозила и вернулась. Военные на девочек из машины смотрели. Улыбались. Девочки тоже улыбались, хихикали, – сердитым тоном сказала Мира. – Лида больше всех. Она у нас самая красивая. А Соня нет. У нее очень круглое лицо и нос картошкой. Но это не важно.

– А потом что было? – взволнованно спросил Николай.

– Ничего. Девчонки посмеялись, а потом убежали, машина уехала. А я сложила учебники и пошла домой, – по-прежнему не глядя на Николая, произнесла Мира.

– Но ведь это не все? – наклонившись к Мире и стараясь заглянуть ей в лицо, спросил Николай. – Ведь было еще что-то? – Он был в этом уверен. Мира знает о чем-то наверняка. Потому и руки так крепко сжимает и в глаза ему не смотрит.

– Мира, что было потом? – настойчиво, требовательно спросил Николай. Он уже решил, что, если понадобится, потащит девушку на Петровку.

– Да, было, – неохотно согласилась Мира. – Потом, позже я встретила Лиду одну. Я отнесла домой портфель и пошла в ремонтную мастерскую на улице Алексея Толстого, недалеко от ее дома, забирать тетины туфли. Видела, как Лида домой шла, возле нее та самая машина остановилась, и из нее военный вышел. Только военных было уже двое. Один за рулем сидел, я его не разглядела, а второй вышел и с Лидой заговорил.

– Какой он был, в каком звании? – Эх, прав был Кочергин, девчонки много чего знали, только говорить не спешили.

– Он был высоким, в фуражке. Волос я не видела, но виски у него были седоватые, – вспоминала не спеша Мира. – Наверное, они у него темные, потому что щеки хоть и выбритые, но казались какими-то сизыми. У моего дяди такие, а у него темные волосы.

– А звание, звание у него какое? – повернувшись к Мире всем корпусом и стараясь поймать ее взгляд, спрашивал Николай. – И, самое главное – род войск. Кто он был? Летчик? Артиллерист? Танкист? Кто?

Вот тут Мира замолчала. Так глубоко и глухо, что Коле начало казаться, что она больше никогда и слова не вымолвит.

– Мира, кто это был? Какие у него были погоны, ты помнишь? – настойчиво повторил Николай.

– Нет, – выходя из ступора, коротко ответила девушка. – Я не хотела, чтобы они меня видели, и зашла в книжный магазин. А когда вышла, машины уже не было и Лиды тоже.

– Она с ними уехала? – взволнованно спросил Коля.

– Да нет, наверное. Просто домой ушла. Они у самого ее дома разговаривали, – первый раз взглянула ему в глаза Мира.

– Допустим, – неохотно согласился Николай. – А о чем они говорили, как себя вели, что тебе еще запомнилось?

– Просто разговаривали, – пожала плечами Мира. – Я далеко была и разговора не слышала, но мне показалось, он ее приглашал куда-то. Лида, смеясь, отказывалась. Он не отставал, руку ей целовал.

– Да? – с удивлением переспросил Коля. – А мне показалось, ты сразу же в книжный магазин свернула.

– Ну да, – сразу же замыкаясь, подтвердила Мира. – Так и было.

– Неужели же этот военный, едва только с девушкой заговорил, сразу руку полез целовать? – проявил похвальную сообразительность Коля. – Обычно это делают, если люди хорошо знакомы. Они же не были знакомы?

– Нет.

Коля молчал, ожидал объяснений, а Мира, вероятно, пыталась сообразить, как ей лучше выкрутиться. Первым не выдержал Коля.

– Мира, не надо ничего придумывать, расскажи мне все как есть, – снова перейдя на дружеский, доверительный тон, предложил Николай.

– Я из книжного за ними наблюдала, – призналась девушка. – Они долго разговаривали, минут пятнадцать, наверное. Я уже нервничать начала, мне домой надо было.

– И что ты еще видела?

– Больше ничего. Они поговорили, он ей руку на прощание поцеловал, сел в машину и уехал. А я вышла из магазина и Лиду догнала, – после коротенькой паузы призналась Мира.

– Зачем? – с удивлением спросил Коля.

– Предупредить, – сухим, неприязненным голосом объяснила девушка, словно стыдясь своего порыва. – Лида – школьница, он видел ее в форме и у школы. К тому же комсомолка. Что нужно от нее взрослому мужчине?

– Действительно, – расправляя плечи, проговорил Коля, полностью разделявший мнение девушки. – И что же она тебе ответила?

– Что это не мое дело, она сама знает, как себя вести. И чтобы я не смела сплетничать, – с обидой рассказала Мира. – Но через несколько дней я видела, как она после школы садилась в эту самую машину. Она ждала Лиду в Ермолаевском переулке. Я вела племянника в музыкальную школу и видела, – отрывисто, словно решившись на что-то, сказала Мира. – Она подошла к машине, огляделась по сторонам и села. Из машины никто не выходил.

– А ты уверена, что это была та самая машина?

– Вообще-то нет, – с некоторым сомнением ответила девушка, – но тогда мне так показалось.

– А подружкам она о своем поклоннике рассказывала?

– Не знаю, мне кажется, нет, – с сомнением проговорила девушка. – Мне кажется, она не хотела, чтобы об этом кто-то узнал, иначе зачем они встречались в Ермолаевском?

– А больше ты эту машину не видела?

– Нет.