Помоги проекту - поделись книгой:
Летчики (
Командующий сбегает со сцены и обнимает одного за другим летчиков.
Эта сцена имеет свое воспитательное и мобилизующее значение. Но таких счастливых моментов в пьесе немного[294].
Тема будущей войны еще ждет своего воплощения. Как ни строг закон концентрации действия в драме, его нужно сломать, если он мешает поднять международное значение темы. Однако пьеса «В наши дни» не следует закону концентрации и тем не менее ограничивает сферу идей коллизиями внутренних отношений героев. Дыхания мировой революции в ней не слышно. Между тем эта революция неизбежна, и наша задача — громче, на весь мир, силами своих образов, жизненно убедительными и логически неопровержимыми сценическими положениями показать это.
Другая важная сторона темы о будущей войне — тема революционной бдительности. Враг, шпион, предатель пытается пролезать всюду, пытается производить диверсии в нашей оборонной промышленности, в нашей Красной Армии. Процессы над шайками бухаринцев-троцкистов дают убедительнейший материал мерзкой из мерзких работ предателей родины, готовивших ей поражение, распродажу и капиталистическое рабство. Драматург, который в пьесе о будущей войне обходит эту тему, заранее обрекает свои образы на однобокость и неполноценность художественную и, следовательно, делает пьесу политически пресной и незначительной.
Громадное значение имеет для драматурга военной темы понимание роли партии в Красной Армии, силы и значения парторганизации в воинской части и знание людей.
В своем выступлении на XVII съезде партии товарищ Ворошилов приводил материалы комиссии по чистке партии в Красной Армии. Эти материалы говорят, что «армейские коммунисты — один из самых здоровых отрядов нашей партии; армейские коммунисты — один из самых дисциплинированных отрядов нашей партии; армейские коммунисты — один из самых политически грамотных отрядов нашей партии». Товарищ Ворошилов заверил съезд, партию, народ в том, что партийцы с еще большим напряжением будут работать «над вопросами обеспечения победы РККА над врагами, если они сунутся в наш советский огород».
И еще одна важная сторона этой темы — всеобщая мобилизационная готовность нашего народа. Драматурги должны показать, какую громадную роль имеет своевременная оборонная подготовка каждого дома, каждой улицы, каждого гражданина СССР в помощь Красной Армии и Флоту.
«Мы все должны понять себя как Красную Армию пролетариата всего мира, — писал Горький в статье „Ураган, старый мир разрушающий“. — И если вам придется выйти на поля битв против старого мира с оружием в руках, — на этот последний бой выйдет первая в мире армия, каждый боец которой будет совершенно точно и ясно знать, за что он борется, кто его действительный враг, будет знать, что враг этот обречен историей на гибель и что гибель его — начало счастья трудящихся всей земли».
III
М. В. Водопьянов. Предисловие к книге Н. Шпанова «Первый удар»
Мир никогда еще не был так близок к войне, как в настоящее время. Более того: мы можем говорить о том, что новая империалистическая война уже ведется в Европе, в Африке, в Азии. Свыше пятисот миллионов человек втянуты в ее жестокую орбиту. Зачинщиками войны выступают фашистские государства; во что бы то ни стало хотят они развязать большую войну. В конечном счете все их попытки сводятся к тому, чтобы затеять войну с Советским Союзом.
Всеми способами — провокациями, диверсиями, шпионажем — пытаются фашисты втянуть нас в войну.
Советский Союз не боится войны. Народы, населяющие нашу страну, не только умеют воевать, но и любят воевать. И в грозные дни будущих боев наша необъятная родина выставит на защиту своих границ легионы и легионы сильных духом и телом своих сыновей и дочерей. Великий поток советских патриотов вольется в родную Красную армию. Весь советский народ в едином порыве обрушится и сметет с лица земли всех тех, кто посмеет посягнуть на его радостную, счастливую жизнь…
В последнее время в Западной Европе, особенно в фашистских государствах, а также в Японии вышли в свет литературные произведения, посвященные войне.
Авторы этих книг, каждый по-своему, стремятся дать читателю представление о том, как будет развиваться будущая большая война. Совершенно понятно, что буржуазные авторы, как представители интересов капиталистического мира, вовсе не ставят перед собой задачу дать более или менее правдоподобную картину будущей войны, а стараются прежде всего доказать то, что нужно их хозяевам — капиталистам.
В качестве примера можно назвать книгу немца Гельдерса «Война 1936 года», посвященную разгрому Франции; крикливую, барабанную книгу японца Фукунага о потоплении японцами военного флота Америки; более или менее близкую к действительности книгу англичанина Фаулера-Райта о германской агрессии в Чехо-Словакии.
Основным положением огромного большинства буржуазных фашистских романов о войне является следующее: исход войны решают техника и воля отдельных лиц, допустим — главы фашистского государства, того или иного генерала и т. п.
О народе, о грозной силе вооруженного народа авторы этих романов не говорят ни слова. И это совсем не случайная забывчивость: сказать правду о народе — это значит свести на нет даже кажущуюся видимость победы фашиствующих империалистов.
В произведениях буржуазных военных романистов «народ» упоминается лишь в качестве неразмышляющих, послушных воле своих господ пешек, оболваненных армейской муштрой или обманутых шовинистической фашистской пропагандой. Солдаты у них не мыслят, а покорно выполняют волю своих генералов и готовы драться с кем угодно и где угодно во славу этих генералов и на благо капиталистов своего государства. Это — ложь, которой фашисты сознательно окружают вопрос о грядущем решающем столкновении двух миров — мира труда и мира капитала.
Понятно, что в условиях современной Западной Европы, где литература и пресса состоят на откупе у господствующих классов, не приходится и ожидать правды о предстоящей войне. Отдельные литераторы, которые находят в себе мужество эту правду говорить, или не могут найти для напечатания своих произведений типографии, или подвергаются травле фашиствующей критики. Тем более своевременно и необходимо советским писателям сказать эту правду, сказать ее во всеуслышание и особенно выразительно. Это наш долг перед Советской страной, перед нашим народом.
Тема эта очень трудна, как всякая большая и ответственная тема. Ник. Шпанов, один из первых советских писателей, взявшихся за это дело, не претендует на развернутый показ военных действий предстоящей войны. Он ограничился показом небольшого эпизода.
В ответ на нападение фашистской Германии наша замечательная авиация совершает глубокий рейд в тыл врага и бомбит его военно-промышленный центр. На этом частном событии, совсем не имеющем решающего значения для исхода всей борьбы, автор сосредотачивает внимание читателя. Читатель увидит несокрушимый подъем народного энтузиазма, патриотизм гражданского населения и бойцов Красной армии, замечательное искусство советских летчиков, высокую военную подготовку командиров Красной армии. Автор с большой любовью и теплотой показывает красных бойцов и командиров, их близость к народу, их неразрывную связь с массами.
В этой книге, впервые в военно-фантастическом романе, мы видим то, что известно нам, но на что так старательно закрывают глаза иностранные романисты: мы видим, что рабочие и крестьяне в зарубежных странах — на нашей стороне. Очень осторожно, с большим тактом и достаточной убедительностью показывает нам это Ник. Шпанов. И в этом — большая удача автора.
Книга Ник. Шпанова «Первый удар» — своевременная, полезная и нужная советскому читателю книга. Помимо своих художественных достоинств, она представляет еще особую ценность как книга, дающая большой материал для ознакомления широких масс читателей с боевыми действиями советской авиации в условиях предстоящей войны с фашистами.
Большая правдивость, теплота, с которой автор показывает своих героев — Сафара, Грозу и других, сделают их любимыми героями молодого читателя. Искусство, самоотверженность и воля к победе этих людей во имя великой нашей родины — образец для нашего бойца.
В остальном читатель сам будет судить о достоинствах и недостатках «Первого удара».
Дмитрий Быков. Свежесть. Николай Шпанов и его вера
Про Шпанова современный читатель в лучшем случае знает одну апокрифическую историю, хотя она, в сущности, не про него, а про отважную Александру Бруштейн, автора трилогии «Дорога уходит в даль», на которой росли многие славные дети. На обсуждении какого-то из ксенофобских, густопсово-изоляционистских шпановских романов — то ли «Ураган», то ли «Поджигатели», — Бруштейн рассказала притчу из своего виленского детства. Дети лепят костел из навоза, мимо идет ксендз. «Ах, какие хорошие, набожные ребятишки! А ксендз в этом костеле будет?» — «Если говна хватит, то будет», — отвечают юные наглецы. «Так вот, товарищи, — закончила Бруштейн, — в романе товарища Шпанова говна хватило на все!»
И это очень хорошо и правильно, как говорил Зощенко; и если бы мы обсуждали творчество данного автора на кухне шестидесятых или даже на оттепельном писательском собрании, мы вряд ли отклонились бы от подобного тона. Вспомнили бы еще эпиграмму «Писатель Николай ШпанОв трофейных уважал штанОв и толстых сочинял ромАнов для пополнения кармАнов». Младшие современники Шпанова, вынужденно росшие на его сочинениях, навеки сохранили в памяти перлы его стиля. Друг мой и наставник М. И. Веллер, будучи спрошен о своих детских впечатлениях от беллетристики данного автора, немедленно процитировал: «Сафар был страстно влюблен в свой бомбардировщик, но не был слепым его поклонником».
— Это было так плохо?
— Почему плохо, — раздумчиво проговорил Веллер. — Это было вообще никак.
Но у нас удивительное время, друзья. Оно заставляет переоценить и познать в сравнении даже те вещи, до которых в советские времена у большинства из нас попросту не дошли бы руки. Если недавно проанализированные нами «Бруски» Панферова представляли и этнографический, и психологический интерес, — Шпанов скорее замечателен как лишнее доказательство типологичности российской истории, у него в этом спектакле необходимая и важная роль, которую сегодня с переменным успехом играют так называемые «Воины креатива», неприличная Юденич с золоченой «Нефтью» да еще отчасти Глуховский. Это они поставляют на рынок многологии о том, как коварная закулиса окружает Россию, плетет заговоры, отбирает сырье и растлевает граждан. Правда, раньше упор делался-таки на граждан, а не на сырьё. Граждане считались (и были!) более ценным ресурсом, вот их и вербовали без устали — то стриптизом, то попойками, то — в общении с творческими работниками либо микробиологами — обещанием небывалых свобод. Они сначала поддавались, но всегда успевали опомниться. Как бы то ни было, мобилизационная литература существовала и цвела, как всегда она цветет во время заморозков, — но по крайней мере делалась качественно, на чистом сливочном масле. Именно поэтому я обращаюсь сегодня к опыту Шпанова: он явственно высвечивает причину неудач нынешних продолжателей изоляционистской традиции, старательно ваяющих антиутопии о будущих войнах. «Воинам креатива», кто бы ни скрывался под этим мужественным псевдонимом, до Шпанова — как народному кумиру Малахову до народного кумира Чкалова. Так что прошу рассматривать настоящий текст как добрый совет, посильную попытку поставить на крыло новую русскую агитпрозу.
Оговорюсь сразу: Шпанов никогда и никаким боком не прозаик. Он и не претендовал. Чтение его литературы — занятие исключительно для историка либо филолога: читателей-добровольцев сегодня вряд ли сыщешь, даром что, в отличие от современников-соцреалистов, этот приключенец переиздан в 2006 и 2008 годах, как раз «Первый удар», дебютное и самое нашумевшее его творение[295]. Однако поскольку Шкловский заметил когда-то, что всех нас научили отлично разбираться во вкусовых градациях ботиночных шнурков, — заметим, что свои градации есть и тут. Агитационная литература бывает первоклассной, как у Маяковского, второсортной, как у Шпанова, или позорной, как у его нынешних наследников. Чтение Шпанова — не самое духоподъемное занятие, особенно если речь идет о его послевоенном политическом романе «Поджигатели». Но от некоторых страниц Шпанова, в особенности от «Первого удара» или «Старой тетради», где он рассказывает о вымышленном знаменитом путешественнике, веет какой-то добротной свежестью, хотя современникам все это могло казаться тухлятиной. Как ни странно, в иных своих сочинениях — преимущественно аполитичных, случались у него и такие, — Шпанов становится похож на Каверина времен «Двух капитанов»: есть у него эта совершенно ныне забытая романтика полярных перелетов, путешествий, отважных покорителей безлюдных пространств и т. д. Мы представляем тридцатые годы царством страха, и так оно и было, — но всякая насыщенная эпоха многокрасочна: наличествовала и эта краска — юные запойные читатели, конструкторы самодельных приемников, отмечавшие по карте маршруты челюскинского и папанинского дрейфа; героями этой эпохи были не только Ворошилов и Вышинский, но и Шмидт, и Кренкель, и Ляпидевский. Шпанов ведь не кремлевский соловей, не бард генштаба: он романтизирует то, что достойно романтизации. И оттого даже в насквозь идеологизированном, шапкозакидательском «Первом ударе» есть прелестные куски — взять хоть сцену, в которой майор Гроза устанавливает рекорд высоты в 16 300 метров. А он слишком туго затянул ремень комбинезона на ноге, и на высоте ногу перехватывает мучительной болью. Попутно мы узнаем, что на больших высотах любой физический дискомфорт воспринимается стократно острей, а также получаем краткую популярную лекцию о том, как максимально облегчить самолет для набора рекордной высоты. Короче, человек знал свое дело — и руководствовался не только жаждой выслужиться, но и вполне искренней любовью к авиации. В лучших своих текстах Шпанов похож на Ефремова — и единственный женский образ в «Первом ударе», статная красавица-сибирячка Олеся Богульная, напоминает женщин из «Лезвия бритвы»: очень сильная, очень здоровая, очень чистая — и стеснительная, разумеется; богатырша, «коваль в юбке».
Шпанов родился в Приморском крае 22 июня 1896 года. Добровольцем пошел на фронт Первой мировой, окончил воздухоплавательную школу, после революции немедленно взял сторону большевиков, добровольцем же вступил в Красную армию, после Гражданской редактировал журналы «Вестник воздушного флота», «Техника воздушного флота» и «Самолет». Написал учебник для летных училищ и монографию об авиационных моторах. Дебютировал в литературе повестью «Лед и фраки»[296], сочетавшей крайнюю политизированность с увлекательностью и подлинным исследовательским азартом: материал для нее он собрал, отправившись на «Красине» спасать Нобиле и его дирижабль «Италия» в качестве корреспондента «Известий». «Первый удар», называвшийся вначале «Двенадцать часов войны», был сочинен десять лет спустя, в 1938 году, и отвергнут всеми издательствами по причине литературной беспомощности. Впрочем, мы знаем, что литературная беспомощность никогда не мешала советским классикам, и более того — рассматривалась как преимущество; дело было в политической неопределенности. У Шпанова явно воевали с фашистами, с немцами, а окончательной ссоры с ними не произошло: конечно, в тридцать восьмом допустить договор о ненападении и дружбе мало кто мог, отсюда и почти всеобщий шок, о котором вспоминают многие, от того же Симонова до Эренбурга; однако брать на себя ответственность — публиковать сценарий воздушной войны с наиболее вероятным противником — никто не рвался. Похвальную храбрость проявил один Всеволод Вишневский — он всю вторую половину тридцатых неустанно твердил о близости грандиозной войны, которая сотрет в пыль Польшу и уничтожит десятки европейских городов. Советская победа не вызывала у Вишневского сомнений, но воевать, предсказывал он, придется долго. Желающих проследить историю публикации, согласования и раздувания «Первого удара» отсылаю к информативной и дотошной статье Василия Токарева «Советская военная утопия кануна Второй мировой».
Интересные соображения на эту же тему публиковал в разное время (прежде всего в статьях о Гайдаре) киновед и культуролог Евгений Марголит: всеобщий милитаристский психоз в его трактовке предстает единственной возможностью разрядить невыносимое напряжение, копящееся в воздухе, снять все противоречия, оправдать любой террор. Война была необходима, входила непременной частью во всю советскую мифологию тридцатых, — вопрос заключался лишь в том, кто ее убедительнее вообразит и представит более лестную для Отечества версию. Трагифарс состоит в том, что Сталин обожал фильм «Если завтра война» (тоже 1938-й) и регулярно смотрел его… во время войны! Нет, прикиньте: все уже случилось, причем совершенно не так, как предсказывала картина Дзигана (по сценарию, между прочим, Светлова), — а он мало того что регулярно пересматривает эту квазидокументальную агитационную ленту, а еще и дает ей в 1941 году премию своего имени, второй степени! Понятно, что ход пропагандистский, — значит, и впрямь велика наша мощь, и мы это подтверждаем, не наказывать же теперь тех, кто давал шапкозакидательские прогнозы, — но картину-то он смотрел не принародно, на даче, для себя. Стало быть, она его вдохновляла и успокаивала, что и требовалось. И чего не отнять у советского предвоенного искусства — так это чувства спокойствия и силы; шпановское сочинение — не исключение. У него там советские истребители встречают немецких в воздухе ровно через три минуты после того, как те пересекли нашу границу 18 августа тысяча девятьсот тридцать будущего года, — а потом, обратив их в бегство, стремительно раздалбывают и всю вражескую территорию. Разумеется, вся советская предвоенная мифология строилась на западной провокации — на которую мы отвечаем «малой кровью, могучим ударом»: все точно по Суворову, лишний аргумент в его копилку.
Есть один занятный нюанс во всех этих советских агитках, своеобразная экстраполяция, пока никем не отмеченная. Почти все, начиная с Радека и кончая нашим Шпановым, были убеждены, что простые люди Германии не захотят войны и быстренько начнут разваливать тыл. Степень зомбированности немцев в СССР явно недооценивали, искренне уповая на восстание германского пролетариата, не желающего воевать с первой страной победившей революции; а между тем немецкий пролетариат пер и пер на Россию, даже не думая протестовать. В России между идеологией и убеждениями масс всегда есть значительный зазор, подушка безопасности, здесь никто никогда вполне не верит тому, что официально сообщается. Такого же поведения россияне справедливо ожидают и от немцев, но в Германии процент людей, убежденных в святости нацизма, оказался печально высок, а степень иммунитета к тоталитарным гипнозам — в разы ниже, чем в России.
Россия никогда не была вполне коммунистической, даже в годы большого террора, — но Германия была нацистской, ничего не поделаешь. Шпанов предполагал: «Первые же разрывы советских бомб подтвердили со всей очевидностью тяжелый для германского командования недостаток технических войск. Слишком многое зависело от людей, обладающих умелыми и грубыми руками, слишком многое господа офицеры не умели делать сами. Если в пехоте солдат, попавший в бой, под страхом наведенных на него с тыла пулеметов полевой жандармерии, волей-неволей должен идти вперед, стрелять, колоть и умирать за тех, кому он хотел бы всадить в живот свой штык, то здесь, в авиации, где нужны прежде всего умелые руки ремесленника и сметка мастерового, пулеметом не поможешь. Увы, это было слишком ясно и самим офицерам». Первая составляющая утопии вполне убедительна — русские асы отлично владеют собой, машиной и всей полнотой информации; но вторая — мы победим при мощной поддержке германского пролетариата — наводит на мысль, что уж лучше бы он летал.
Когда Шпанов отвлекается от авиации на личную жизнь героев, пейзажи и громкую идеологию, — видно, как ему все это скучно. Зато когда речь заходит о ТТХ (тактико-технических характеристиках), скорости, высоте полета, — он в своей стихии, и в стиле его, нарочито стертом, появляется даже нечто поэтическое. В описаниях отрицательных героев он явно наследует Жюлю Верну — все они сплошь аристократы и развратники, не умеющие ничего спланировать на сутки вперед. Наши же необыкновенно четки, быстры и деловиты — новый, не являвшийся прежде образ «массового человека», весьма показательная эволюция от рохли и мечтателя к железному, все умеющему конструктивисту. И некие черты этого нового облика были реальны. Скажем, вышеупомянутый азарт, жажда сделать невозможное и явить его миру, а главное — все та же свежесть, восторг первопроходца, зашедшего туда, где никто еще не бывал! Фашизм опирался на архаику, на подвиги дедов, искал идеала в прошлом, — но первопроходчество, в том числе и социальное, бредит только будущим, и в этой модернистской ориентации — главное различие между двумя тоталитарными режимами, различие, которого не чувствуют люди с отбитым обонянием. Они ходят на выставку «Москва — Берлин», любуются тяжеловесными спортивными Брунгильдами и кричат об эстетических сходствах; но стоит им сравнить тевтонскую прозу с романами Шпанова (хотя бы роман Роберта Кнауха под псевдонимом «майор Гельдерс» «Разрушение Парижа», демонстративно переведенный и выпущенный в СССР, — с тем же «Первым ударом»), и все интонационные, фабульные и эмоциональные различия сделаются наглядны. И это уже не градация во вкусовых качествах ботиночных шнурков, а полярность самой ориентации: от фашистской утопии, равно как и от нынешних «суверенных» потуг, несет отборной тухлятиной, а утопии времен советского проекта — от «Иприта» того же Шкловского с Ивановым до «Аэлиты», от «Звезды КЭЦ» Александра Беляева до «Глубинного пути» Николая Трублаини — веют свежестью, ничего не поделаешь. Хорошие люди с правильными ценностями, с верой в разум и в необходимость человеческого отношения к людям, идут, летят, плывут и растут в том направлении, где никто еще не бывал. И этого озона ничем не отобьешь — сколько бы ерунды ни написал Шпанов после войны, когда проект начал выдыхаться. Ведь в «Первом ударе» нет ксенофобии, вот в чем дело: в военном романе — и нет! Потому что это роман о ХОРОШИХ немцах, свергающих собственный режим, и о том, как русские побеждают Германию В СОЮЗЕ С НЕМЦАМИ. Идиотская вера, но трогательная. А вот в поздних сочинениях Шпанова, чуткого к воздуху времени, повеяло как раз архаикой и — более того — сусальностью.
По Шпанову наглядно можно судить об этапах перерождения советского проекта — от его раннего конструктивистского модернизма в поздний квасной пафос, от интернационализма к синдрому осажденной крепости, от оптимизма в отношении человеческой природы (в том числе и германского пролетариата) — к мрачному мироощущению, заполнявшему мир «Заговорщиками», «Поджигателями» и «Ураганами». Отдыхал он душою только на стилизациях в духе «Старой тетради», хотя и там подхалтуривал, ибо многое тырил, скажем, у Эдгара По. Сравните то, что писал Шпанов до и во время войны, с тем, что он ваял после, — и причины советской катастрофы станут вам очевидны. Но и с поздними его сочинениями «Воинов креатива» и «Американское сало» не сравнить: Шпанов вызывает чувство горечи, а его нынешние аналоги — чувство гадливости. Почему бы?
А потому, что Шпанов верил в то, что писал. Это и есть чистое сливочное масло пропаганды: главной особенностью так называемого суверенного дискурса является не экспертная, а экспортная его природа. То есть ориентация на другого потребителя — заграничного ли, отечественного ли, живущего этажом ниже. Сами хозяева дискурса не верят ни одному своему слову и даже подмигивают тем, кто кажется им «своими»: ну вы же видите.
А Шпанов — верил. Может быть, потому, что он был не такой умный, а может быть, потому, что слова хозяев дискурса не так расходились с делами, и дети главных идеологов ксенофобии не обучались за границей, и заграничных вкладов у них тоже не было. Есть только один рецепт качественной агитлитературы: ты должен хотеть жить в мире, который рисуешь в качестве положительного образца, и верить в собственные слова. Это, кстати, касается в первую очередь утопии Стругацких, которые сформировались под прямым влиянием раннесоветского утопизма. Позднесоветские времена были в основном отмечены уже антиутопиями о холодных противостояниях, осадах и подкупах; апофеозом этой белиберды стало кочетовское «Чего же ты хочешь?», роман во многих отношениях фантастический, в том числе фантастически смешной. Символично, что раннесоветская утопия была о страшной войне, а поздние апокалиптические сочинения — о мире; почувствуйте разницу самого качества жизни. Впрочем, это отчасти и возрастное: молодость сильна и бесстрашна — старость слабеет и всего боится, кругом враги, не вылезешь из норы своей коммунальной, чужие дети хамят, соседка нарочно рассыпает по кухне свои крашеные волосы…
Современная российская пропаганда, мягкообложечная, крикливая и напыщенно-наглая, соотносится с прозой Шпанова примерно как мир Саракша с миром Полдня. Мир Полдня — особенно у поздних Стругацких — тоже не рай, там возрастает роль Комкона (организации с прозрачными прототипами) и все очевидней становится расслоение на людей и люденов, — но это все-таки не Саракш. Не Саракш.
И. Щербина. Послесловие к роману В. Владко «Аэроторпеды возвращаются назад»
Капиталистический мир готовит новую империалистическую войну.
Мировой экономический кризис за 5 лет расшатал капиталистическую систему, неслыханно обострил классовую борьбу внутри капиталистических стран и противоречия между капиталистическими странами.
«Чрезвычайная напряженность и внутренних классовых противоречий в капиталистических странах и международных антагонизмов свидетельствуют о такой зрелости объективных предпосылок революционного кризиса, что в настоящее время мир уже вплотную подходит к новому туру революций и войн» (
События последнего времени вполне подтвердили правдивость этого вывода Коминтерна. Борьба пролетариата Австрии, Франции, Англии и других стран против фашизма наглядно показала, что «идея штурма зреет в сознании масс»[297], что классовые противоречия внутри капиталистических стран неслыханно обострились. И поэтому неудивительно, что в поисках выхода из нынешнего состояния капиталистический мир усиленно готовит империалистическую войну. Вопрос о переделе мира, об усмирении тыла жестокими мерами военного времени стоит перед империалистами, как первоочередной вопрос.
«Усиление борьбы за внешние рынки, уничтожение последних остатков свободной торговли, запретительные таможенные пошлины, торговая война, война валют, демпинг и многие другие аналогичные мероприятия, демонстрирующие крайний национализм в экономической политике, обострили до крайности отношения между странами, создали почву для военных столкновений и поставили на очередь войну, как средство нового передела мира и сфер влияния в пользу более сильных государств…
Опять, как и в 1914 году, на первый план выдвигаются партии воинствующего империализма, партии войны и реванша. Дело явным образом идет к новой войне» (
Фашизм и война — вот пути, которые, по мнению буржуазии, позволят капиталистическому миру выйти из экономического кризиса.
Безумный террор, беспощадная борьба с революционным движением, грабеж трудящихся, невиданный рост вооружений, — таковы практические пути осуществления современной политики империалистов.
Но если буржуазия избирает путь войны и фашизм, то пролетариат становится на путь пролетарской революции.
«Пролетариат не хочет диктатуры буржуазии ни в форме фашизма, ни в форме буржуазной демократии. Или диктатура пролетариата, или диктатура буржуазии, — так поставила вопрос история» (
Революционное движение в ряде стран, на ряде участков пока слабее, чем объединенные силы реакции. Но революционное сознание масс растет и, несмотря на стремление социал-фашистов сдержать революционное движение, оно с каждым днем усиливается.
Основной лозунг, которым руководствуется пролетариат всего мира — это лозунг борьбы за советскую власть, за свержение капитализма и установление пролетарской диктатуры.
Гигантские успехи социалистического строительства СССР в условиях голода, безработицы, обнищания трудящихся масс в капиталистических странах с особой силой и убедительностью доказывают превосходство социалистической системы над капиталистической. Наша страна каждым своим успехом революционизирует трудящихся всего мира, показывает пути, которыми они должны идти, чтобы навсегда избавиться от капиталистического ига.
В 1933 году промышленность основных капиталистических стран стала понемногу оправляться и подниматься. Это следствие усиления эксплуатации рабочих, следствие ограбления крестьянства, колоний и экономически слабых стран, следствие разворачивания военной промышленности, на развитие которой капиталистические страны бросают огромные средства. Это отнюдь не означает возможности наступающего подъема промышленности в капиталистических странах.
«Очевидно, что мы имеем дело с переходом от точки наибольшего упадка промышленности, от точки наибольшей глубины промышленного кризиса — к депрессии, но к депрессии не обычной, а к депрессии особого рода, которая не ведет к новому подъему и расцвету промышленности, но и не возвращает ее к точке наибольшего упадка» (
Итак, современное состояние капитализма особенно ярко доказывает всю его расхлябанность, гниль.
А между тем неслыханными темпами растет отечество трудящихся всего мира — СССР.
Руководимая коммунистической партией и ее ленинским ЦК во главе с величайшим человеком современности, великим вождем партии и мирового пролетариата т. Сталиным, наша страна добилась небывалых успехов на всех участках социалистического строительства. В нашей стране социалистический строй является теперь безраздельно-господствующей и единственно-управляющей силой во всем нашем народном хозяйстве. Наша страна, из отсталой в техническом и экономическом отношении, окончательно превратилась в страну передовой техники, «страна наша стала прочно и окончательно индустриальной страной» (
СССР — страна большой, технически передовой промышленности, которая является материальной базой социализма, основой реконструкции целого народного хозяйства.
Большевистская партия организовала одну из самых ярких побед первой пятилетки — победу колхозного строя в деревне. Многомиллионные массы крестьянства, руководимые пролетариатом и его партией, прочно стали на путь социализма. На основе сплошной коллективизации разгромлено кулачество, остатки которого мы добиваем окончательно.
Только в Советском Союзе «уверенно и радостно смотрит каждый рабочий и колхозник на свое будущее, предъявляя все более повышенные требования к знанию и культуре» (
Среди капиталистических стран, «среди этих бушующих волн экономических потрясений и военно-политических катастроф СССР стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистического строительства и борьбы за сохранение мира. Если там, в капиталистических странах, все еще бушует экономический кризис, то в СССР продолжается подъем как в области промышленности, так и в области сельского хозяйства. Если там, в капиталистических странах, идет лихорадочная подготовка к новой войне для нового передела мира и сфер влияния, то СССР продолжает систематическую упорную борьбу против угрозы войны и за мир, причем нельзя сказать, чтобы усилия СССР в этой области не имели никакого успеха» (
Наши успехи социалистического строительства, революционизирующая роль СССР для трудящихся всего мира не могут не вызвать дикой ярости у капиталистических хищников. Готовя новую империалистическую войну, мировая буржуазия прежде всего прилагает все силы к тому, чтобы организовать контрреволюционный поход на Советский Союз. Шумные речи Розенбергов, суета российских и украинских белогвардейцев за рубежом, провокация японского империализма — все это достаточно ярко свидетельствует о необходимости быть всегда наготове, о необходимости укреплять и повышать обороноспособность СССР.
Огромную роль в деле подготовки нашей страны к обороне должна играть художественная литература. Одна из важнейших ее задач — раскрыть тайну войны, показать характер и особенности будущей войны, мобилизовать трудящихся на большевистское освоение боевой техники, которой оснастила Красную армию наша социалистическая промышленность.
К большому сожалению, о предстоящей войне в нашей советской литературе почти ничего не написано. «Война» Тихонова — только начало обработки этой огромной, слишком серьезной и важной темы. Поэтому нужно особенно приветствовать новое произведение тов. Владко «Аэроторпеды возвращаются назад». Писателю удалось глубоко и художественно убедительно показать особенности будущей войны, как войны техники и вместе с тем дать острый ответ теориям Фулера и других сторонников «войны машин» без массовой армии. Писатель совершенно правдиво показал, что воюют люди, и не только сидящие в танках или самолетах, но и те, кто изготовляет танки и самолеты. Проблема взаимоотношений армии и тыла показана тов. Владко достаточно умело и убедительно.
Писатель не запугивает читателя мощной техникой империалистических армий, но, вполне трезво и правдиво освещая лихорадочные приготовления капиталистического мира к войне, рост вооружений империалистов, вместе с тем противопоставляет их силе — революционные силы и могущество техники нашей рабоче-крестьянской Красной армии.
«Аэроторпеды возвращаются назад» — произведение, интересное не только тем, что в нем ставятся весьма актуальные вопросы современности. Писатель решает их по-новому, художественно оформив богатейший публицистический материал о будущей империалистической войне и подготовке контрреволюционного нападения на СССР.
«Аэроторпеды возвращаются назад» — произведение, насыщенное нашей большевистской правдой о классовой борьбе, о том, что для трудящихся капиталистических стран существует единственный выход из неволи — это путь непримиримой борьбы, путь превращения империалистической войны в войну гражданскую.
Новое произведение тов. Владко — серьезный и ценный вклад в советскую художественную литературу, хоть оно имеет и немало недостатков, о которых, как и о положительных чертах, необходимо знать читателю. Основное упущение — недостаточно глубокое отражение классового расслоения, которое происходит и будет происходить в капиталистических странах в результате империалистической войны, недостаточно яркий показ роста революционного движения, борьбы коммунистических партий за вызревание в сознании масс идеи штурма.
Писатель не нашел также нужных красок для отображения идейной большевистской вооруженности Красной армии, для показа ее героических бойцов и командиров, руководимых коммунистической партией и ее ленинским ЦК.
Есть в романе художественные срывы (сухая, иногда публицистическая речь, неудачная обрисовка некоторых персонажей романа и т. д.).
Недостатки романа серьезны. Но они не снимают общей оценки произведения тов. Владко, как произведения нужного и ценного.
Можно только пожелать, чтобы, переиздавая роман, писатель еще поработал над ним.
Михаил Фоменко. Возвращение «Аэроторпед»
«Искусство всегда прокладывало дорогу громыхающей колеснице милитаризма. Наш лозунг военизации литературы не является поэтому чем-то новым и неожиданным <…> Мы имеем все основания рассчитывать на быстрое отражение будущей войны в творчестве наших писателей, на то, что наша художественная литература не будет регистратором прошедших событий, но непосредственным активным участником военных столкновений…»
Так писал в 1930 г. один из организаторов и идеолог ЛОКАФ, критик Н. Свирин[298]. Однако фантастика не спешила откликаться на призывы зачинателей советской «оборонной» литературы. Правда, в том же 1930 г. в журнале
И в самом кошмарном футурологическом сне, должно быть, будущий классик украинской и советской фантастики не сумел бы предугадать фантастическую судьбу своего творения. Начато оно было, судя по всему, в 1932 или в первые месяцы 1933 г. Уже в № 3 журнала
Новая научно-фантастическая повесть «Аэроторпеды возвращаются назад», над которой работает сейчас В. Владко, посвящена теме будущей войны мирового капитализма против СССР. Отрывок, который мы помещаем здесь, описывает один из эпизодов этой войны — контрнаступление частей Красной армии против врага. Полностью, отдельной книгой, повесть будет напечатана издательством «Молодой большевик».
На протяжении 1933 г. Владко опубликовал еще два отрывка из книги —
Владко, как видно, сильно спешил и одновременно расширял свое сочинение — уж очень хотелось ему стать автором первого в советской литературе полномасштабного фантастического произведения о будущей войне (повестушки предшественников — не в счет). Следы этой спешки видны и в стилистически стертом, изобилующем назойливыми повторами тексте, и в местами механической компоновке отдельных рассказов-главок, и в подозрительной забывчивости фантаста, у которого война начинается то в апреле, то в июне, а условные «Герлин» и «Лондр» порой становятся Берлином и Лондоном. Но в издательстве «Молодой большевик» повесть, довольно искусственно растянутая до размеров романа, так и не вышла. Вместо этого Аэроторпеды возвращаются назад принял к изданию харьковско-одесский «Дитвидав», где книга была подписана к печати 5 августа 1934 г. Читателей ждал феерический роман.
Новоиспеченный лейтенант Дик Гордон, изобретатель небывалых «прыгающих» танков, и его лучший друг Джонни Уолтерс начинают работать в легендарном институте профессора Мориса Ренуара, создателя новых видов оружия. Тем временем советские пограничники расстреливают на Черном море лодку с иностранными туристами, нелегально плывущими из Батуми в Турцию. Воспользовавшись этим смехотворным предлогом («туристы», как выясняется позднее, были шпионами), коалиция капиталистических Заинтересованных Держав, куда входят Великосаксия, Швабия и Остерия — то есть прозрачно «зашифрованные» Великобритания, Германия и Италия — выдвигает СССР заранее неприемлемый ультиматум, а затем внезапно нападает на Страну Советов. Возглавляет нападение Ренуар, оказавшийся не только профессором, но также генералом, главным архитектором военной кампании и по совместительству главой могущественной фашистской «Лиги защиты морали», борющейся с распространением коммунизма. Особые надежды Ренуар возлагает на созданные им радиоуправляемые аэроторпеды, «начиненные сильнейшими взрывчатыми веществами или термитной массой», которые должны разрушить Москву и Ленинград.
Однако значительную часть громадной эскадрильи Ренуара губит советская электрическая завеса («Они применили метод ионизации воздуха с помощью ультракоротких волн и насытили лучи излучателей-прожекторов электроэнергией высокого напряжения»). Оставшиеся без управления аэроторпеды возвращаются домой и взрываются где-то на вражеской территории. Захлебывается и одновременно начатое на западной границе наземное наступление. С помощью «прыгающих» танков и чрезвычайно ядовитого нового газа «кольрита» войскам коалиции удается продвинуться на 16 км в глубь советской территории, но затем Красная армия высаживает десант (включая падающие с самолетов танки) и отрезает прорвавшиеся части. Поход гигантской великосакской эскадры на Ленинград заканчивается бесславной гибелью всех кораблей от взрывов автоматических советских торпед в водах Финского залива. Терпит крах новая попытка наземного наступления: советские эскадрильи окружают наступающие части непроницаемой дымовой завесой и затем спокойно уничтожают их с воздуха. Красная армия контратакует и закрепляется на вражеской территории.
Активная советская радиопропаганда, подпольные коммунистические газеты, агитаторы и листовки разлагают капиталистический тыл. В странах Европы начинается революционное брожение, забастовки рабочих, требующих прекращения войны, саботаж; сомнения охватывают солдат и офицеров на фронте, сомневаются в осмысленности войны Гордон и Уолтерс. Новой эскадрилье Ренуара удается прорваться в воздушное пространство СССР со стороны плохо защищенных границ с Прибалтикой и даже разбомбить металлургический завод, но самолеты и аэроторпеды натыкаются на «электрические волны, влияющие на сердце наших моторов — динамо» и падают в чистом поле.
В войну вступает Желтая империя (Япония), которая намерена образовать марионеточное государство на Камчатке и захватить все советское тихоокеанское побережье; мощная эскадра высаживает десант во Владивостоке. С Желтой империей Советский Союз расправляется быстро: маневренные истребители уничтожают бомбовозы, танки останавливает очередная электрическая завеса («От антенн текли к нам волны электрических лучей; они останавливали работу магнето в моторах»), корабли эскадры топят советские торпедные глиссеры. Советские бобмардировщики разрушают военные объекты империи, причем атака их совпадает с чудовищным землетрясением.
На европейском фронте Красная армия продолжает теснить войска коалиции, применяя самые изобретательные методы. Ловкие ворошиловские стрелки-снайперы прячутся в фальшивом трупе убитой лошади и парализуют пулеметные гнезда; зеркальные щиты скрывают передвижения войск; над целым участком фронта красноармейцы возводят его макет, а реки форсируют с помощью «жидкой углекислоты», которая подается по трубам и образует ледяную корку. Заинтересованные Державы в отчаянии решаются развязать бактериологическую войну и направляют на Советский Союз аэроторпеды, начиненные культурой гриппа. Но начавшаяся было эпидемия быстро перекидывается на войска коалиции, а ответный удар советских стратосферных бомбардировщиков стирает с лица земли военные заводы Швабии.
В тылу капиталистов воцаряется паника, биржи закрываются, богачи покидают Европу. В Швабии начинается социалистическая революция и гражданская война. Коалиционная армия разваливается, восстания вспыхивают даже в фашистских заградительных полках, многие полки во главе с офицерами, авиаэскадрильи и морские эскадры переходят на сторону красных и поворачивают штыки на классового врага. Последней надеждой коалиции становится решающее наступление. Накануне его Гордон и Уолтерс пересекают на «прыгающем» танке линию фронта и сдаются красноармейцам. Восставшие солдаты осаждают и берут штурмом штаб генерала Ренуара. Гибнут любимые ассистенты генерала — финн Райвола и выходец из семьи русских эмигрантов Гагарин; Ренуар стреляется. Толпа солдат на площади перед штабом восторженно приветствует огромный автожир с красной звездой и прилетевшего на нем советского главкома.
Стремление к идеологической выдержанности привело Владко к полной выхолощенности книги. Мир романа — унылый, одетый в защитный цвет мир мужчин, где нет ни семейных, ни любовных уз, нет женщин, нет материнской привязанности; это мир коллективного сиротства, где идеальным коллективным отцом выступает единственное «отечество мирового пролетариата», Советский Союз (черты эти в той или иной степени характерны для целого ряда произведений советской предвоенной фантастики, особенно «оборонной»). К роману вполне приложимы все те критические замечания, что высказывались в свое время в адрес
— Я стреляю так, чтобы не отставать от лучшего стрелка Красной армии, народного комиссара по военным делам товарища Ворошилова <…> Моя задача — всеми силами и средствами защищать мирный труд моих братьев и родителей, составляющих свободное население первой в мире социалистической страны, отечества всех пролетариев. Моя задача — выполнить свой долг, после чего, вернувшись домой, самому стать к станку и принять участие в общем мирной труде, который я защищал с винтовкой в руках.
Это — единственный сколько-нибудь подробно показанный в романе боец Красной армии: чем не робот из первой научно-фантастической повести Владко
Поделиться книгой: