Помоги проекту - поделись книгой:
Еще час у них ушел на то, чтобы спуститься к монастырю: одолеть крутой извилистый путь, продираясь сквозь джунгли и вдыхая их зеленый прелый аромат. Монахи приветствовали гостей, как героев, Кейда – как святого. Он изо всех сил пытался не замечать их обожания, смеяться вместе со всеми, разрядить обстановку и устранить дисбаланс сил.
Монахи разрешили искупаться в холодной горной речке. Как это было приятно!.. Затем им принесли чистую одежду и повели на кухню.
Кейд с радостью наблюдал за поварами, готовившими обед. Они чистили, резали, рубили, мешали, приправляли – под нексусом работалось легко и споро. Единый организм, шестирукий человек… нет, не просто человек. Нечто гораздо более совершенное.
Вот, подумал Кейд, вот на что способен нексус! Абсолютная координация. Высший порядок. Симфония разума.
Логичная ступень эволюции человеческого вида. Благодаря нексусу люди добились того, чего не смогли добиться с помощью запугивания и войн. Именно способность действовать и мыслить слаженно, действовать сообща, коллективно генерировать идеи и решения, недоступные одному человеку, даже самому гениальному, – вот в чем их главное преимущество. Нексус – лишь еще один шажок на пути развития человечества.
Для монахов нексус стал духовным инструментом. Он помогал уничтожить иллюзию обособленности, пронзить насквозь вуаль майи. Он позволял монахам – каждый из которых был частью одной разумной вселенной – забыть о порочном утверждении, что все они – отдельные личности, что каждый человек ограничен пределами физического тела. Объединив сознания, они вспомнили, что на самом деле образуют собой единое целое.
В хорошие дни Кейд почти им верил.
Подошел настоятель монастыря – невысокий морщинистый старик.
– Ваш визит – большая честь для нас, – сказал он с улыбкой, но тут же помрачнел: – Однако я должен сообщить дурные новости.
Волна скорби захлестнула собравшихся в комнате монахов. Внутри у Кейда что-то оборвалось. Повара перестали рубить и помешивать. Фенг неподвижно и молча смотрел на настоятеля.
– Монастырь в Банпонге уничтожен, – сказал настоятель. – Сожжен дотла. Братья приняли такое решение, чтобы не выдать вашим преследователям, куда вы направились.
Кейд потерял дар речи.
– Они… погибли?
– Смерть – не худшее из того, что может случиться с человеком, – ответил настоятель. – Ваша свобода для братьев важнее, чем собственная жизнь.
Кейд в ужасе опустил глаза на стол. Все погибли. От горя у него отнялся язык. Сидевший рядом Фенг кивнул, соглашаясь с настоятелем.
– Вам нельзя здесь оставаться, это опасно, – сказал настоятель. – Мы приготовили для вас машину. Монастырь в Аюн Па больше и расположен дальше от границы. Там безопасней.
Кейд поднял голову:
– А как же вы? Что будет со здешними монахами?
Настоятель улыбнулся:
– Я предпочитаю жить, если у меня есть выбор. Мы спрячемся, укроемся в джунглях. А сейчас надо пополнить запасы провизии и отправить вас в дорогу. Ваша жизнь бесценна. Уважьте тех, кто многим ради вас пожертвовал, – не попадитесь в руки к врагам.
Кейд его не слышал. Одна мысль билась в голове. УПВР. Это дело рук УПВР. Назначив вознаграждение за его поимку, они убили монахов. Все равно что сами спустили курок.
Черт.
3
Семейная идиллия
Начало октября
Сэм распрямила спину и потянулась. В руках у нее была лопата. Пот градом катился по лицу, пропитывая бандану, и затекал под респиратор, задерживающий CO2. Майка прилипла к телу. Это было чудесно. Пластиковые панели парника ловили и удерживали солнечное тепло. Специальные насосы, работавшие на солнечной энергии, брали из воздуха углекислый газ и подавали его внутрь, к растениям.
Сегодня Сэм собирала урожай генетически модицифированного древовидного алоэ. Этот специально выведенный сорт быстро рос в богатой углекислым газом среде. Мясистые зеленые листья были источником природных антибиотиков и ранозаживляющих веществ. Вся выручка с проданных алоэ шла на нужды приюта. Сэм окинула взглядом теплицу и десятки самых разных растений, маленьких химзаводов, каждое из которых давало богатый урожай на продажу.
Как странно жить в стране, где все эти технологии разрешены и считаются нормой жизни. Богатые страны могут позволить себе запретить биотехнологии. Бедные страны только ими и живут.
Сэм вдруг осеклась и засмеялась.
Абсурд какой-то. Восемь лет она была шпионом и солдатом, а теперь вот копается в земле.
Улыбка Сэм на секунду померкла. Ее наставник сейчас далеко, очень далеко. Считает ли он ее предательницей? А она сама кем себя считает?
Все меняется, однажды сказал ей Накамура. Если хочешь выжить, нужно быть гибким и уметь адаптироваться.
Затем она почувствовала рядом сознания детей, и все ее тревоги мгновенно исчезли. На лице вновь засияла улыбка. Сэм закончила работу, кое-как управилась с хлипким пластиковым переходным шлюзом и вышла на улицу. Из-за маленькой рощицы к ней бежали Кит и Сараи. Они держались за руки и весело смеялись в ярких солнечных лучах.
Семилетний Кит запрыгнул ей на руки. Его разум сверкал ярче солнца, и Сэм закружила мальчика в объятьях. Сараи с улыбкой наблюдала за ними. Ее глаза и мысли радостно блестели.
За ними шла Кхун Мэй. Хмурое лицо, нечитаемый разум. Старшая воспитательница приюта смотрела на Сэм с явным неодобрением. Еще бы: одета на западный манер, плечи голые, да к тому же без малейшего зазрения совести принимает наркотик.
Сэм не стала обращать на нее внимания. Она все кружила и кружила в воздухе маленького Кита, видя бесконечное кружение его глазами, чувствуя его радость, упоение юностью и жизнью среди таких же детей, как он сам.
На девять детей в приюте было три воспитателя и Джейк. Восемь детей – в возрасте от одного года до восьми – впервые столкнулись с нексусом в утробе матери, большинство – неоднократно. Когда мать начинает чувствовать сознание еще не родившегося ребенка, мало что может ее остановить: она хочет испытывать этот опыт снова и снова, прикасаться к недооформленным мыслям маленького существа, растущего у нее под сердцем.
Дети были волшебные, удивительные, ни на кого не похожие, сбивающие с толку. Большинство – с глубокими душевными травмами. Порой они испытывали ее терпение, ссорились друг с другом, бунтовали или просто упрямились. Но от них исходил свет – яркий, затмевающий собой все шрамы и боль. Они свободно владели нексусом – на уровне инстинктов. Сэм при всем желании не добилась бы такого результата. Чаще они общались друг с другом посредством мыслей, нежели слов: образы и идеи мелькали так быстро, что Сэм не успевала улавливать. И от них ничего нельзя было скрыть. Эти дети знали ее изнутри, как свои пять пальцев. От их прикосновений ее сознание воспаряло, озарялось всеми цветами радуги. Непередаваемое, упоительное чувство.
Совсем иначе сложилась судьба Сараи, девятого ребенка в приюте. В четырехлетнем возрасте она выпила жидкость из маминого пузырька с нексусом: мать и многочисленные «дяди» не раз делали это в ее присутствии. Наркотик закрепился у нее в мозгу прочно и навсегда, словно она испытала его действие еще в материнской утробе.
У Сараи было тяжелое детство, не дом – а притон, через который проходили сотни мужчин, за деньги эксплуатировавших тело и разум ее матери. Когда они спаривались, их сознания под нексусом вспыхивали острым наслаждением – а то и чем похуже. Не раз Сараи в ужасе лежала в темноте, чувствуя, как страшные люди жестоко обходятся с ее мамой, причиняют ей боль, чтобы самим ощутить всю палитру боли и унижения.
Сараи научилась блокировать их мысли.
Ей было девять, когда она впервые ошиблась, и мамин клиент ее заметил. Он потребовал подать ему и девчонку. Мама вышвырнула его из дома и громко закричала, привлекая внимание соседей. Те вышли, и он сбежал. На следующий день мама отвела Сараи в храм и попросила монахов помочь ее особенной дочке. Четыре месяца спустя девятилетняя Сараи приехала в Маэ-Донг и обрела здесь дом, уютный и безопасный. Нексусом она владела куда лучше, чем Сэм, но хуже, чем остальные дети, получившие наркотик в утробе матери.
Недавно Сараи исполнилось двенадцать, совсем скоро она превратится в девушку. Столько же было сестре Сэм, когда она… когда все пошло прахом в Юкка-Гроув.
Сараи была ее любимицей.
В первую же ночь Сэм познакомилась с самым младшим ребенком приюта. Настойчивые просьбы Джейка и энтузиазм старших детей в конечном итоге сломили сопротивление Кхун Мэй, и она позволила Сэм остаться на день-два. Эти день-два длились уже несколько месяцев.
Она проснулась среди ночи от безутешного детского плача. Младенец надрывался десять минут. Двадцать. Сорок. Наконец Сэм встала и тихонько двинулась по коридору на звук. В комнате стоял полумрак, но Сэм все прекрасно видела. Кхун Мэй со строгим лицом и Джейка, на руках которого плакал маленький – годовалый – Арун. Джейк прыгал на месте, пытаясь укачать ребенка. Рядом стояла Сараи. Крошечный разум Аруна оглушительно вопил, в нем царил хаос. Джейк и Сараи были в ужасе, они пытались внушить младенцу спокойствие и безмятежность, но усталость, напряжение и страх, что Арун никогда не уснет, брали свое.
Тихой плавной поступью Сэм вошла в комнату, напевая колыбельную, которую пела ей мама. Все удивленно обернулись. Кхун Мэй, Сараи, Джейк и даже маленький Арун.
Он все плакал. Она подошла ближе, он заглянул ей в глаза и потянулся к ней сперва ручками, а затем и всем дивным крошечным сознанием. Сэм взяла Аруна на руки, и очень быстро резкий плач сменился усталыми всхлипами. Малыш уснул. С того дня так и повелось: стоило Сэм взять его на руки и спеть ему мысленно колыбельную или помедитировать вместе с ним, как маленький Арун замолкал, успокаивался и засыпал, если ему пора было спать. В счастливые минуты бодрствования его уникальное, ни на что не похожее сознание сверкало всеми цветами радуги, полнилось движущимися фигурами и абстрактными формами. Вселенная сияла, когда Сэм смотрела на нее глазами Аруна.
А через призму ее разума маленький Арун, возможно, чуть лучше понимал окружающий мир.
– Его мама была героиновой наркоманкой, – рассказал Джейк в ту же ночь, когда они вышли в кухню. – Ширялась даже во время беременности. Поэтому он не умеет успокаиваться. Дофамин, серотонин, опиоиды – все его нейромедиаторные системы недоразвиты. Матери почти всех здешних детей принимали помимо нексуса и другие наркотики, но Аруну досталось по полной программе.
Джейк. Доктор Джейкоб Фостер, если быть точнее. Высокий и могучий, как дровосек. Под рыжеватой бородой – молодое и очень приятное лицо. По образованию он был детский психолог, три года назад защитил кандидатскую в Чикагском университете. В приюте он работал уже два года, получив грант от фонда «Майра» на изучение этих детей.
– Мама Аруна живет в деревне, – продолжал Джейк. – То есть жила. Сразу после родов она от него отказалась, а потом – через месяц – вдруг передумала. Явилась сюда со скандалом. Она была не в себе и не могла позаботиться о ребенке. К тому же он уже начал выстраивать связи с другими детьми. Мы его не отдали. Это подогрело недовольство местных, с которыми у нас и так были напряженные отношения.
– А где сейчас его мать? – спросила Сэм. Она вновь посадила свой разум на короткий поводок: слушала, но сама никаких сигналов не посылала.
– Умерла. От передозировки героином. Возможно, покончила с собой. Ее родственники утверждают, что это мы наколдовали. Скверное дело…
Джейк всегда был ласков и добр с детьми, всегда старался научить их чему-то новому. От его сознания исходила аура порядочности и честности. Любовь Джейка к детям выражалась не только в словах и поступках, но и ясно читалась в его мыслях. «Суни Мартин» ему нравилась, но он соблюдал почтительную дистанцию, уважая ее выбор: Сэм делилась всем с детьми и почти ничем – с единственным взрослым, в мозгу которого тоже был нексус.
Через месяц она с ним переспала. Он был красивый, умный и забавный, но покорила ее доброта Джейка. То, как бережно он вытаскивал занозу из пальца Сараи, с какой любовью в голосе и мыслях он рассказывал о родителях и младшем брате; его простодушное желание сделать мир лучше, мечта обзавестись собственной семьей и детьми.
Сэм поставила свои условия. Секс между ними будет происходить только по ее инициативе. Она – всегда сверху. И это просто секс, ничего больше.
Он принял почти все ее условия. Им было хорошо и легко вместе. Сэм нравились его прикосновения, нравилось чувствовать под собой его горячее тело, его страсть и наслаждение. После они лежали рядом, довольные и насытившиеся. Сэм уже с нетерпением ждала ночи – почти так же, как ждала дневного общения с детьми.
4
Перемены
17 октября, среда
Бобби свернулся калачиком на полу камеры, прижавшись лбом к прохладному бетону. У него был жар.
В голове вертелось одно и то же страшное кино.
Они с папой отправились в путешествие! На поезде! А потом мир сошел с ума и папа схватил его на руки и побежал и его ранили плохие люди было очень страшно папа упал вместе с Бобби и это было БОЛЬНО падать было БОЛЬНО но потом папе стало еще больнее когда эти… когда ПУЛИ разорвали ему грудь и папа стал такой холодный внутри а вокруг растекалась лужа…
И теперь у него в голове – там, где раньше был папа, – не было ничего, совсем ничего, пустота. Ему двенадцать лет, и у него больше нет папы.
Бобби заперли в маленькой комнатке а потом хотели перевезти в какое-то другое место но он стал КУСАТЬСЯ и БИТЬ их но они были слишком сильные они бросили его в плохую машину и отвезли в плохое место где какая-то тетка пыталась с ним поговорить и притворялась добренькой но он хотел только к папе и знал что она заодно с плохими а значит ОНА ТОЖЕ ПЛОХАЯ.
Он укусил ее в ЛИЦО и тогда его забрали и повезли в другое плохое место где врачи задавали ему вопросы и кололи его иголками и было БОЛЬНО поэтому он не давался и тогда они схватили его и держали и кололи и он РАЗОЗЛИЛСЯ а потом уснул и проспал очень долго а проснулся в ПЛОХОЙ МАШИНЕ похожей на клетку и руки у него были связаны как в кино папа не разрешал ему смотреть такие фильмы но он иногда подсматривал и теперь ему хотелось ПИНАТЬСЯ потому что руки были связаны но пинаться он не мог потому что сидел в клетке.
Его вытащили и повели в большое здание и он сопротивлялся но они были слишком сильные они УДАРИЛИ его и запихнули в лифт потом долго волокли по коридорам и наконец открыли дверь…
…тут он почувствовал у себя в голове кого-то другого. И еще кого-то. И еще. И потом еще.
Тогда все изменилось.
Ильяна Александер лежала на каталке, связанная по рукам и ногам, одна в стерильной белой комнате. В вену вливалось снотворное. Она устала. Долго ли она еще протянет? Что будет сегодня? Опять пытки водой? Сыворотка правды? Магнитно-резонансный детектор лжи?
Ильяна лежала и вспоминала рассказы отца про тайную полицию Пудовкина, камеры пыток, похищения людей, изощренные способы, практикуемые в современной России для выбивания правды из диссидентов. Словом, все, от чего ее семья бежала, когда ей было тринадцать.
Особенно ей запомнились слова отца-диссидента (его и самого однажды забирала полиция) про пытки. Все рано или поздно раскалываются. Все.
Острая боль взорвалась у нее в мозгу. Тысячи децибелов шума. Оглушительный рев и треск заполнили сознание. В нос ударил запах паленого. Боль прожгла насквозь каждую нервную клетку. Каждый мускул напрягся, она выгнулась и заорала.
ААААААААААААААААААААААА!
ААААААААААААААААААААААА!
ААААААААААААААААААААААА!
[щит зевса активирован]
Включились разработанные Ранганом защитные механизмы. Рев слегка утих, голова болела так, словно по ней долго били кувалдой, сердце бешено колотилось. Ильяна часто и мелко дышала.
Слезы потекли по ее лицу.
И тут рядом появились чужие сознания.
Три сознания. Ильяна открыла глаза: у каталки стояли две женщины и один мужчина в строгих костюмах, на шее – пропуски с логотипами государственных спецслужб.
Что-то новенькое. Такого еще не бывало.
Ильяна почувствовала мысли агентов, принявших нексус, заглянула в их суровые глаза… и тут они взялись за дело.
Накинулись на нее всем скопом.
Три сильных здоровых разума против ее измученного, одурманенного. Ее воля прогибалась и трещала по швам.
Рот открылся сам собой. В голове начали всплывать воспоминания о том полете, когда они с Кейдом и Ранганом лихорадочно создавали лазейки.
Перед мысленным взором замелькали структуры кодов. Рот вновь открылся. Их было трое. Вместе они сильнее, чем она.
Нет. Уловка. Этого они и добиваются.
Поделиться книгой: